Жанр: Детектив
Мастер
...ли по-
нятны. Опасения прокуратора насчет беспорядков, которые могли
произойти во время казни в ненавидимом им городе ершалаиме, к
счастью, не оправдались. И когда побежал четвертый час казни,
между двумя цепями, верхней пехотой и кавалерией у подножья, не
осталось, вопреки всем ожиданиям, ни одного человека. Солнце
сожгло толпу и погнало ее обратно в ершалаим. За цепью двух
римских кентурий оказались только две неизвестно кому принад-
лежащие и зачем-то попавшие на холм собаки. Но и их сморила
жара, и они легли, высунув языки, и не обращая никакого внима-
ния на зеленоспинных ящериц, единственных существ, не боящихся
солнца и шныряющих меж расскаленными камнями и какими-то вьющи-
мися по земле растениями с большими колючками.
Никто не сделал попытки отбивать осужденных ни в самом ер-
шалаиме, наводненном вйсками, ни здесь, на оцепленном холме, и
толпа вернулась в город, ибо, действительно, ровно ничего ин-
тересного не было в этой казни, а там в городе уже шли пригото-
вления к наступающему вечером великому празднику пасхи.
Римская пехота во втором ярусе страдала еще больше кавале-
ристов. Кентурион крысобой единственно что разрешил солдатам -
это снять шлемы и накрыться белыми повязками, смоченными водой,
но держал солдат стоя и с копьями в руках. Сам он в такой же
повязке, но не смоченой, а сухой, расхаживал невдалеке от груп-
пы палачей, не сняв даже со своей рубахи накладных серебрянных
львиных морд, не сняв поножей, меча и ножа. Солнце било прямо в
кентуриона, не причиняя ему никакого вреда, и на львиные морды
нельзя было взглянуть, глаза выедал ослепительный блеск как бы
вскипавшего на солнце серебра.
На изуродованном лице крысобоя не выражалось ни утомления,
ни неудовольствия, и казалось, что великан кентурион в силах
ходить так весь день, всю ночь и еще день, - словом, столько,
сколько будет надо. Все так же ходить, наложив руки на тяжелый
с медными бляхами пояс, все так же сурово поглядывая то на
столбы с казненными, то на солдат в цепи, все так же равнодушно
отбрасывая концом мохнатого сапога попадающиеся ему под ноги
выбеленные временем человеческие кости или мелкие кремни.
Тот человек в капюшоне поместился недалеко от столбов на
трехногом табурете и сидел в благодушной неподвижности, изред-
ка, впрочем, от скуки прутиком расковыривая песок.
То, что было сказано о том, что за цепью легионеров не было
ни одного человека, не совсем верно. Одтн-то человек был, но
просто не всем он был виден. Он поместился не на той стороне,
где был открыт под"ем на гору и с которой было удобнее всего
видеть казнь, а в стороне северной, там, где холм был не отлог
и доступен, а неровен, где были и провалы и щели/ там, где,
уцепившись в расщелине за проклятую небом безводную землю, пы-
талось жить больное фиговое деревцо.
Именно под ним, вовсе не дающим никакой тени, и утвердился
этот единственный зритель, а не участник казни, и сидел на ка-
101
мне с самого начала, то есть вот уже четвертый час. Да, для
того, чтобы видеть казнь, он выбрал не лучшую, а худшую пози-
цию. Но все-таки и с нее столбы были видны, видны были за цепью
и два сверкающие пятна на груди кентуриона, а этого, по-
видимому, для человека, явно желавшего остаться мало замеченым
и никем не тревожимым, было совершенно достаточно.
Но часа четыре тому назад, при начале казни, этот человек
вел себя совершенно не так и очень мог быть замечен, отчего,
вероятно, он и переменил теперь свое поведение и уединился.
