Жанр: Детектив
Мастер
...олчал, диковато озираясь,
потом неожиданно зевнул, потом улыбнулся со злобой.
- Заточили все-таки, - сказал он, зевнул еще раз, неожиданно
прилег, голову положил на подушку, кулак по-детски под щеку,
забормотал уже сонным голосом, без злобы:- ну и очень хорошо...
Сами же за все и поплатитесь. Я предупредил, а там как хотите!
Меня же сейчас более всего интересует понтий пилат... Пилат...-
Тут он закрыл глаза.
- Ванна, сто семнадцатую отдельную и пост к нему, - распорядился
врач, надевая очки. Тут рюхин опять вздрогнул: бесшумно
открылись белые двери, за ними стал виден коридор, освещенный
синими ночными лампами. Из коридора выехала на резиновых
колесиках кушетка, на нее переложили затихшего Ивана, и он уехал
в коридор, и двери за ним замкнулись.
- Доктор, - шепотом спросил потрясенный рюхин, - он, значит,
действительно болен?
- О да, - ответил врач.
- А что же это такое с ним?- Робко спросил рюхин.
Усталый врач поглядел на рюхина и вяло ответил:
- двигательное и речевое возбуждение... Бредовые интерпретации...
Случай, по-видимому, сложный... Шизофрения, надо
полагать. А тут еще алкоголизм...
Рюхин ничего не понял из слов доктора, кроме того, что дела
Ивана николаевича, видно, плоховаты, вздохнул и спросил:
- а что это он все про какого-то консультанта говорит?
- Видел, наверно, кого-то, кто поразил его расстроенное
воображение. А может быть, галлюцинировал...
Через несколько минут грузовик уносил рюхина в Москву. Светало,
и свет еще не погашенных на шоссе фонарей был уже не нужен
и неприятен. Шофер злился на то, что пропала ночь, гнал
машину что есть сил, и ее заносило на поворотах.
Вот и лес отвалился, остался где-то сзади, и река ушла куда-то
в сторону, навстречу грузовику сыпалась разная разность:
какие-то заборы с караульными будками и штабеля дров, высоченные
столбы и какие-то мачты, а на мачтах нанизанные катушки,
груды щебня, земля, исполосованная каналами, - словом, чувствовалось,
что вот-вот она, Москва, тут же, вон за поворотом, и
сейчас навалится и охватит.
Рюхина трясло и швыряло, какой-то обрубок, на котором он
поместился, то и дело пытался выскользнуть из-под него. Ресторанные
полотенца, подброшенные уехавшими ранее в троллейбусе
милиционером и пантелеем, ездили по всей платформе. Рюхин пытался
было их собрать, но, прошипев почему-то со злобой: "Да ну
их к черту! Что я, в самом деле, как дурак верчусь?.."- Отшвырнул
их ногой и перестал на них глядеть.
Настроение духа у едущего было ужасно. Становилось ясным,
что посещение дома скорби оставило в нем тяжелейший след. Рюхин
старался понять, что его терзает. Коридор с синими лампами,
прилипший к памяти?Мысль о том, что худшего несчастья, чем лишение
разума, нет на свете? Да, да, конечно, и это. Но это- так
ведь, общая мысль. А вот есть что-то еще. Что же это? Обида,
вот что. Да, да, обидные слова, брошенные Бездомным прямо в
лицо. И горе не в том, что они обидные, а в том, что в них за-
ключается правда.
Поэт не глядел уже по сторонам, а, уставившись в грязный
трясущийся пол, стал что-то бормотать, ныть, глодая самого се-
бя.
Да, стихи... Ему- тридцать два года! В самом деле, что же
дальше?- И дальше он будет сочинять по нескольку стихотворений
в год.- До старости?- Да, до старости.- Что же принесут ему эти
стихотворения? Славу? "Какой вздор! Не обманывай-то хоть сам
себя. Никогда слава не придет к тому, кто сочиняет дурные сти-
хи. Отчего они дурные? Правду, правду сказал!- Безжалостно об-
ращался к самому себе рюхин, - не верю я ни во что из того, что
пишу!.."
