Жанр: Детектив
Мастер
...дове наверху была освещена только
одна комната, и в ней томились двенадцать литераторов, собравшихся
на заседание и ожидавших Михаила Александровича.
Сидящие на стульях, и на столах, и даже на двух подоконниках
в комнате правления "массолита" Серьезно страдали от духоты.
Ни одна свежая струя не проникала в открытые окна. Москва
отдавала накопленный за день в асфальте жар, и ясно было, что
ночь не принесет облегчения. Пахло луком из подвала теткиного
дома, где работала ресторанная кухня, и всем хотелось пить, все
нервничали и сердились.
Беллетрист бескудников - тихий, прилично одетый человек с
внимательными и в то же время неуловимыми глазами - вынул часы.
Стрелка ползла к одиннадцати. Бескудников стукнул пальцем по
циферблату, показал его соседу, поэту двубратскому, сидящему на
столе и от тоски болтающему ногами, обутыми в желтые туфли на
резиновом ходу.
- Однако, - проворчал двубратский.
- Хлопец, наверно, на клязьме застрял, - густым голосом
отозвалась настасья лукинишна непременова, московская купеческая
сирота, ставшая писательницей и сочиняющая батальные морские
рассказы под псевдонимом "штурман жорж".
- Позвольте!- Смело заговорил автор популярных скетчей загривов.-
Я и сам бы сейчас с удовольствием на балкончике чайку
попил, вместо того чтобы здесь вариться. Ведь заседание-то назначено
в десять?
- Сейчас хорошо на клязьме, - подзудила присутствующих
штурман жорж, зная, что дачный литераторский поселок перелыгино
на клязьме- общее больное место.- Теперь уж соловьи, наверно,
поют. Мне всегда как-то лучше работается за городом, в особенности
весной.
- Третий год вношу денежки, чтобы больную базедовой болезнью
жену отправить в этот рай, да что-то ничего в волнах не
видно, - ядовито и горько сказал новеллист иероним поприхин.
- Это уж как кому повезет, - прогудел с подоконника критик
абабков.
Радость загорелась в маленьких глазках штурман жоржа, и она
сказала, смягчая свое контральто:
- не надо, товарищи, завидовать. Дач всего двадцать две, и
строится еще только семь, а нас в "массолите" Три тысячи.
- Три тысячи сто одиннадцать человек, - вставил кто-то из
угла.
- Ну вот видите, - проговорила штурман, - что же делать?
Естественно, что дачи получили наиболее талантливые из нас...
- Генералы!- Напрямик врезался в склоку глухарев- сценарист.
Бескудников, искусственно зевнув, вышел из комнаты.
- Одни в пяти комнатах в перелыгине, - вслед ему сказал
глухарев.
- Лаврович один в шести, - вскричал денискин, - и столовая
дубом обшита!
- Э, сейчас не в этом дело, - прогудел абабков, - а в том,
что половина двенадцатого.
Начался шум, назревало что-то вроде бунта. Стали звонить в
ненавистное перелыгино, попали не в ту дачу, к лавровичу, узнали,
что лаврович ушел на реку, и совершенно от этого расстроились.
Наобум позвонили в комиссию изящной словесности по добавочному
N 930 и, конечно, никого там не нашли.
- Он мог бы и позвонить!- Кричали денискин, глухарев и
квант.
Ах, кричали они напрасно: не мог Михаил Александрович позвонить
никуда. Далеко, далеко от грибоедова, в громадном зале,
освещенном тысячесвечовыми лампами, на трех цинковых столах
лежало то, что еще недавно было Михаилом Александровичем.
На первом- обнаженное, в засохшей крови, тело с перебитой
рукой и раздавленной грудной клеткой, на другом - голова с выбитыми
передними зубами, с помутневшими открытыми глазами, которые
не пугал резчайший свет, а на третьем - груда заскорузлых
тряпок.
Возле обезглавленного стояли: профессор судебной медицины,
паталогоанатом и его прозектор, представители следствия и вызванный
по телефону от больной жены заместитель Михаила александровича
Берлиоза по "массолиту"- Литератор желдыбин.