Тогда, лишь только процессия вошла на самый верх за цепь,
он и появился впервые и притом как человек явно опоздавший. Он
тяжело дышал и не шел, а бежал на холм, толкался и, увидев, что
перед ним, как и перед всеми другими, сомкнулась цепь, сделал
наивную попытку, притворившись, что не понимает раздраженных
окриков, прорваться между солдатами к самому месту казни, где
уже снимали осужденных с повозки. За это он получил тяжелый
удар тупым концом копья в грудь и отскочил от солдат, вскри-
кнув, но не от боли, а от отчаяния. Ударившего легионера он
окинл мутным и совершенно равнодушным ко всему взором, как че-
ловек, нечувствительный к физической боли.
Кашляя и задыхаясь, держась за грудь, он обежал кругом хол-
ма, стремясь на северной стороне холма найти какую-нибыдь щель
в цепи, где можно было бы проскользнуть. Но было уже поздно.
Кольцо сомкнулось. И человек с искаженным от горя лицом вынуж-
ден бал отказаться от своих попыток прорваться к повозкам, с
которых уже сняли столбы. Эти попытки не к чему не привели бы,
кроме того, что он был бы схвачен, а быть задержанным в этот
день никоим образом не входило в его план.
И вот он ушел в сторону к расщелине, где было спокойнее и
никто ему не мешал.
Теперь, сидя на камне, этот чернобородый, с гноящимися от
солнца и бессоницы глазами, человек тосковал. Он то вздыхал,
открывая свой истасканый в скитаниях, из голубого привративший-
ся в грязно серый, талиф, и обнажал ушибленную копьем грудь, по
которой стекал грязный пот, то в невыносимой муке поднимал гла-
за в небо, следя за тремя стервятниками, давно уже плававшими в
вышине большими кругами в предчувствии скорого пира, то вперял
безнадежный взор в желтую землю и видел на ней полуразрушенный
собачий череп и бегающих вокруг него ящериц.
Мучения человека были настолько велики, что по временам он
заговаривал сам с собой.
- О, я глупец!- Бормотал он, раскачиваясь на камне в душев-
ной боли и ногтями царапая смуглую грудь, - глупец, неразумная
женщина, трус ! Падаль я, а не человек!
Он умолкал, поникал головой, потом, напившись из деревянной
фляги теплой воды, оживал вновь и хватался за нож, спрятанный
под таллифом на груди, то за кусок пергамента, лежащий перед
ним на камне рядом с палочкой и пузырьком с тушью.
На этом пергаменте уже были набросаны записи:
"Бегут минуты, и я, левий матвей, нахожусь на лысой горе, а
смерти все нет!"
Далее:
"Солнце склоняется, а смерти нет".
Теперь левий матвей безнадежно записал острой палочкой так:
"Бог ! За что гневаешься на него ? Пошли ему смерть".
Записав это, он болезненно всхлипнул и опять ногтями из-
ранил свою грудь.
Причина отчаяния ливия заключалась в той страшной неудаче,
что постигла иешуа и его, и, кроме того, в той тяжкой ошибке,
которую он, левий, по его мнению, совершил. Позавчера днем ие-
шуа и левий находились в виффании под ершалаимом, где гостили у
одного огородника, которому черезвычайно понравились проповеди
иешуа. Все утро оба гостя проработали на огороде, помогая хозя-
ину, а к вечеру собрались идти по холодку в ершалаим. Но иешуа
почему-то заспешил, сказал, что у него в городе неотложное де-
ло, и ушел около полудня один. Вот в этом-то и заключалась пер-
вая ошибка левия матвея. Зачем, зачем он отпустил его одного!