Отравленный взрывом неврастении, поэт покачнулся, пол под
ним перестал трястись. Рюхин поднял голову и увидел, что они
уже в москве и, более того, что над москвой рассвет, что облако
подсвечено золотом, что грузовик его стоит, застрявши в колонне
других машин у поворота на бульвар, и что близехонько от него
стоит на постаменте металлический человек, чуть наклонив голо-
ву, и безразлично смотрит на бульвар.
Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту.
"Вот пример настоящей удачливости...- Тут рюхин встал во весь
рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на
никого не трогающего чугунного человека, - какой бы шаг он ни
сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, все шло ему на по-
льзу, все обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не по-
нимаю... Что-нибудь особенное есть в этих словах: "буря
мглою..."? Не понимаю!.. Повезло, повезло!- Вдруг ядовито за-
ключил рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся,
- стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и
обеспечил бессмертие..."
Колонна тронулась. Совершенно больной и даже постаревший
поэт не более чем через две минуты входил на веранду грибо-
едова. Она уже опустела. В углу допивала какая-то компания, и в
центре ее суетился знакомый конферансье в тюбетейке и с бокалом
"Абрау" в руке.
Рюхин, обремененный полотенцами, был встречен арчибальдом
арчибальдовичем очень приветливо и тотчас избавлен от проклятых
тряпок. Не будь рюхин так истерзан в клинике и на грузовике,
он, наверно, получил бы удовольствие, рассказывая о том, как
все было в лечебнице, и украшая этот рассказ выдуманными под-
робностями. Но сейчас ему было не до того, а кроме того, как ни
мало был наблюдателен рюхин, - теперь, после пытки в грузовике,
он впервые остро вгляделся в лицо пирата и понял, что тот хоть
и задает вопросы о бездомном, и даже восклицает "Ай-яй-яй!",
Но, по сути дела, совершенно равнодушен к судьбе бездомного и
ничуть его не жалеет. "И молодец! И правильно!"- С цинической,
самоуничтожающей злобой подумал рюхин и, оборвав рассказ о ши-
зофрении, попросил:
- арчибальд арчибальдович, водочки бы мне...
Пират сделал сочувствующее лицо, шепнул:
- понимаю... Сию минуту...- И махнул официанту.
Через четверть часа рюхин, в полном одиночестве, сидел,
скорчившись над рыбцом, пил рюмку за рюмкой, понимая и призна-
вая, что исправить в его жизни уже ничего нельзя, а можно толь-
ко забыть.
Поэт истратил свою ночь, пока другие пировали, и теперь
понимал, что вернуть ее нельзя. Стоило только поднять голову от
лампы вверх к небу, чтобы понять, что ночь пропала безвозврат-
но. Официанты, торопясь, срывали скатерти со столов. У котов,
шнырявших возле веранды, был утренний вид. На поэта неудержимо
наваливался день.
Глава 7
нехорошая квартирка
если бы в следующее утро степе лиходееву сказали бы так:
"Степа! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не встанешь!"-
Степа ответил бы томным, чуть слышным голосом: "Расстреливайте,
делайте со мною, что хотите, но я не встану".
Не то что встать, - ему казалось, что он не может открыть
глаз, потому что, если он только это сделает, сверкнет молния и
голову его тут же разнесет на куски. В этой голове гудел тяжелый
колокол, между глазными яблоками и закрытыми веками проплывали
коричневые пятна с огненно-зеленым ободком, и в довершение
всего тошнило, причем казалось, что тошнота эта связана со звуками
какого-то назойливого патефона.
Степа старался что-то припомнить, припоминалось только
одно- что, кажется, вчера и неизвестно где он стоял с салфеткой
в руке и пытался поцеловать какую-то даму, причем обещал ей,
что на другой день, и ровно в полдень, придет к ней в гости.
