Жанр: Детектив
Секретный пилигрим
...днако капитан Леви за стол не села. Видимо, потому, что не собиралась принимать
участия в разговоре. Она примостилась у двери на кухонном стуле с прямой спинкой
и полузакрыла глаза, будто в предвкушении концерта. Даже когда Бритта в
сопровождении двух охранниц вошла в комнату, она приподняла глаза ровно
настолько, чтобы увидеть, как три пары ног прошествовали мимо нее в глубь
кабинета и остановились. Одна из охранниц подвинула стул для Бритты, а вторая
сняла с нее наручники. Охранницы вышли, и мы придвинулись к столу.
Мне хотелось бы точно нарисовать вам сцену, какой она виделась мне со своего
места: справа от меня сидел полковник, Бритта - прямо напротив, по ту сторону
стола, а склоненная седая голова капитана Леви - почти позади нее, но несколько
левее, на лице задумчивая полуулыбка. В течение всей беседы она не переменила
позы, застыв, как восковая фигура. Ее многозначительная полуулыбка, нисколько не
меняясь, не покидала лица. Поза выражала сосредоточенность, какое-то усилие,
будто она напрягалась, чтобы уловить фразы и слова, которые могла понять
благодаря знанию идиш и английского, тем более что Бритта, уроженка Бремена,
говорила на чистом литературном немецком языке, который легче понять.
Бритта же, несомненно, была превосходным экземпляром своей породы. Она была, по
их выражению, "бела, как булка", высока, с развернутыми плечами и хорошими
формами; у нее были широко расставленные дерзкие голубые глаза и симпатичный
волевой подбородок. Она была ровесницей Моники, одинакового с ней роста и - я не
мог об этом не подумать - такой же, наверное, чувственной, как Моника. Мое
подозрение, что с ней жестоко обращались, улетучилось, как только она вошла. Она
держалась, словно балерина, но с более явными признаками интеллекта и с большим
чувством реальности, чем это бывает у большинства танцовщиц. Она хорошо
смотрелась бы в костюме для тенниса или в тирольском женском наряде, и я
прикинул, что в свое время она, видимо, носила и то, и другое. Но даже в
тюремной одежде она неплохо выглядела, повязав вокруг талии какой-то матерчатый
пояс и раскидав по плечам копну своих белокурых волос. Как только ей сняли
наручники, она протянула мне руку, одновременно присев, как школьница, в
книксене. Трудно сказать, какой смысл вкладывался в это: ирония или уважение.
Она пожала руку по-мужски, но несколько задержала ее в своей. На ее лице не было
косметики, но она ей и не требовалась.
- Und mit wem hab'ich die Ehre? - поинтересовалась она вежливо, но с вызовом. -
Так с кем я имею честь говорить?
- Я британский чиновник, - сказал я.
- Простите, как вас зовут?
- Это не важно.
- Но вы ведь важная персона!
Когда заключенных выводят из камеры на допрос, они чаще всего в своем первом
порыве несут всякую чушь, поэтому я ответил ей серьезно:
- Я сотрудничаю с израильтянами по вашему делу. Это все, что вам нужно знать.
- Делу? Значит, я уже стала делом? Забавно. А мне-то казалось, что я - человек.
Прошу вас, садитесь, мистер Никто, - сказала она, усаживаясь.
Итак, мы сидим в описанном мною порядке, причем лицо капитана Леви находится
позади Бритты, несколько вне фокуса, как и выражение на нем. Полковник не встал,
чтобы приветствовать Бритту, и практически не обращал на нее никакого внимания.
Казалось, он вдруг утратил всякий интерес к делу. Он поглядывал на свои часы.
Они были из матового металла и на его бронзовом запястье выглядели оружием.
Запястья Бритты были белыми и гладкими, как у Моники, но с красными ссадинами от
наручников.
Ни с того ни с сего она начала поучать меня.