Вечером матвею идти в ершалаим не пришлось. Какая-то не-
ожиданная и ужасная хворь поразила его. Его затрясло, тело его
наполнилось огнем, он стал стучать зубами и поминутно просить
пить.Никуда идти он не мог. Он повалился на попону в сарае ого-
родника и провалялся на ней до рассвета пятницы, когда болезнь
так же неожиданно отпустила левия, как и напала на него. Хоть
он был еще слаб и ноги его дрожали, он, томимый каким-то пред-
чувствием беды, распростился с хозяином и отправился в ершала-
им. Там он узнал, что предчувствие его не обмануло. Беда случи-
лась. Левий был в толпе и слышал, как прокуратор об"Явил при-
говор
когда осужденных повели на гору, левий матвей бежал рядом с
цепью в толпе любопытных, стараясь каким-нибудь образом неза-
метно дать знать иешуа хотя бы уж то, что он, левий, здесь, с
ним, что он не бросил его на последнем пути и что он молится о
том, чтобы смерть иешуа постигла как можно скорее. Но иешуа,
смотрящий вдаль, туда, куда его увозили, конечно, левия не ви-
дал.
И вот, когда процессия прошла около полуверсты по дороге,
матвея, которого толкали в толпе у самой цепи, осенила простая
и гениальная мысль, и тотчас же, по своей горячности, он осыпал
себя проклятьями за то, что она не пришла ему раньше. Солдаты
шли не тесною цепью. Между ними были промежутки. При большой
ловкости и очень точном расчете можно было, согнувшись, проско-
чить между двумя легионерами, дорваться до повозки и вскочить
на нее. Тогда иешуа спасен от мучений.
Одного мгновения достаточно, чтобы ударить иешуа ножом в
спину, крикнув ему: "иешуа! Я спасаю тебя и ухожу вместе с то-
бой! Я, матвей, твой верный и единственный ученик!"
А если бы бог благословил еще одним свободным мгновением,
можно было бы успеть заколоться и самому, избежав смерти на
столбе. Впрочем, последнее мало интересовало левия, бывшего
сборщика податей. Ему было безразлично, как погибать. Он хотел
одного, чтобы иешуа, не сделавший никому в жизни ни малейшего
зла, избежал бы истязаний.
План был очень хорош, но дело заключалось в том, что у ле-
вия ножа с собою не было. Не было у него и не одной монеты де-
нег.
В бешенстве на себя, левий выбрался из толпы и побежал об-
ратно в город. В горящей его голове прыгала только одна горя-
чечная мысль о том, как сейчас же, каким угодно способом, до-
стать в городе нож и успеть догнать поцессию.
Он добежал до городских ворот, лавируя в толчее всасывав-
шихся в город караванов, и увидел на левой руке у себя раскры-
тую дверь лавчонки, где продавали хлеб. Тяжело дыша после бега
по раскаленной дороге, левий овладел собой, очень степенно во-
шел в лавчонку, приветствовал хозяйку, стоявшую за прилавком,
попросил ее снять с полки верхний каравай, который почему-то
ему понравился больше других, и, когда та повернулась, молча и
быстро взял с прилавка то, чего лучше и быть не может, - от-
точенный, как бритва, длинный хлебный нож, и тотчас кинулся из
лавки вон. Через несколько минут он вновь был на яффской до-
роге. Но процессии уже не было видно. Он побежал. По временам
ему приходилось валиться прямо в пыль и лежать неподвижно, что-
бы отдышаться. И так он лежал, поражая проезжающих на мулах и
шедших пешком в ершалаим людей. Он лежал, слушая, как колотится
его сердце не только в груди, но и в голове и в ушах. Отдышав-
шись немного, он вскакивал и продолжал бежать, но все медленнее
и медленнее. Когда он наконец увидал пылящуюу вдали длинныю
процессию она была уже у подножия холма.
- О, бог...- Простонал левий, понимая, что он опаздывает. И
он опоздал.
Когда истек четвертый час казни, мучения левия достигли
наивысшей степени, и он впал в ярость. Поднявшись с камня, он
швырнул на землю бесполезно, как он теперь думал, украденный
нож, раздавил флягу ногою, лишив себя воды, сбросил с головы
кефи, вцепился в свои жидкие волосы и стал проклинать себя.