Дама от этого отказывалась, говоря: "Нет, нет, меня не будет
дома!"- А степа упорно настаивал на своем: "А я вот возьму да и
приду!"
Ни какая это была дама, ни который сейчас час, ни какое
число, ни какого месяца- степа решительно не знал и, что хуже
всего, не мог понять, где он находится. Он постарался выяснить
хотя бы последнее и для этого разлепил слипшиеся веки левого
глаза. В полутьме что-то тускло отсвечивало. Степа наконец
узнал трюмо и понял, что он лежит навзничь у себя на кровати,
то есть на бывшей ювелиршиной кровати, в спальне. Тут ему так
ударило в голову, что он закрыл глаз и застонал.
Об"Яснимся: степа лиходеев, директор театра варьете, очнулся
утром у себя в той самой квартире, которую он занимал пополам
с покойным берлиозом, в большом шестиэтажном доме, покоем
расположенном на садовой улице.
Надо сказать, что квартира эта- N 50- давно уже пользовалась
если не плохой, то, во всяком случае, странной репутацией.
Еще два года тому назад владелицей ее была вдова ювелира
де фужере. Анна францевна де фужере, пятидесятилетняя почтенная
и очень деловая дама, три комнаты из пяти сдавала жильцам:
одному, фамилия которого была, кажется, беломут, и другому- с
утраченной фамилией.
И вот два года тому назад начались в квартире необ"яснимые
происшествия: из этой квартиры люди начали бесследно исчезать.
Однажды в выходной день явился в квартиру милиционер, вызвал
в переднюю второго жильца (фамилия которого утратилась) и
сказал, что того просят на минутку зайти в отделение милиции в
чем-то расписаться. Жилец приказал анфисе, преданной и давней
домашней работнице анны францевны, сказать, в случае если ему
будут звонить, что он вернется через десять минут, и ушел вместе
с корректным милиционером в белых перчатках. Но не вернулся
он не только через десять минут, а вообще никогда не вернулся.
Удивительнее всего то, что, очевидно, с ним вместе исчез и милиционер.
Набожная, а откровеннее сказать- суеверная анфиса так напрямик
и заявила очень расстроенной анне францевне, что это
колдовство и что она прекрасно знает, кто утащил и жильца и
милиционера, только к ночи не хочет говорить. Ну, а колдовству,
как известно, стоит только начаться, а там уж его ничем не
остановишь. Второй жилец исчез, помнится, в понедельник, а в
среду как сквозь землю провалился беломут, но, правда, при других
обстоятельствах. Утром за ним заехала, как обычно, машина,
чтобы отвезти его на службу, и отвезла, но назад никого не привезла
и сама больше не вернулась.
Горе и ужас мадам беломут не поддаются описанию. Но, увы, и
то и другое было непродолжительно. В ту же ночь, вернувшись с
анфисой с дачи, на которую анна францевна почему-то спешно поехала,
она не застала уже гражданки беломут в квартире. Но этого
мало: двери обеих комнат, которые занимали супруги беломут,
оказались запечатанными.
Два дня прошли кое-как. На третий же день страдавшая все
это время бессонницей анна францевна опять-таки спешно уехала
на дачу... Нужно ли говорить, что она не вернулась!
Оставшаяся одна анфиса, наплакавшись вволю, легла спать во
втором часу ночи. Что с ней было дальше, неизвестно, но рассказывали
жильцы других квартир, что будто бы в N 50-м всю ночь
слышались какие-то стуки и будто бы до утра в окнах горел электрический
свет. Утром выяснилось, что и анфисы нет!
Об исчезнувших и о проклятой квартире долго в доме рассказывали
всякие легенды, вроде того, например, что эта сухая и
набожная анфиса будто бы носила на своей иссохшей груди в замшевом
мешочке двадцать пять крупных бриллиантов, принадлежащих
анне францевне. Что будто бы в дровяном сарае на той самой даче,
куда спешно ездила анна францевна, обнаружились сами собой
какие-то несметные сокровища в виде тех же бриллиантов, а также
золотых денег царской чеканки...И прочее в этом же роде. Ну,
чего не знаем, за то не ручаемся.