Машина заехала за желдыбиным и, первым долгом, вместе со
следствием, отвезла его (около полуночи это было) на квартиру
убитого, где было произведено опечатание его бумаг, а затем уж
все поехали в морг.
Вот теперь стоящие у останков покойного совещались, как
лучше сделать: пришить ли отрезанную голову к шее или выставить
тело в грибоедовском зале, просто закрыв погибшего наглухо до
подбородка черным платком?
Да, Михаил Александрович никуда не мог позвонить, и совершенно
напрасно возмущались и кричали денискин, глухарев и квант
с бескудниковым. Ровно в полночь все двенадцать литераторов
покинули верхний этаж и спустились в ресторан. Тут опять про
себя недобрым словом помянули Михаила Александровича: все столики
на веранде, натурально, оказались уже занятыми, и пришлось
оставаться ужинать в этих красивых, но душных залах.
И ровно в полночь в первом из них что-то грохнуло, зазвенело,
посыпалось, запрыгало. И тотчас тоненький мужской голос
отчаянно закричал под музыку: "аллилуйя!!" Это ударил знаменитый
грибоедовский джаз. Покрытые испариной лица как будто засветились,
показалось, что ожили на потолке нарисованные лошади,
в лампах как будто прибавили свету, и вдруг, как бы сорвавшись
с цепи, заплясали оба зала, а за ними заплясала и веранда.
Заплясал глухарев с поэтессой тамарой полумесяц, заплясал
квант, заплясал жукопов - романист с какой-то киноактрисой в
желтом платье. Плясали: драгунский, чердакчи, маленький денискин
с гигантской штурман жоржем, плясала красавица архитектор
семейкина-галл, крепко схваченная неизвестным в белых рогожковых
брюках. Плясали свои и приглашенные гости, московские и
приезжие, писатель иоганн из кронштадта, какой-то витя куфтик
из ростова, кажется, режиссер, с лиловым лишаем во всю щеку,
плясали виднейшие представители поэтического подраздела "массолита",
То есть павианов, богохульский, сладкий, шничкин и
адельфина буздяк, плясали неизвестной профессии молодые люди в
стрижке боксом, с подбитыми ватой плечами, плясал какой-то
очень пожилой с бородой, в которой застряло перышко зеленого
лука, плясала с ним пожилая, доедаемая малокровием девушка в
оранжевом шелковом измятом платьице.
Оплывая потом, официанты несли над головами запотевшие
кружки с пивом, хрипло и с ненавистью кричали: "виноват, гражданин!"
Где-то в рупоре голос командовал: "карский раз! Зубрик
два! Фляки господарские!!" Тонкий голос уже не пел, а завывал:
"аллилуйя!". Грохот золотых тарелок в джазе иногда покрывал
грохот посуды, которую судомойки по наклонной плоскости спускали
в кухню. Словом ад.
И было в полночь видение в аду. Вышел на веранду черноглазый
красавец с кинжальной бородой, во фраке и царственным
взором окинул свои владения. Говорили, говорили мистики, что
было время, когда красавец не носил фрака, а был опоясан широким
кожаным поясом, из-за которого торчали рукояти пистолетов,
а его волосы воронова крыла были повязаны алым шелком, и плыл в
караибском море под его командой бриг под черным гробовым флагом
с адамовой головой.
Но нет, нет! Лгут обольстители-мистики, никаких караибских
морей нет на свете, и не плывут в них отчаянные флибустьеры, и
не гонится за ними корвет, не стелется над волною пушечный дым.
Нет ничего, и ничего и не было! Вон чахлая липа есть, есть чугунная
решетка и за ней бульвар... И плавится лед в вазочке, и
видны за соседним столиком налитые кровью чьи-то бычьи глаза, и
страшно, страшно... О боги, боги мои, яду мне, яду!..
И вдруг за столиком вспорхнуло слово: "Берлиоз!!" Вдруг
джаз развалился и затих , как будто кто-то хлопнул по нему кулаком.
"Что, что, что, что?!!" - "Берлиоз!!!". И пошли вскакивать,
пошли вскакивать.