Он проклинал себя, выкликая бессмысленный слова, рычал и
плевался, поносил своего отца и мать, породивших на свет глуп-
ца.
Видя, что клятвы и брань не действуют и ничего от этого на
солнцепеке не меняется, он сжал сухие кулаку, зажмурившись,
вознес их к небу, к солнцу, которое сползало все ниже, удлинняя
тени и уходя, чтобы упасть в средиземное море, и потребовал у
бога немедленного чуда. Он требовал, чтобы бог тотчас же послал
иешуа смерть.
Открыв глаза, он убедился в том, что на холме все без из-
менений, за исключением того, что пылавшие на груди кентуриона
пятна потухли. Солнце посылало лучи в спины казнимых, обращеных
лицами к ершалаиму. Тогда левий закричал:
- проклинаю тебя, бог!
Осипшим голосом он кричал о том, что убедился в несправед-
ливости бога и верить ему более не намерен.
- Ты глух!- Рычал левий, - если б ты не был глухим, ты
услышал бы меня и убил его тут же.
Зажмурившись, левий ждал огня, который упадет на него с
неба и поразит его самого. Этого не случилось, и, не разжимая
век, левий продолжал выкрикивать язвительные и обидные речи
небу. Он кричал о полном своем разочаровании и о том, что суще-
ствуют другие боги и религии. Да, другой бы бог не допустил бы
того, никогда не допустил бы, чтобы человек, подобный иешуа,
был сжигаем солнцем на столбе.
- Я ошибался!- Кричал совсем охрипший левий, - ты бог зла!
Или твои глаза совсем закрыл дым из курильниц храма, а уши твои
перестали что-либо слышать, кроме трубных звуков священников?
Ты не всемогущий бог. Проклинаю тебя, бог разбойников, их по-
кровитель и душа!
Тут что-то дунуло в лицо бывшему сборщику и что-то зашеле-
стело у него под ногами. Дунуло еще раз, и тогда, открыв глаза,
левий увиделю что все в мире, под влиянием ли его проклятий или
в силу каких-либо других причин, изменилось. Солнце исчезло, не
дойдя до моря, в котором тонуло ежевечерне. Поглотив его, по
небу с запада поднималась грозно и неуклонно грозовая туча.
Края ее уже вскипали белой пеной, черное дымное брюхо отсвечи-
вало желтым. Туча ворчала, и из нее время от времени вывалива-
лись огненные нити. По яффской дороге, по скудной гионской до-
лине, над шатрами богомольцев, гонимые внезапно поднявшимся
ветром, летели пыльные столбы. Левий умолк, стараясь со-
образить, принесет ли гроза, которая сейчас накроет ершалаим,
какое-либо изменение в судьбе несчастного иешуа. И тут же, гля-
дя на нити огня, раскраивающие тучу, стал просить, чтобы молния
ударила в столб иешуа. В раскаянии глядя в чистое небо, которое
еще не пожрала туча и где стервятники ложились на крало, чтобы
уходить от грозы, левий подумал, что безумно поспешил со своими
проклятиями. Теперь бог не послушает его.
Обратив свой взор к подножию холма, левий приковался к тому
месту, где стоял, рассыпавшись, кавалерийский полк, и увидел,
что там произошли значительные изменения. С высоты левию уда-
лось хорошо рассмотреть, как солдаты суетились, выдергивая пики
из земли, как набрасывали на себя плащи, как коноводы бежали к
дороге рысцой, ведя на поводу вороных лошадей. Полк снимался,
это было ясно. Левий, защищаясь от бьющей в лицо пыли рукой,
отплевываясь, старался сообразить, что бы это значило, что ка-
валерия собирается уходить? Он перевел взгляд повыше и раз-
глядел фигурку в багряной военной хламиде, поднимающуюся к пло-
щадке казни. И тут от предчавствия радостного конца похолодело
сердце бывшего сборщика.