Как бы то ни было, квартира простояла пустой и запечатанной
только неделю, а затем в нее вселились- покойный берлиоз с супругой
и этот самый степа тоже с супругой. Совершенно естественно,
что, как только они попали в окаянную квартиру, и у них
началось черт знает что. Именно, в течение одного месяца пропали
обе супруги. Но эти не бесследно. Про супругу берлиоза
рассказывали, что ее видели в харькове с каким-то балетмейстером,
а супруга степы якобы обнаружилась на божедомке, где,
как болтали, директор варьете, используя свои бесчисленные знакомства,
ухитрился добыть ей комнату, но с одним условием, чтобы
духу ее не было на садовой улице...
Итак, степа застонал. Он хотел позвать домработницу груню и
потребовать у нее пирамидону, но все-таки сумел сообразить, что
это глупости... Что никакого пирамидону у груни, конечно, нету.
Пытался позвать на помощь берлиоза, дважды простонал: "Миша...
Миша...", Но, как сами понимаете, ответа не получил. В квартире
стояла полнейшая тишина.
Пошевелив пальцами ног, степа догадался, что лежит в носках,
трясущейся рукою провел по бедру, чтобы определить, в
брюках он или нет, и не определил.
Наконец, видя, что он брошен и одинок, что некому ему помочь,
решил подняться, каких бы нечеловеческих усилий это ни
стоило.
Степа разлепил склеенные веки и увидел, что отражается в
трюмо в виде человека с торчащими в разные стороны волосами, с
опухшей, покрытою черной щетиною физиономией, с заплывшими глазами,
в грязной сорочке с воротником и галстуком, в кальсонах и
в носках.
Таким он увидел себя в трюмо, а рядом с зеркалом увидел
неизвестного человека, одетого в черное и в черном берете.
Степа сел на кровать и сколько мог вытаращил налитые кровью
глаза на неизвестного.
Молчание нарушил этот неизвестный, произнеся низким, тяжелым
голосом и с иностранным акцентом следующие слова:
- добрый день, симпатичнейший степан богданович!
Произошла пауза, после которой, сделав над собой страшнейшее
усилие, степа выговорил:
- что вам угодно?- И сам поразился, не узнав своего голоса.
Слово "Что" он произнес дискантом, "Вам" - басом, а "Угодно" у
него совсем не вышло.
Незнакомец дружелюбно усмехнулся, вынул большие золотые
часы с алмазным треугольником на крышке, прозвонил одиннадцать
раз и сказал:
- одиннадцать! И ровно час, как я дожидаюсь вашего пробуждения,
ибо вы назначили мне быть у вас в десять. Вот и я!
Степа нащупал на стуле рядом с кроватью брюки, шепнул:
- извините...- Надел их и хрипло спросил:- скажите, пожалуйста,
вашу фамилию?
Говорить ему было трудно. При каждом слове кто-то втыкал
ему иголку в мозг, причиняя адскую боль.
- Как? Вы и фамилию мою забыли?- Тут неизвестный улыбнулся.
- Простите...- Прохрипел степа, чувствуя, что похмелье дарит
его новым симптомом: ему показалось, что пол возле кровати
ушел куда-то и что сию минуту он головой вниз полетит к чертовой
матери в преисподнюю.
- Дорогой степан богданович, - заговорил посетитель, проницательно
улыбаясь, - никакой пирамидон вам не поможет. Следуйте
старому мудрому правилу, - лечить подобное подобным. Единственно,
что вернет вас к жизни, это две стопки водки с острой
и горячей закуской.
Степа был хитрым человеком и, как ни был болен, сообразил,
что раз уж его застали в таком виде, нужно признаваться во
всем.
- Откровенно сказать...- Начал он, еле ворочая языком, -
вчера я немножко...
- Ни слова больше!- Ответил визитер и от"Ехал с креслом в
сторону.