Да, взметнулась волна горя при страшном известии о Михаиле
Александровиче. Кто-то суетился, кричал, что необходимо сейчас
же, тут же, не сходя с места, составить какую-то коллективную
телеграмму и немедленно послать ее.
Но какую телеграмму, спросим мы, и куда? И зачем ее посылать?
В самом деле, куда? И на что нужна какая бы то ни было
телеграмма тому, чей расплющенный затылок сдавлен сейчас в резиновых
руках прозектора, чью шею сейчас колет кривыми иглами
профессор? Погиб он и не нужна ему никакая телеграмма. Все кончено,
не будем больше загружать телеграф.
Да, погиб, погиб... Но мы то ведь живы!
Да, взметнулась волна горя, но подержалась, подержалась и
стала спадать, и кой-кто уже вернулся к своему столику и- сперва
украдкой, а потом и в открытую - выпил водочки и закусил. В
самом деле, не пропадать же куриным котлетам де-воляй? Чем мы
поможем Михаилу Александровичу? Тем, что голодными останемся?
Да ведь мы-то живы!
Натурально, рояль закрыли на ключ, джаз разошелся, несколько
журналистов уехали в свои редакции писать некрологи. Стало
известно, что приехал из морга желдыбин. Он поместился в кабинете
покойного наверху, и тут же прокатился слух, что он и будет
замещать Берлиоза. Желдыбин вызвал к себе из ресторана всех
двенадцать членов правления, и на срочно начавшемся в кабинете
Берлиоза заседании приступили к обсуждению неотложных вопросов
об убранстве колонного грибоедовского зала, о перевозе тела из
морга в этот зал, об открытии доступа в него и о прочем, связанном
с прискорбным событием.
А ресторан зажил своей обычной ночной жизнью и жил бы ею до
закрытия, то есть до четырех часов утра, если бы не произошло
нечто, уже совершенно из ряду вон выходящее и поразившее ресторанных
гостей гораздо больнее, чем известие о гибели Берлиоза.
Первыми заволновались лихачи, дежурившие у ворот грибоедовского
дома. Слышно было, как один из них, приподнявшись на козлах
прокричал:
- тю! Вы только поглядите!
Вслед за тем, откуда ни возьмись, у чугунной решетки вспыхнул
огонечек и стал приближаться к веранде. Сидящие за столиками
стали приподниматься и всматриваться и увидели, что вместе с
огонечком шествует к ресторану белое привидение. Когда оно приблизилось
к самому трельяжу, все как закостенели за столиками с
кусками стерлядки на вилках и вытаращив глаза. Швейцар, вышедший
в этот момент из дверей ресторанной вешалки во двор, чтобы
покурить, затоптал папиросу и двинулся было к привидению с явной
целью преградить ему доступ в ресторан, но почему-то не
сделал этого и остановился, глуповато улыбаясь.
И привидение, пройдя в отверстие трельяжа, беспрепятственно
вступило на веранду. Тут все увидели, что это - никакое не привидение,
а Иван николаевич Бездомный - известнейший поэт.
Он был бос, в разодранной беловатой толстовке, к коей на
груди английской булавкой была приколота бумажная иконка со
стершимся изображением известного святого, и в полосатых белых
кальсонах. В руке Иван николаевич нес зажженную венчальную свечу.
Правая щека Ивана николаевича была свежеизодрана. Трудно
даже измерить глубину молчания, воцарившегося на веранде. Видно
было, как у одного из официантов пиво течет из покосившейся
набок кружки на пол.
Поэт поднял свечу над головой и громко сказал:
- здорово, други!- После чего заглянул под ближайший столик
и воскликнул тоскливо:- нет, его здесь нет!
Послышались два голоса. Бас сказал безжалостно:
- готово дело. Белая горячка.
А второй, женский, испуганный, произнес слова:
- как же милиция-то пропустила его по улицам в таком виде?
Это Иван николаевич услыхал и отозвался:
- дважды хотели задержать, в скатертном и здесь, на бронной,
да я махнул через забор и, видите, щеку изорвал!- Тут Иван
николаевич поднял свечу и вскричал:- братья во литературе!
(Осипший голос его окреп и стал горячей) слушайте меня все! Он
появился! Ловите же его немедленно, иначе он натворит неописуемых
бед!