Подымавшийся на гору в пятом часу страданий разбойников был
командир когорты, прискакавший из ершалаима в сопровождении
ординарца. Цепь солдат по мановению крысобоя разомкнулась, и
кентурион отдал честь трибуну. Тот, отводя крысобоя в сторону,
что-то прошептал ему. Кентурион вторично отдал честь и двинулся
к групе палачей, сидящих на камнях у подножий столбов. Трибун
же направил свои шаги к тому, кто сидел на трехногом табурете,
и сидящий вежливо поднялся навстречу трибуну. И ему что-то не-
громко сказал трибун, и оба они пошли к столбам. К ним присо-
еденился и начальник храмовой стражи.
Крысобой, брезгливо покосившись на грязные тряпки, бывшие
недавно одеждой преступников, от которой отказались палачи,
отохвал двух из них и приказал:
- за мною!
С ближайшего столба доносилась хриплая бессмысленная песен-
ка. Повешенный на нем гестас к концу третьего часа казни сошел
с ума от мух и солнца и теперь тихо пел что-то про виноград, но
головою, покрытой чалмой, изредка все-таки покачивал, и тогда
мухи вяло поднимались с его лица и вохвращались на него опять.
Дисмас на втором столбе страдал более двух других, потому
что его не одолевало забытье, и он качал головой часто и мерно,
то вправо, то влево, чтобы ухом ударять по плечу.
Счастливее двух других был иешуа. В первый же час его стали
поражать обмороки, а затем он впал в забытье, повесив голову в
размотавшейся чалме. Мухи и слепни поэтому соверщенно облепили
его, так что лицо его изчезло под черной шевелящейся масой. В
паху, и на животе, и под мышками сидели жирные слепни и сосали
желтое обнаженное тело.
Повинуясь жестам человека в капюшоне, один из палачей взял
копье, а другой поднес к столбу ведро и губку. Первый из пала-
чей поднял копье и постучал им сперва по одной, потом по другой
руке иешуа, вытянутым и привязанным веревками к поперечной
перекладине столба. Тело с выпятившимися ребрами вздрогнуло.
Палач провел концом копья по животу. Тогда иешуа поднял голову,
и мухи с гуденьем снялись, и открылось лицо повешенного, рас-
пухшее от укусов, с заплывшими глазами, неузнаваемое лицо.
Разлепив веки, га-ноцри глянул вниз. Глаза его, обычно
ясные, теперь были мутноваты.
- Га-ноцри!- Сказал палач.
Га-ноцри шевельнул вспухшими губами и отозвался хриплым
разбойничьим голосом:
- что тебе надо? Зачем подошел ко мне?
- Пей!- Сказал палач, и пропитанная водою губка на конце
копья поднялась к губам иешуа. Радость сверкнула у того в гла-
зах, он прильнул к губке и с жадностью начал впитывать влагу. С
соседнего столба донесся голос дисмаса:
- несправедливость! Я такое же разбойник, как и он.
Дисмас напрягся, но шевельнуться не смог, руки его в трех
местах на перекладине держали веревочные кольца. Он втянул жи-
вот, ногтями вцепился в концы перекладин, голову держал повер-
нутой к столбу иешуа, злоба пылала в глазах дисмаса.
Пыльная туча накрыла площадку, сильно потемнело. Когда пыль
унеслась, кентурион крикнул:
- молчать на втором столбе!
Дисмас умолк, иешуа оторвался от губки и, стараясь, чтобы
голос его звучал ласково и убедительно, и не добившись этого,
хрипло попросил палача:
- дай попить ему.
Становилось все темнее. Туча залила уже полнеба, стремясь к
ершалаиму, белые кипящие облака неслись впереди наполненной
черной влагой и огнем тучи. Сверкнуло и ударило над самым хол-
мом. Палач снял губку с копья.
- Славь великодушного игемона!- Торжественно шепнул он и
тихонько кольнул иешуа в сердце. Тот дрогнул, шепнул:
- игемон...