Степа, тараща глаза, увидел, что на маленьком столике сервирован
поднос, на коем имеется нарезанный белый хлеб, паюсная
икра в вазочке, белые маринованные грибы на тарелочке, что-то в
кастрюльке и, наконец, водка в об"емистом ювелиршином графинчике.
Особенно поразило степу то, что графин запотел от холода.
Впрочем, это было понятно-он помещался в полоскательнице, набитой
льдом. Накрыто, словом, было чисто, умело.
Незнакомец не дал степиному изумлению развиться до степени
болезненной и ловко налил ему полстопки водки.
- А вы? - Пискнул степа.
- С удовольствием !
Прыгающей рукой поднес степа стопку к устам, а незнакомец
одним духом проглотил содержимое своей стопки. Прожевывая кусок
икры, степа выдавил из себя слова:
- а вы что же... Закусить?
- Благодарствуйте, я не закусываю никогда, - ответил незнакомец
и налил по второй. Открыли кастрюлю- в ней оказались
сосиски в томате.
И вот проклятая зелень перед глазами растаяла, стали выговариваться
слова, и, главное, степа кое-что припомнил. Именно,
что дело вчера было на сходне, на даче у автора скетчей
хустова, куда этот хустов и возил степу в таксомоторе. Припомнилось
даже, как нанимали этот таксомотор у "Метрополя", был
еще при этом какой-то актер не актер... С патефоном в чемоданчике.
Да, да, да, это было на даче! Еще, помнится, выли собаки
от этого патефона. Вот только дама, которую степа хотел поцеловать,
осталась нераз"Ясненной... Черт ее знает, кто она... Кажется,
в радио служит, а может быть, и нет.
Вчерашний день, таким образом, помаленьку высветлялся, но
степу сейчас гораздо более интересовал день сегодняшний и, в
частности, появление в спальне неизвестного, да еще с закуской
и водкой. Вот что недурно было бы раз"яснить!
- Ну, что же, теперь, я надеюсь, вы вспомнили мою фамилию?
Но степа только стыдливо улыбнулся и развел руками.
- Однако! Я чувствую, что после водки вы пили портвейн!
Помилуйте, да разве это можно делать!
- Я хочу вас попросить, чтоб это осталось между нами, -
заискивающе сказал степа.
- О, конечно, конечно! Но за хустова я, само собой разумеется,
не ручаюсь.
- А вы разве знаете хустова?
- Вчера в кабинете у вас видел этого индивидуума мельком,
но достаточно одного беглого взгляда на его лицо, чтобы понять,
что он- сволочь, склочник, приспособленец и подхалим.
"Совершенно верно!"- Подумал степа, пораженный таким верным,
точным и кратким определением хустова.
Да, вчерашний день лепился из кусочков, но все-таки тревога
не покидала директора варьете. Дело в том, что в этом вчерашнем
дне зияла преогромная черная дыра. Вот этого самого незнакомца
в берете, воля ваша, степа в своем кабинете вчера никак не видал.
- Профессор черной магии воланд, - веско сказал визитер,
видя степины затруднения, и рассказал все по порядку.
Вчера днем он приехал из-за границы в москву, немедленно
явился к степе и предложил свои гастроли в варьете. Степа позвонил
в московскую областную зрелищную комиссию и вопрос этот
согласовал (степа побледнел и заморгал глазами), подписал с
профессором воландом контракт на семь выступлений (степа открыл
рот), условился, что воланд придет к нему для уточнения деталей
в десять часов утра сегодня... Вот воланд и пришел!
Придя, был встречен домработницей груней, которая
об"Яснила, что сама она только что пришла, что она приходящая,
что берлиоза дома нет, а что если визитер желает видеть степана
богдановича, то пусть идет к нему в спальню сам. Степан богданович
так крепко спит, что разбудить она не берется. Увидев,
в каком состоянии степан богданович, артист послал груню в ближайший
гастроном за водкой и закуской, в аптеку за льдом и...