Начала без вступления, будто продолжая урок. В каком-то смысле так оно и было,
ибо я вскоре понял, что она поучала так всех, во всяком случае, тех, кого
относила к буржуазии. Она начала с заявления, которое просила передать моим
"коллегам", как она их назвала, поскольку, по ее мнению, власти не совсем
правильно понимают ее положение. Она считает себя военнопленной, подобно тому,
как военнопленным считается израильский солдат, попавший в руки палестинцев, а
потому требует к себе соответствующего отношения и привилегий, предусмотренных
Женевской конвенцией. Здесь она находилась в качестве туристки и не совершила
никаких преступлений против Израиля; ее арестовали лишь на основании
приписываемых ей прегрешений в других странах, что является умышленным актом
провокации против мирового пролетариата.
Я прыснул со смеху, и она запнулась. Смеха она не ожидала.
- Позвольте, - возразил я. - Либо вы военнопленная, либо невинная туристка.
Нельзя быть и тем, и другим.
- Речь идет о невиновности и виновности, - ответила она без колебаний и
возобновила свою лекцию. Ее враги - не только сионизм, заявила она, но и
динамика буржуазного угнетения, подавление естественных инстинктов и сохранение
деспотической власти под вывеской "демократии".
Я вновь попытался прервать ее, но на сей раз она просто игнорировала мои слова.
Она сыпала цитатами из Маркузе и Фрейда. Она ссылалась на восстание достигших
половой зрелости сыновей против своих отцов и осуждение ими же этого восстания
по мере того, как они сами становились отцами.
Я взглянул на полковника, но он, казалось, задремал.
Цель ее "акций" и "акций" ее товарищей заключалась в том, чтобы остановить этот
подсознательный цикл подавления во всех его формах, проявляющийся в порабощении
труда материализмом, в репрессивном принципе самого "прогресса", и высвободить
реальные силы общества, такие, как эротическая энергия, направив их в новые,
раскованные формы культурного созидания.
- Все это нисколько не интересует меня, - запротестовал я. - Прошу вас,
прекратите и послушайте меня.
Поэтому так называемые "террористические акты" преследуют две четкие цели,
продолжала она, будто не слыша меня: первая - расстроить армии буржуазноматериалистического
заговора и вторая - дать предметный урок тягловой силе
земли, потерявшей способность видеть свет в конце туннеля. Другими словами,
привнести брожение и пробудить сознание наиболее угнетенных масс народа.
Она при этом добавила, что, хотя и не является адептом идеи коммунизма,
предпочитает ее теории капитализма, поскольку коммунизм - это мощное оружие
против эгоцентризма, превращающего собственность в тюрьму для народов.
Она отстаивает сексуальную свободу и право - для тех, кому это требуется, -
пользоваться наркотиками как средством раскрытия свободного "я" в
противоположность несвободному "я", кастрированному посредством агрессивной
терпимости.
Я повернулся к полковнику. Существует определенный этикет допроса, как, впрочем,
он существует во всем.
- Нужно ли нам выслушивать всю эту дребедень? Эта дама ваша пленница, не моя, -
сказал я. Дело в том, что у меня не было права предъявлять ей здесь законные
претензии.
Полковник приподнял голову лишь настолько, чтобы равнодушно взглянуть на нее.
- Ты хочешь вернуться в камеру, Бритта? - спросил он. - Хочешь посидеть на хлебе
и воде пару недель? - Его немецкий звучал так же странно, как и английский. Он
вдруг показался мне и мудрее, и старше своих лет.
- Я еще не закончила, спасибо.
- Если хочешь оставаться здесь, будешь отвечать на его вопросы, а пока заткнись.
Решай. Хочешь уйти - пожалуйста. Он добавил что-то на иврите капитану Леви,
которая рассеянно кивнула. Заключенный араб вошел с подносом, на котором стояли
четыре чашки кофе и вазочка с песочным печеньем; он скромно обнес всех кофе,
включая капитана Леви, а печенье поставил посредине стола. Нами овладела какаято
апатия. Бритта протянула свою длинную руку за печеньем - лениво, словно
находилась у себя дома. Полковник грохнул кулаком по столу и, опередив ее, успел
отодвинуть печенье в сторону.