- Что? Что? Что он сказал? Кто появился?- Понеслись голоса
со всех сторон.
- Консультант!- Ответил Иван, - и этот консультант сейчас
убил на патриарших мишу Берлиоза.
Здесь из внутреннего зала повалил на веранду народ, вокруг
Иванова огня сдвинулась толпа.
- Виноват, виноват, скажите точнее, - послышался над ухом
Ивана тихий и вежливый голос, - скажите, как это убил? Кто
убил?
- Иностранный консультант, профессор и шпион!- Озираясь,
отозвался Иван.
- А как его фамилия? - Тихо спросили на ухо.
- То-то фамилия!- В тоске крикнул Иван, - кабы я знал фамилию!
Не разглядел я фамилию на визитной карточке... Помню только
первую букву "ве", На "ве " Фамилия! Какая же это фамилия на
ве?- Схватившись рукою за лоб, сам у себя спросил Иван и вдруг
забормотал:- ве, ве, ве! Ва... Во... Вашнер? Вагнер? Вайнер?
Вегнер? Винтер?- Волосы на голове Ивана стали ездить от напряжения.
- Вульф?- Жалостно выкрикнула какая-то женщина.
Иван рассердился.
- Дура!- Прокричал он, ища глазами крикнувшую.- Причем
здесь вульф? Вульф ни в чем не виноват! Во, во... Нет! Так не
вспомню! Ну вот что, граждане: звоните сейчас в милицию, чтобы
выслали пять мотоциклетов с пулеметами, профессора ловить. Да
не забудьте сказать, что с ним еще двое: какой-то жирный, клетчатый...
Пенсне треснуло... И кот черный, жирный. А я пока что
обыщу грибоедова... Я чую, что он здесь!
Иван впал в беспокойство, растолкал окружающих, начал размахивать
свечой, заливая себя воском, и заглядывать под столы.
Тут послышалось слово: "доктора!"- И чье-то ласковое мясистое
лицо, бритое и упитанное, в роговых очках, появилось перед иваном.
- Товарищ Бездомный, - заговорило это лицо юбилейным голосом,
- успокойтесь! Вы расстроены смертью всеми нами любимого
Михаила Александровича... Нет, просто миши Берлиоза. Мы все это
прекрасно понимаем. Вам нужен покой. Сейчас товарищи проводят
вас в постель, и вы забудетесь...
- Ты, - оскалившись, перебил Иван, - понимаешь ли, что надо
поймать профессора? А ты лезешь ко мне со своими глупостями!
Кретин!
- Товарищ Бездомный, помилуйте, - ответило лицо, краснея,
пятясь и уже раскаиваясь, что ввязалось в это дело.
- Нет, уж кого-кого, а тебя я не помилую, - с тихой ненавистью
сказал Иван николаевич.
Судорога исказила его лицо, он быстро переложил свечу из
правой руки в левую, широко размахнулся и ударил участливое
лицо по уху.
Тут догадались броситься на Ивана- и бросились. Свеча погасла,
и очки, соскочившие с лица, были мгновенно растоптаны.
Иван испустил страшный боевой вопль, слышный к общему соблазну,
даже на бульваре, и начал защищаться. Зазвенела падающая со
столов посуда, закричали женщины.
Пока официанты вязали поэта полотенцами, в раздевалке шел
разговор между командиром брига и швейцаром.
- Ты видел, что он в подштанниках?- Холодно спрашивал пират.
- Да ведь, арчибальд арчибальдович, - труся, отвечал швейцар,
- как же я могу их не допустить, если они- член массолита?
- Ты видел, что он в подштанниках?- Повторял пират.
- Помилуйте, арчибальд арчибальдович, - багровея, говорил
швейцар, - что же я могу поделать? Я сам понимаю, на веранде
дамы сидят.
- Дамы здесь ни при чем, дамам это все равно, - отвечал
пират, буквально сжигая швейцара глазами, - а это милиции не
все равно! Человек в белье может следовать по улицам Москвы
только в одном случае, если он идет в сопровождении милиции, и
только в одно место- в отделение милиции! А ты, если швейцар,
должен знать, что увидев такого человека, ты должен, не медля
ни секунды, начинать свистеть. Ты слышишь?