Кровь побежала по его животу, нижняя челюсть судорожно дро-
гнула, и голова его повисла.
При втором громовом ударе палач уже поил дисмаса и с теми
же словами:
- славь игемона!- Убил его.
Гестас, лишенный расудка, испуганно вскрикнул, лишь только
палач оказался около него, но когда губка коснулась его губ,
прорычал что-то и вцепился в нее зубами. Через несколько секунд
обвисло и его тело, сколько позволяли веревки.
Человек в капюшоне шел по следам палача и кентуриона, а за
ним начальник храмовой стражи. Остановившись у первого столба,
человек в капюшоне внимательно оглядел окровавленного иешуа,
тронул белой рукой ступню и сказал спутникам:
- мертв.
То же повторилось и у двух других столбов.
После этого трибун сделал знак кентуриону и, повернувшись,
начал уходить с вершины вместе с начальником храмовой стражи и
человеком в капюшоне. Настала полутьма, и молнии бороздили чер-
ное небо. Из него вдруг брызнуло огнем, и крик кентуриона:
"снимай цепь!"- Утонул в грохоте. Счастливые солдаты кинулись
бежать с холма, надевая шлемы. Тьма накрыла ершалаим.
Ливень хлынул внезапно и застал кентурии на полдороге на
холме. Вода обрушилась так страшно, что, когда солдаты бежали
книзу, им в догонку уже летели бушующие потоки. Солдаты сколь-
зили и падали на размокшей глине, спеша на ровную дорогу, по
которой- уже чуть видная в пелене воды- уходила в ершалаим до
нитки мокрая конница. Через несколько минут в дымном зареве
грозы, воды и огня на холме остался только один человек. По-
трясая недаром украденным ножом, срываясь со скользких уступов,
цепляясь за что попало, иногда ползая на коленях, он стремился
к столбам. Он, то пропадал в полной мгле, то вдруг освещался
трепещущим светом.
Добравшись до столбов, уже по щиколотку в воде, он содрал с
себя отяжелевший, пропитанный водою талиф, остался в одной ру-
бахе и припал к ногам иешуа. Он перерезал веревки на голенях,
поднялся на нижнюю перекладину, обнял иешуа и освободил руки от
верхних связей. Голое влажное тело иешуа обрушилось на левия и
повалило его наземь. Левий тут же хотел взвалить его на плечи,
но какая-то мысль остановила его. Он оставил на земле в воде
тело с запрокинутой головой и разметанными руками и побежал на
раз"езжающихся в глиняной жиже ногах к другим столбам. Он пере-
резал веревки и на них, и два тела обрушились на землю.
Прошло несколько минут, и на вершине холма остались только
эти два тела и три пустых столба. Вода била и поворачивала эти
тела.
Ни левия, ни тела иешуа наверху холма в это время уже не
было.
беспокойный день
утром в пятницу, то есть на другой день после проклятого
сеанса, весь наличный состав служащих варьете- бухгалтер васи-
лий степанович ласточкин, два счетовода, три машинистки, обе
кассирши, курьеры, капельдинеры и уборщицы, - словом, все, кто
был в наличности, не находились при деле на своих местах, а все
сидели на подоконниках окон, выходящих на садовую, и смотрели
на то, что делается под стеною варьете. Под этой стеной в два
ряда лепилась многотысячная очередь, хвост которой находился на
кудинской площади. В голове этой очереди стояло примерно два
десятка хорошо известных в театральной москве барышников.
Очередь держала себя очень взволнованно, привлекала внима-
ние струившихся мимо граждан и занималась обсуждением зажига-
тельных рассказов о вчерашнем невиданном сеансе черной магии.