- Так о чем, простите, вы хотели спросить меня? - поинтересовалась Бритта как ни
в чем не бывало. - Вы желаете, чтобы я выдала вам ирландца? Какие другие аспекты
моего дела могут интересовать англичан, мистер Никто?
- Если вы выдадите нам одного конкретного ирландца, мы будем удовлетворены, -
сказал я. - Вы год жили с мужчиной по имени Саймус.
Она была довольна. Я дал ей новую тему. Она внимательно посмотрела на меня и,
похоже, обнаружила в моем лице что-то знакомое.
- Жила с ним? Это преувеличение. Я спала с ним. Саймус пригоден только для
секса, - объяснила она с хитрой улыбкой. - Он был нужен для удобства, своего
рода бытовой прибор. Причем я сказала бы: хороший прибор. И я для него была тем
же. Вы любите секс? Иной раз к нам присоединялся еще один мужчина, а порой и
девушка. Мы комбинировали. Это к делу не относилось, но нам было весело.
- К какому делу? - спросил я.
- К нашей работе.
- Какой работе?
- Я ведь уже описала вам, чем мы занимались, мистер Никто. Я говорила вам о
наших целях и мотивах. Гуманизм не надо приравнивать к ненасилию. За свободу
надо бороться. Иногда даже самые высокие цели могут быть достигнуты лишь с
помощью насилия. Разве вы этого не знаете? Секс тоже может быть сопряжен с
насилием.
- В каких видах насилия участвовал Саймус? - спросил я.
- Мы говорим не о бессмысленных актах, а о праве народа оказывать сопротивление
актам, совершаемым силами подавления. Вы - часть этих сил. Или вы, может быть,
сторонник стихийности, мистер Никто? Может, вам следует освободиться и
присоединиться к нам?
- Он - террорист, - сказал я. - Он уничтожает невинных. Его недавней целью была
пивная на юге Англии. Из-за него погибли одна пожилая пара, бармен и пианист. И,
даю вам слово, он не принес освобождения ни одному обманутому рабочему.
- Это вопрос или утверждение, мистер Никто?
- Это просьба рассказать о его поступках.
- Пивная была неподалеку от британского военного лагеря, - ответила она. - Она
была частью инфраструктуры и обеспечивала удобства для фашистских сил угнетения.
И снова ее холодные глаза игриво остановились на мне. Я говорил, что она
привлекательна? Что значит привлекательна в подобных обстоятельствах? На ней
было ситцевое платье. Она находилась в принудительном заключении за грехи, в
которых не желала каяться.
Все ее существо было в состоянии постоянного напряжения, я чувствовал это, и она
это знала, и разделявшая нас преграда манила ее.
- Мое учреждение предполагает выдать вам по освобождении определенную сумму,
которая, по вашему желанию, может быть заранее выплачена указанному вами лицу, -
сказал я. - Нам нужна информация, которая приведет к аресту и осуждению вашего
приятеля Саймуса. Нас интересуют и его прошлые преступления, и те, которые он
только еще намеревается совершить, его явки, контакты, привычки и слабости. -
Она ждала продолжения, и я, возможно опрометчиво, продолжил: - Саймус не герой.
Он свинья. Настоящая свинья. Никто с ним плохо не обращался, когда он был
молодым; его родители - приличные люди, владельцы табачной лавки в
североирландском графстве Даун. Его дед был полицейским, причем неплохим. Саймус
убивает для развлечения, потому что он неполноценный. Поэтому он и с вами плохо
обошелся. Он существует, только когда причиняет боль. А в остальное время он -
испорченный мальчишка.