Ополоумевший швейцар услыхал с веранды уханье, бой посуды и
женские крики.
- Ну что с тобой сделать за это?- Спросил флибустьер.
Кожа на лице швейцара приняла тифозный оттенок, а глаза
помертвели. Ему померещилось, что черные волосы, теперь причесанные
на пробор, покрылись огненным шелком. Исчезли пластрон и
фрак, и за ременным поясом возникла ручка пистолета. Швейцар
представил себя повешенным на фор-марса-рее. Своими глазами
увидел он свой собственный высунутый язык и безжизненную голову,
упавшую на плечо, и даже услыхал плеск волны за бортом.
Колени швейцара подогнулись. Но тут флибустьер сжалился над ним
и погасил свой острый взор.
- Смотри, николай! Это в последний раз. Нам таких швейцаров
в ресторане и даром не надо. Ты в церковь сторожем поступи.-
Проговорив это, командир скомандовал точно, ясно, быстро:- пантелея
из буфетной. Милиционера. Протокол. Машину. В психиатрическую.-
И добавил:- свисти!
Через четверть часа чрезвычайно пораженная публика не только
в ресторане, но и на самом бульваре и в окнах домов, выходящих
в сад ресторана, видела, как из ворот грибоедова пантелей,
швейцар, милиционер, официант и поэт рюхин выносили спеленатого,
как куклу, молодого человека, который, заливаясь слезами,
плевался, норовя попасть именно в рюхина, давился слезами и
кричал:
- сволочь!
Шофер грузовой машины со злым лицом заводил мотор. Рядом
лихач горячил лошадь, бил ее покрупу сиреневыми возжами, кричал:
- а вот на беговой! Я возил в психическую!
Кругом гудела толпа, обсуждая невиданное происшествие, словом,
был гадкий, гнусный, соблазнительный, свинский скандал,
который кончился лишь тогда, когда грузовик унес на себе от
ворот грибоедова несчастного Ивана николаевича, милиционера,
пантелея и рюхина.
Глава 6
шизофрения, как и было сказано
когда в приемную знаменитой психиатрической клиники, недавно
отстроенной под Москвой на берегу реки, вошел человек с
острой бородкой и облаченный в белый халат, была половина второго
ночи. Трое санитаров не спускали глаз с Ивана николаевича,
сидящего на дИване. Тут же находился и крайне взволнованный
поэт рюхин. Полотенца, которыми был связан Иван николаевич,
лежали грудой на том же дИване. Руки и ноги Ивана николаевича
были свободны.
Увидев вошедшего, рюхин побледнел, кашлянул, и робко сказал:
- здравствуйте, доктор.
Доктор поклонился рюхину, но, кланяясь, смотрел не на него,
а на Ивана николаевича.
Тот сидел совершенно неподвижно, со злым лицом, сдвинув
брови, и даже не шевельнулся при входе врача.
- Вот, доктор, - почему-то таинственным шепотом заговорил
рюхин, пугливо оглядываясь на Ивана николаевича, - известный
поэт Иван Бездомный... Вот, видите ли... Мы опасаемся, не белая
ли горячка...
- Сильно пил?- Сквозь зубы спросил доктор.
- Нет, выпивал, но не так, чтобы уж...
- Тараканов, крыс, чертиков или шмыгающих собак не ловил?
- Нет, - вздрогнув, ответил рюхин, - я его вчера видел и
сегодня утром. Он был совершенно здоров...
- А почему в кальсонах? С постели взяли?
- Он, доктор, в ресторан пришел в таком виде...
- Ага, ага, - очень удовлетворенно сказал доктор, - а почему
ссадины? Дрался с кем-нибудь?
- Он с забора упал, а потом в ресторане ударил одного... И
еще кое-кого...
- Так, так, так, - сказал доктор и, повернувшись к Ивану,
добавил:- здравствуйте!
- Здорово, вредитель!- Злобно и громко ответил Иван.
Рюхин сконфузился до того, что не посмел поднять глаза на
вежливого доктора. Но тот ничуть не обиделся, а привычным, ловким
жестом снял очки, приподняв полу халата, спрятал их в задний
карман брюк, а затем спросил у Ивана:
- сколько вам лет?