Эти же рассказы привели в величайшее смущение бухгалтера баси-
лия степановича, который накануне на спектакле не был. Капель-
динеры рассказывали бог знает что, в том числе, как после окон-
чания знаменитого сеанса некоторые гражданки в неприличном виде
бегали по улице, и прочее в том же роде. Скромный и тихий васи-
лий степанович только моргал глазами, слушая россказни обо всех
этих чудесах, и решительно не знал, что ему предпринять, а меж-
ду тем предпринимать нужно было что-то, и именно ему, так как
он теперь остался старшим во всей команде варьете.
К десяти часам утра очередь жаждущих билетов до того вспу-
хла, что о ней дошли слухи до милиции, и с удивительной быстро-
той были присланы как пешие, так и конные наряды, которые эту
очередь и привели в некоторый порядок. Однако и стоящая в по-
рядке змея длинною в километр сама по себе уже представляла
великий соблазн и приводила граждан на садовой в полное изум-
ление.
Это было снаружи, а внутри варьете тоже было очень неладно.
С самого раннего утра начали звонить и звонили непрерывно теле-
фоны в кабинете лиходеева, в кабинете римского, в бухгалтерии,
в кассе и в кабинете варенухи. Василий степанович сперва от-
вечал что-то, отвечала и кассирша, бормотали что-то в телефон
капельдинеры, а потом и вовсе перестали отвечать, потому что на
вопросы где лиходеев, варенуха, римский, отвечать было реши-
тельно нечего. Сперва пробовали отделаться словами "Лиходеев на
квартире", а из города отвечали, что звонили на квартиру и что
квартира говорит, что лиходеев в варьете.
Позвонила взволнованная дама, стала требовать римского, ей
посоветовали позвонить к жене его, на что трубка, зарыдав от-
ветила, что она и есть жена и что римского нигде нет. Начина-
лась какая-то чепуха. Уборщица уже всем рассказала, что, явив-
шись в кабинет финдиректора убирать, увидела, что дверь на-
стежь, лампы горят, окно в сад разбито, кресло валяется на полу
и никого нету.
В одиннадцатом часу ворвалась в варьете мадам римская. Она
рыдала и заламывала руки. Василий степанович совершенно расте-
рялся и не знал, что ей посоветовать. А в половине одинадцатого
явилась милиция. Первый же и совершенно резонный ее вопрос был:
- что у вас тут происходит, граждане? В чем дело?
Команда отступила, выставив вперед бледного и взволнованого
василия степановича. Пришлось называть вещи своими именами и
признаться в том, что администрация варьете, в лице директора,
финдиректора и администратора, пропала и находится неизвестно
где, что конферансье после вчерашнего сеанса был отвезен в пси-
хиатрическую лечебницу и что, коротко говоря, этот вчерашний
сеанс был прямо скандальным сеансом.
Рыдающую мадам римскую, сколько можно успокоили, отправили
домой и более всего заинтересовались рассказом уборщицы о том,
в каком виде был найден кабинет финдиректора. Служащих попроси-
ли отправиться по своим местам и заняться делом, и через корот-
кое время в здании варьете появилось следствие в сопровождении
остроухой, мускулистой, цвета папиросного пепла собаки с чрез-
вычайно умными глазами. Среди служащих варьете тотчас разне-
слось шушуканье о том, что пес- не кто другой, как знаменитый
тузбубен. И точно, это был он. Поведение его изумило всех. Лишь
только тузбубен вбежал в кабинет финдиректора, он зарычал,
оскалив чудовищные желтоватые клыки, затем лег на брюхо и с
каким-то выражением тоски и в то же время ярости в глазах по-
полз к разбитому окну. Преодолев свой страх, он вдруг вскочил
на подоконник и, задрав острую морду вверх, дико и злобно за-
выл. Он не хотел уходить с окна, рычал и вздрагивал и порывался
спрыгнуть вниз.
Пса вывели из кабинета и пустили его в вестибюль, оттуда он
вышел через парадный вход на улицу и привел следовавших за ним
к таксомоторной стоянке. Возле нее он след, по которому шел,
...Закладка в соц.сетях