- Позвольте с вами рассчитаться, - проскулил убитый степа и
стал искать бумажник.
- О, какой вздор!- Воскликнул гастролер и слушать ничего
больше не захотел.
Итак, водка и закуска стали понятны, и все же на степу было
жалко взглянуть: он решительно не помнил ничего о контракте и,
хоть убейте, не видел вчера этого воланда. Да, хустов был, а
воланда не было.
- Разрешите взглянуть на контракт, - тихо попросил степа.
- Пожалуйста, пожалуйста...
Степа взглянул на бумагу и закоченел. Во-первых, собственноручная
степина залихватская подпись! Косая надпись сбоку рукою
финдиректора римского с разрешением выдать артисту воланду
в счет следуемых ему за семь выступлений тридцати пяти тысяч
рублей десять тысяч рублей. Более того: тут же расписка воланда
в том, что он эти десять тысяч уже получил!
"Что же это такое?!"- Подумал несчастный степа, и голова у
него закружилась. Начинаются зловещие провалы в памяти?! Но,
само сабою, после того, как контракт был пред"явлен, дальнейшие
выражения удивления были бы просто неприличны. Степа попросил у
гостя разрешения на минуту отлучиться и, как был в носках, побежал
в переднюю к телефону. По дороге он крикнул в направлении
кухни:
- груня!
Но никто не отозвался. Тут он взглянул на дверь в кабинет
берлиоза, бывшую рядом с передней, и тут, как говорится, остолбенел.
На ручке двери он разглядел огромнейшую сургучную печать
на веревке. "Здравствуйте!- Рявкнул кто-то в голове у степы.-
Этого еще недоставало!"- И тут степины мысли побежали уже по
двойному рельсовому пути, но, как всегда бывает во время катострофы,
в одну сторону и вообще черт знает куда. Головную степину
кашу трудно даже передать. Тут и чертовщина с черным беретом,
холодной водкой и невероятным контрактом, - а тут еще ко
всему этому, не угодно ли, и печать на двери! То есть кому хотите
сказать, что берлиоз что-то натворил, - не поверит, ей-ей,
не поверит! Однако печать, вот она! Да-с...
И тут закопошились в мозгу у степы какие-то неприятнейшие
мыслишки о статье, которую, как назло, недавно он всучил михаилу
александровичу для напечатания в журнале. И статья, между
нами говоря, дурацкая! И никчемная, и деньги-то маленькие...
Немедленно вслед за воспоминанием о статье прилетело воспоминание
о каком-то сомнительном разговоре, происходившем, как
помнится, двадцать четвертого апреля вечером тут же, в столовой,
когда степа ужинал с михаилом александровичем. То есть,
конечно, в полном смысле слова разговор этот сомнительным назвать
нельзя (не пошел бы степа на такой разговор), но это был
разговор на какую-то ненужную тему. Совершенно свободно можно
было бы, граждане, его и не затевать. До печати, нет сомнений,
разговор этот мог считаться совершеннейшим пустяком, но вот
после печати...
"Ах, берлиоз, берлиоз!-Вскипало в голове у степы.- Ведь это
в голову не лезет!"
Но горевать долго не приходилось, и степа набрал номер в
кабинете финдиректора варьете римского. Положение степы было
щекотливое: во-первых, иностранец мог обидеться на то, что степа
проверяет его после того, как был показан контракт, да и с
финдиректором говорить было чрезвычайно трудно. В самом деле,
ведь не спросишь его так: "Скажите, заключал ли я вчера с профессором
черной магии контракт на тридцать пять тысяч рублей?"
Так спрашивать не годится!
- Да!- Послышался в трубке резкий, неприятный голос римского.
- Здравствуйте, григорий данилович, - тихо заговорил степа,
- это лиходеев. Вот какое дело... Гм... Гм... У меня сидит
этот... Э... Артист воланд... Так вот... Я хотел спросить, как
насчет сегодняшнего вечера?..