- А вы тоже неполноценный, мистер Никто? По-моему, да. В вашей профессии это
обычное дело. Вступайте в наши ряды, мистер Никто. Вам следует поучиться у нас,
и мы обратим вас в свою веру. Тогда вы будете полноценным.
Не забудьте, что, произнося это, она нисколько не повышала голоса и не старалась
драматизировать обстановку. Она оставалась снисходительной и собранной, даже
доброжелательной. Зло затаилось у нее в самой глубине и было хорошо скрыто. Пока
она говорила, с ее лица не сходила здоровая искренняя улыбка, а капитан Леви тем
временем по-прежнему была погружена в свои воспоминания, видимо потому, что не
понимала сказанного.
Полковник вопросительно взглянул на меня. Не доверяя своему голосу, я поднял над
столом руки, как бы спрашивая: "Какой смысл?" Полковник что-то приказал капитану
Леви, и та нажала кнопку вызова конвоя с разочарованным видом хозяйки, которая
приготовила какое-то особое блюдо, а теперь уносит его нетронутым. Бритта
встала, расправила свое тюремное платье на груди и бедрах и протянула руки для
наручников.
- Сколько денег предполагалось мне предложить, мистер Никто? - поинтересовалась
она.
- Нисколько, - ответил я.
Она сделала мне еще один книксен и направилась в сопровождении охранниц к двери,
при этом покачивание ее бедер под тюремным платьем напомнило мне покачивание
бедер Моники под ее халатиком. Я боялся, что она заговорит снова, но она не
заговорила. Возможно, она знала, что этот раунд выиграла и что, сказав чтонибудь
еще, можно испортить впечатление. Полковник вышел вслед за ней, и мы с
капитаном Леви остались одни. На ее лице все еще блуждала полуулыбка.
- Так вот, - сказала она. - Теперь вы немного представляете, что чувствуешь,
слушая арию Бритты.
- Пожалуй, да.
- Порой мы слишком много общаемся. Может, вам следовало говорить с ней поанглийски.
Пока она говорит по-английски, я еще могу заботиться о ней. Она -
человек, она - женщина, она - в тюрьме. И будьте уверены, она страдает. Она
мужественная, и до тех пор, пока она говорит по-английски, я выполняю по
отношению к ней свой долг.
- А когда она обращается к вам по-немецки?
- Какой смысл? Ведь она знает, что я ее не понимаю.
- А если бы обращалась и если бы вы ее понимали? Что тогда?
Ее рот скривился, и улыбка стала немного застенчивой.
- Тогда, наверное, я бы боялась, - ответила она на своем размеренном
американском. - Мне кажется, если бы она что-нибудь мне приказала, у меня было
бы желание повиноваться. Но я не позволю ей приказывать. С какой стати? Я не даю
ей власти над собой. Я говорю по-английски и остаюсь начальницей. Понимаете, я
два года провела в концлагере, в Бухенвальде. - Она продолжала улыбаться, а
затем заговорила по-немецки, на сдавленном шепоте лагерника: "Man hort so
scheussliche Echos in ihrer Stimme, wissen Sie". Понимаете, ее голос вызывает
такие ужасные воспоминания.
Полковник стоял в дверях, ожидая меня. Мы шли вниз по лестнице, и он опять
положил мне руку на плечо. На сей раз я знал почему.
- Она так ведет себя со всеми мужчинами?
- Капитан Леви?
- Бритта.
- Конечно. Просто с вами поактивнее - вот и все. Возможно, потому что вы -
англичанин.
Возможно, подумал я, а может, потому, что увидела во мне нечто большее, чем
принадлежность к Англии. Возможно, она прочитала мои подсознательные сигналы
готовности? Но как бы то ни было, Бритта подвела итог моим тогдашним сомнениям.
Она сформулировала мое желание попытаться удержаться в мире, который ускользал
от меня, мою восприимчивость к каждому случайному аргументу и каждому желанию.