- Подите вы от меня к чертям, в самом деле!- Грубо закричал
Иван и отвернулся.
- Почему же вы сердитесь? Разве я сказал вам что-нибудь
неприятное?
- Мне двадцать три года, - возбужденно заговорил Иван, - и
я подам жалобу на вас всех. А на тебя в особенности, гнида!-
Отнесся он отдельно к рюхину.
- А на что же вы хотите пожаловаться?
- На то, что меня, здорового человека, схватили и силой
приволокли в сумасшедший дом!- В гневе ответил Иван.
Здесь рюхин всмотрелся в Ивана и похолодел: решительно никакого
безумия не было у того в глазах. Из мутных, как они были
в грибоедове, они превратились в прежние, ясные.
"Батюшки!- Испуганно подумал рюхин, - да он и впрямь нормален?
Вот чепуха какая! Зачем же мы, в самом деле, сюда-то его
притащили? Нормален, нормален, только рожа расцарапана..."
- Вы находитесь, - спокойно заговорил врач, присаживаясь на
белый табурет на блестящей ноге, - не в сумасшедшем доме, а в
клинике, где вас никто не станет задерживать, если в этом нет
надобности.
Иван николаевич покосился недоверчиво, но все же пробурчал:
- слава те господи! Нашелся наконец хоть один нормальный
среди идиотов, из которых первый- балбес и бездарность сашка!
- Кто этот сашка-бездарность?- Осведомился врач.
- А вот он, рюхин!- Ответил Иван и ткнул грязным пальцем в
направлении рюхина.
Тот вспыхнул от негодования.
"Это он мне вместо спасибо!- Горько подумал он, - за то,
что я принял в нем участие! Вот уж, действительно, дрянь!"
- Типичный кулачок по своей психологии, - заговорил Иван
николаевич, которому, очевидно, приспичило обличать рюхина, - и
притом кулачок, тщательно маскирующийся под пролетария. Посмотрите
на его постную физиономию и сличите с теми звучными стихами,
которые он сочинил к первому числу! Хе-хе-хе... "Взвейтесь!"
Да "развейтесь!"... А вы загляните к нему внутрь- что он
там думает... Вы ахнете! И Иван николаевич зловеще рассмеялся.
Рюхин тяжело дышал, был красен и думал только об одном, что
он отогрел у себя на груди змею, что он принял участие в том,
кто оказался на поверку злобным врагом. И главное, и поделать
ничего нельзя было: не ругаться же с душевнобольным?!
- А почему вас, собственно, доставили к нам?- Спросил врач,
внимательно выслушав обличения Бездомного.
- Да черт их возьми, олухов! Схватили, связали какими-то
тряпками и поволокли в грузовике!
- Позвольте вас спросить, вы почему в ресторан пришли в
одном белье?
- Ничего тут нету удивительного, - ответил Иван, - пошел я
купаться на Москва-реку, ну и попятили мою одежу, а эту дрянь
оставили! Не голым же мне по Москве идти? Надел что было, потому
что спешил в ресторан к грибоедову.
Врач вопросительно посмотрел на рюхина, и тот хмуро пробормотал:
- ресторан так называется.
- Ага, - сказал врач, - а почему так спешили? Какое-нибудь
деловое свидание?
- Консультанта я ловлю, - ответил Иван николаевич и тревожно
оглянулся.
- Какого консультанта?
- Вы Берлиоза знаете?- Спросил Иван многозначительно.
- Это... Композитор?
Иван расстроился.
- Какой там композитор? Ах да, да нет! Композитор- это
однофамилец миши Берлиоза!
Рюхину не хотелось ничего говорить, но пришлось об"яснить.
- Секретаря массолита Берлиоза сегодня вечером задавило
трамваем на патриарших.
- Не ври ты, чего не знаешь!- Рассердился на рюхина Иван, -
я, а не ты был при этом! Он его нарочно под трамвай пристроил!
- Толкнул?