- Ах, черный маг?- Отозвался в трубке римский, - афиши сейчас
будут.
- Ага, - слабым голосом сказал степа, - ну, пока...
- А вы скоро придете?- Спросил римский.
- Через полчаса, - ответил степа и, повесив трубку, сжал
горячую голову руками. Ах, какая выходила скверная штука! Что
же это с памятью, граждане? А?
Однако дольше задерживаться в передней было неудобно, и
степа тут же составил план: всеми мерами скрыть свою невероятную
забывчивость, а сейчас первым долгом хитро выспросить у
иностранца, что он, собственно, намерен сегодня показывать во
вверенном степе варьете?
Тут степа повернулся от аппарата и в зеркале, помещавшемся
в передней, давно не вытираемом ленивой груней, отчетливо увидел
какого-то странного суб"Екта - длинного, как жердь, и в
пенсне (ах, если бы здесь был иван николаевич! Он узнал бы этого
суб"екта сразу! А тот отразился и тотчас пропал. Степа в
тревоге поглубже заглянул в переднюю, и вторично его качнуло,
ибо в зеркале прошел здоровеннейший черный кот и также пропал.
У степы оборвалось сердце, он пошатнулся.
"Что же это такое?- Подумал он, - уж не схожу ли я с ума?
Откуда ж эти отражения?!"- Он заглянул в переднюю и испуганно
закричал:
- груня! Какой тут кот у нас шляется? Откуда он? И кто-то
еще с ним??
- Не беспокойтесь, степан богданович, - отозвался голос, но
не груни, а гостя из спальни, - кот этот мой. Не нервничайте. А
груни нет, я услал ее в воронеж, на родину, так как она жаловалась,
что вы давно уже не даете ей отпуска.
Слова эти были настолько неожиданными и нелепыми, что степа
решил, что ослышался. В полном смятении он рысцой побежал в
спальню и застыл на пороге. Волосы его шевельнулись, и на лбу
появилась россыпь мелкого пота.
Гость пребывал в спальне уже не один, а в компании. Во втором
кресле сидел тот самый тип, что померещился в передней.
Теперь он был ясно виден: усы-перышки, стеклышко пенсне поблескивает,
а другого стеклышка нет. Но оказались в спальне вещи и
похуже: на ювелиршином пуфе в развязной позе развалился некто
третий, именно-жутких размеров черный кот со стопкой водки в
одной лапе и вилкой, на которую он успел поддеть маринованный
гриб, в другой.
Свет, и так слабый в спальне, и вовсе начал меркнуть в глазах
степы. "Вот как, оказывается, сходят с ума!" - Подумал он и
ухватился за притолоку.
- Я вижу, вы немного удивлены, дражайший степан богданович?-
Осведомился воланд у лязгающего зубами степы, - а
между тем удивляться нечему. Это моя свита.
Тут кот выпил водки, и степина рука поползла по притолоке
вниз.
- И свита эта требует места, - продолжал воланд, - так что
кое-кто из нас здесь лишний в квартире. И мне кажется, что этот
лишний- именно вы !
- Они, они!- Козлиным голосом запел длинный клетчатый, во
множественном числе говоря о степе, - вообще они в последнее
время жутко свинячат. Пьянствуют, вступают в связи с женщинами,
используя свое положение, ни черта не делают, да и делать ничего
не могут, потому что ничего не смыслят в том, что им поручено.
Начальству втирают очки!
- Машину зря гоняет казенную!- Наябедничал и кот, жуя гриб.
Когда степа, совсем уже сползший на пол, ослабевшей рукой царапал
притолоку.
Прямо из зеркала трюмо вышел маленький, но необыкновенно
широкоплечий, в котелке на голове и с торчащим изо рта клыком,
безобразящим и без того невиданно мерзкую физиономию. И при
этом еще огненно-рыжий.
- Я, - вступил в разговор этот новый, - вообще не понимаю,
как он попал в директора, - рыжий гнусавил все больше и больше,
- он такой же директор,
...Закладка в соц.сетях