В тот же вечер, в разгар веселого дипломатического приема в "Герцлии",
устроенного моим хозяином из английского посольства, прибыло распоряжение найти
Хансена.
Глава 9
Эрнест Перигрю забросал Смайли вопросами о колониализме. Рано или поздно Перигрю
подвергал этому испытанию любого, кто приезжал в Сэррат, и его вопросы всегда
носили почти оскорбительный характер. Он был беспокойный юноша, сын английских
миссионеров в Западной Африке и один из тех, кого Служба почти вынуждена
нанимать благодаря их редкостному багажу знаний и лингвистическим способностям.
Как обычно, он сидел в стороне от других в глубине библиотеки, устремив вперед
свое худощавое лицо и подняв кверху длинную руку, будто защищаясь от нападок.
Вначале вопрос звучал разумно, но затем выродился в тираду, против безразличия
Великобритании к судьбе ее бывших порабощенных подданных.
- Да, пожалуй, готов согласиться с вами, - ко всеобщему удивлению, вежливо
сказал Смайли, выслушав его до конца. - К сожалению, напрашивается ответ:
"холодная война" породила в нас своеобразный косвенный колониализм. С одной
стороны, мы отказались практически от всех аспектов национального самосознания в
пользу американской внешней политики. С другой - мы заработали себе отсрочку
исполнения приговора за свое видение собственной колониальной сущности. Но хуже
всего то, что мы поощряли американцев вести себя таким образом. Не то чтобы они
нуждались в таком поощрении, но им, естественно, это было приятно.
Хансен говорил почти то же самое. И почти такими же словами. Но если Смайли
почти не утрачивал при этом своей учтивости, Хансен уставился мне в лицо
пламенными красными глазами, загоревшимися еще там, в аду, из которого он
возвратился.
Я вылетел из Израиля в Бангкок, потому что Смайли сообщил, что Хансен сошел с
ума, что он знает слишком много секретов. Сообщение пришло на имя начальника
отделения в Тель-Авиве, и его надлежало расшифровать самому. Смайли тогда
возглавлял Отдел безопасности Службы и носил почетное звание заместителя ее
главы. Когда бы я о нем ни слышал, он всегда, казалось, только и делал, что
затыкал один канал утечки за другим или улаживал какой-нибудь скандал. Я провел
жаркий уикенд, пропотев над кипой доставленных нарочным документов, и битый час
успокаивал по телефону Мейбл, павшую перед последним препятствием на трассе ее
ежегодной гонки за звание капитана женской команды нашего гольф-клуба и
подозревавшую интриги.
Не знаю, почему они так относятся к Мейбл. Может, их отталкивает ее простая
манера говорить. Я сделал все, что мог. Я сказал ей, что ничто в нашем ведомстве
не может сравниться с интриганством этих жен из Кента. Я обещал, что по
возвращении устрою ей великолепный отпуск. Не помню, куда мы должны были
отправиться, потому что отпуск так и не состоялся.
Досье Хансена обрисовало мне человека, с какими я не раз встречался, поскольку
мы немало таких привлекаем. К ним принадлежал и я, да и Бен тоже: англичанинполукровка,
для которого Служба становится приемной родиной и наделяет его
несуществующими качествами.
Как и я, Хансен был наполовину голландцем. Может, именно поэтому Смайли
остановил свой выбор на мне. Он родился в долгую ночь немецкой оккупации
Голландии и воспитывался в тени Делфтского собора. Родители его матери, служащей
туристской конторы "Томас Кук", были родом из Англии, и, когда началась война,
они убедили ее возвратиться с ними в Лондон. Она отказалась и вместо этого вышла
замуж за делфтского кюре, которого год спустя расстреляли немцы и который
оставил после себя беременную жену. Не пав духом, она стала членом английского
подполья и к концу войны возглавляла разветвленную агентурную сеть с собственной
связью, осведомителями, явками и прочими службами. Сотрудничество моей матери со
Службой выражалось практически в том же.