- Да при чем здесь "Толкнул"?- Сердясь на общую бестолковость,
воскликнул Иван, - такому и толкать не надо! Он такие
штуки может выделывать, что только держись! Он заранее знал,
что Берлиоз попадет под трамвай!
- А кто-нибудь, кроме вас, видел этого консультанта?
- То-то и беда, что только я и Берлиоз.
- Так. Какие же меры вы приняли, чтобы поймать этого убийцу?-
Тут врач повернулся и бросил взгляд женщине в белом халате,
сидящей за столом в сторонке. Та вынула лист и стала заполнять
пустые места в его графах.
- Меры вот какие. Взял я на кухне свечечку...
- Вот эту?- Спросил врач, указывая на изломанную свечку,
лежащую на столе рядом с иконкой перед женщиной.
- Эту самую, и...
- А иконка зачем?
- Ну да, иконка...- Иван покраснел, - иконка-то больше всего
и испугала, - он опять ткнул пальцем в сторону рюхина, - но
дело в том, что он, консультант, он, будем говорить прямо... С
нечистой силой знается... И так его не поймаешь.
Санитары почему-то вытянули руки по швам и глаз не сводили
с Ивана.
- Да-с, - продолжал Иван, - знается! Тут факт бесповоротный.
Он лично с понтием пилатом разговаривал. Да нечего на меня
так смотреть! Верно говорю! Все видел- и балкон и пальмы. Был,
словом, у понтия пилата, за это я ручаюсь.
- Ну-те, ну-те...
- Ну вот, стало быть, я иконку на грудь пришпилил и побежал...
Вдруг часы ударили два раза.
- Эге-ге!- Воскликнул Иван и поднялся с дИвана, - два часа,
а я с вами время теряю! Я извиняюсь, где телефон?
- Пропустите к телефону, - приказал врач санитарам.
Иван ухватился за трубку, а женщина в это время тихо спросила
у рюхина:
- женат он?
- Холост, - испуганно ответил рюхин.
- Член профсоюза?
- Да.
- Милиция?- Закричал Иван в трубку, - милиция? Товарищ дежурный,
распорядитесь сейчас же, чтобы выслали пять мотоциклетов
с пулеметами для поимки иностранного консультанта. Что?
Заезжайте за мною, я сам с вами поеду... Говорит поэт Бездомный
из сумасшедшего дома... Как ваш адрес?- Шепотом спросил бездомный
у доктора, прикрывая трубку ладонью, - а потом опять
закричал в трубку:- вы слушаете? Алло!.. Безобразие!- Вдруг
завопил Иван и швырнул трубку в стену. Затем он повернулся к
врачу, протянул ему руку, сухо сказал "До свидания" и собрался
уходить.
Помилуйте, куда же вы хотите идти?- Заговорил врач, вглядываясь
в глаза Ивана, - глубокой ночью, в белье... Вы плохо чувствуете
себя, останьтесь у нас!
- Пропустите-ка, - сказал Иван санитарам, сомкнувшимся у
дверей.- Пустите вы или нет?- Страшным голосом крикнул поэт.
Рюхин задрожал, а женщина нажала кнопку в столике, и на его
стеклянную поверхность выскочила блестящая коробочка и запаянная
ампула.
- Ах так?!- Дико и затравленно озираясь, произнес Иван, -
ну ладно же! Прощайте...- И головою вперед он бросился в штору
окна. Раздался удар, но небьющиеся стекла за шторою выдержали
его, и через мгновение Иван забился в руках у санитаров. Он
хрипел, пытался кусаться, кричал:
- так вот вы какие стеклышки у себя завели!.. Пусти! Пусти,
говорю!
Шприц блеснул в руках у врача, женщина одним взмахом распорола
ветхий рукав толстовки и вцепилась в руку с неженской
силой. Запахло эфиром. Иван ослабел в руках четырех человек, и
ловкий врач воспользовался этим моментом и вколол иглу в руку
Ивану. Ивана подержали еще несколько секунд, и потом опустили
на дИван.
- Бандиты!- Прокричал Иван и вскочил с дИвана, но был водворен
на него опять. Лишь только его отпустили, он опять было
вскочил, но обратно уже сел сам. Он пом
...Закладка в соц.сетях