В досье не говорилось, каким путем младенец Хансен попал к иезуитам. Возможно,
мать переменила веру. То были еще темные годы, и, если того требовала
обстановка, она могла поступиться своими протестантскими убеждениями во имя
приличного образования ребенка. Подари иезуитам его душу, могла рассуждать она,
и они наделят его умом. Или она уже тогда распознала изменчивую натуру своего
сына, которая правила всей его жизнью, и решила подчинить его более строгой
религиозной дисциплине, чем у благодушных протестантов. Если так, то это была
мудрая женщина. Хансен набросился на веру, как набрасывался на все, - со
страстью. Он побывал у монахинь, у братьев-монахов, у священников и у ученых.
Затем, когда ему исполнился двадцать один год, его, обученного и набожного, но
пока еще послушника, отправили в семинарию в Индонезии, чтобы познакомить с
обычаями неверных на Суматре, Молуккских островах и на Яве.
У Хансена, как и у многих голландцев, Восток, казалось, вызывал чувство
инстинктивной любви. Истинный голландец, подобно знаменитой сосне Гейне, может
стоять среди плоской равнины на своей маленькой родине и вдыхать азиатские
ароматы лимонной травы и кухонных горшков, принесенные свежим морским ветром.
Хансен пришел, увидел и был побежден. Буддизм, ислам, ритуалы и предрассудки
дикарей в самых отдаленных уголках - он набросился на все это с рвением,
возраставшим по мере того, как он углублялся в джунгли.
Языки тоже давались ему легко. К его родным голландскому и английскому он без
труда добавил французский и немецкий. А теперь он овладел тамильским, кхмерским,
санскритом и знал даже немного кантонский диалект, проходя порою сотни миль по
холмистой местности в поисках недостающего диалекта или ритуала. Он писал работы
по филологии, о свадебных обрядах, рукописных заставках и обезьянах. В дебрях
джунглей он обнаруживал храмы и завоевывал награды, которые его Общество
запрещало принимать. Через шесть лет бесстрашных исследований и поисков он стал
не только образцом учености у иезуитов, но и настоящим священником.
Но какой секрет может продержаться шесть лет? Постепенно стала выходить наружу
изнанка его жизни. Хансен - художник до мозга костей. Аппетиты Хансена. Не
оборачивайтесь, но вот идет одна из девиц Хансена.
Погубили же его масштабы и длительность: как только началась проверка,
оказалось, что в его жизни нет нетронутого уголка, нет дороги без перекрестка.
Женщина там и здесь, а то и мальчик или два, в общем, каких только верований не
нагляделся я на земном шаре, каких только священнослужителей не повидал я на
своем веку, но подобное греховодничество скорее связано с подчинением вере, чем
с ее нарушением.
Эта всепоглощающая слабость в каждом кампонге, в каждой улочке, это ненасытное
беспутство процветали, как теперь известно, у них под самым носом больше десятка
лет с участием девочек, которые, по западным меркам, едва достигли возраста
первого причастия, не говоря уж о супружеском ложе, - многие, кстати, находились
под защитой церкви, - из-за всего этого Хансен вдруг стал драматично
беззащитным. Имея перед собой доказательство столь длительного и самозабвенного
греха, отец-игумен скорее опечалился, чем возмутился. Он велел Хансену
возвратиться в Рим, предварительно направив письмо руководителю Общества. Из
Рима, сообщил он Хансену с грустью, его, вероятно, отправят в Лойолу в Испании,
где квалифицированные психотерапевты помогут ему справиться с его достойной
сожаления слабостью. После Лойолы... в общем, начнем с самого начала, возможно, в
другой части света еще одно, не похожее на это десятилетие.
Но Хансен, как и его мать прежде, упрямо отказался покинуть свою вторую родину.
В растерянности отец-попечитель отправил его в отдаленную миссию в горах,
руководимую традиционалистом суровой школы. Там Хансену пришлось испытать
варварство домашнего ареста. За ним следили, как за безумным. Ему запрещалось
покидать пределы дома, ему не давали книг и газет, запрещали веселиться и
заводить приятелей. Мужчины по-разному относятся к заключению, как по-разному
реагируют на высоту, холод или смерть. Хансен реагировал на это ужасно и через
три месяца больше не мог этого вынести. Однажды, когда два его брата-попечителя
сопровождали его на мессу, он столкнул одного из них с лестницы, а второй
убежал. Затем он перебрался в Джакарту и, не имея ни денег, ни паспорта, ушел в
подполье в борделях, которые хорошо знал. Девушки стали о нем заботиться, а он
выполнял обязанности сутенера и вышибалы. Он подавал пиво, мыл бокалы,
вышвыривал буянов, выслушивал исповеди, помогал, кому нужно, играл с детьми в
задней комнате. Я представляю, поскольку теперь знаю его, как он выполнял все
эти свои обязанности - просто и без суеты. Ему недавно минуло тридцать, и его
желания горели ярко, как никогда. Но вот в один прекрасный день, поддавшись
какому-то порыву, Хансен побрился, надел чистую рубашку и предстал перед
британским консулом, чтобы востребовать свою британскую душу.
Консул же, не страдавший отсутствием ни зрения, ни слуха, был давнишним
сотрудником Службы; он выслушал рассказ Хансена, задал для видимости пару
вопросов и, прикрывшись маской безразличия, резво приступил к делу. Уже много
лет он искал человека со способностями Хансена. Его замашки нисколько консула не
смущали. Ему это нравилось. Он затребовал из Лондона данные на Хансена;
понемногу он стал одалживать ему небольшие суммы денег под расписку в трех
экземплярах, потому что не хотел обнаруживать свой энтузиазм. Когда же Лондон
ответил, что у матери Хансена - белая полоска, означавшая, что она прежде была
агентом Службы, чаша весов перевесила в пользу Хансена.
Прошел месяц, и Хансен наполовину пришел в сознание, а это означало, что он
знал, но только наполовину, да и то едва ли, что установил своего рода контакт с
тем, что с определенной натяжкой можно назвать Британской разведкой. Еще через
два месяца, как всегда непоседливый, он уже путешествовал по южной Яве якобы в
поисках древних свитков, а в действительности собирал для консула сведения о
подрывном коммунистическом движении, ставшем его нынешним антихристом. К концу
года он был на пути в Лондон с новым британским паспортом в кармане - правда, на
вымышленную фамилию.
Я обратился к досье за данными о его подготовке за все шесть месяцев. Сэрратом
занимался долговязый и вредный эстонец по имени Клайв Беллами. "Отлично
справляется с практическими заданиями, - пишет он в своей заключительной
характеристике на Хансена. - Обладает первоклассной памятью, хорошей реакцией,
самостоятелен. Требует жесткого обращения с собой. Если на моем корабле вспыхнет
бунт, первым, кого я подвергну порке, будет Хансен. Оснастка хорошая, но при
отличном рулевом".
Затем я просмотрел оперативные данные. Здесь тоже все было в порядке. Поскольку
Хансен все еще был голландцем по происхождению, руководство решило не менять
этого и не выпячивать его английские качества. Хансен было взбрыкнул, но его
укротили. За границей в то время на англичан смотрели как на американцев, но без
их влияния, поэтому Руководство было готово мать родную заложить ради шведа или
западного немца. Даже с канадцами заигрывали, хотя тех было куда легче
заполучить. Вернувшись в Голландию, Хансен оформил свои отношения с иезуитами и
отправился на Восток в поисках работы. В те дни в ряде западных столиц
разместились научные центры по изучению Востока. Хансен посетил их и заручился
обещаниями одних и согласием других. Восточное отделение французского
телеграф
...Закладка в соц.сетях
