Жанр: Детектив
Секретный пилигрим
...а, как Клайв, не смог удержаться
на скользкой палубе Пятого этажа. Последний раз о нем слышали, когда он
направлялся занять целебный пост руководителя резидентуры в Гайане. Только наш
юрисконсульт Гарри Палфри, как обычно, перенес все передряги, и, когда я вошел в
сверкающий кабинет Барра, Палфри выскальзывал украдкой через другую дверь, хотя
и недостаточно проворно, и потому наградил меня восторженной улыбкой. Для пущей
важности он недавно отрастил себе усы.
- Нед! Потрясающе! Мы должны наконец пообедать вместе, - выдохнул он
возбужденным шепотом и исчез ниже ватерлинии.
Как и его кабинет, Барр выглядел совершенно современным мужчиной. Откуда он
взялся, было для меня загадкой; впрочем, я здорово отстал от событий. Одни
говорили, что он из рекламы, другие - из Сити, а кто-то - что он из судебных
инстанций. Какой-то остряк из почтовой службы Отдела сказал, что он появился из
ниоткуда: что он таким и родился - с запахом крема после бритья и власти, в
своей темно-синей официальной паре и лакированных туфлях с пряжками по бокам.
Это был крупный мужчина с плавными движениями и до абсурда молодой. Пожимая его
мягкую руку, вам тут же хотелось разжать свою, чтобы ненароком не причинить ему
боль. Перед ним на солидном письменном столе лежало дело Фревина с приколотой к
его обложке моей запиской, которую я набросал прошлой ночью.
- Откуда пришло это письмо? - даже не дав мне сесть, требовательно спросил он с
акцентом северянина.
- Не знаю. Оно достоверное. Тот, кто его написал, хорошо подготовился.
- Вероятно, лучший друг Фревина, - сказал Барр, будто лучшие друзья именно этим
и славились.
- Он правильно назвал время работы Модрияна и верно указал доступ Фревина, -
сказал я. - Он знаком с порядком проведения проверок лояльности.
- Однако не произведение искусства, не так ли? Особенно если вы во все
посвящены? Весьма вероятно, его коллега. Или его девушка. О чем вы хотите меня
спросить?
Я не ожидал такого скорострельного допроса. За шесть месяцев пребывания в Отделе
я поотвык от спешки.
- Полагаю, мне нужно бы знать, хотите ли вы, чтобы я занялся этим делом, -
сказал я.
- А почему мне этого не хотеть?
- Это за пределами обычной компетенции Отдела. У Фревина потрясающий доступ. Его
подразделение занимается пересылкой самых деликатных материалов Уайтхолла. Я
подумал, что вы, возможно, предпочтете передать это дело Службе безопасности.
- Почему?
- Это по их части. Если за этим вообще что-то кроется, то это точно по их
департаменту.
- Это наша информация, наш подарок судьбы, наше письмо, - возразил Барр с
прямотой, тайно согревшей мне сердце. - Ну их к черту. Узнаем, с чем имеем дело,
и тогда решим, к кому обращаться. Эти святоши по ту сторону парка только и
думают, как бы возбудить дело да медали раздать. Разведданные собираем, как для
базара. Если Фревин - агент, может, стоит дать ему поработать, а потом
перевербовать? Может, он приведет с собой и братца Модрияна из Москвы. Кто
знает? Но то, что эти деятели из безопасности не знают, это уж точно.
- Тогда не передать ли вам это дело Русскому Дому? - упрямился я.
- А зачем?
Я полагал, что предстану перед ним в непривлекательном виде, так как он все еще
находился в том возрасте, когда неудача считается явлением безнравственным. Но
он, по-моему, все-таки хотел узнать, почему не должен на меня рассчитывать.
- Отдел по положению не может выполнять оперативных функций, - пояснил я. - Мы
существуем для вывески и выслушиваем одиноких. Нам не положено проводить тайные
расследования или содержать агентов. Мы не имеем права заниматься подозреваемыми
с допуском, как у Фревина.
- Вы ведь можете прослушивать его разговоры по телефону, верно?
- Да, если получу на это ордер.
- Организовать слежку тоже можете, верно? Говорят, вам раньше доводилось это
делать.
- Могу, но только по вашему личному распоряжению.
- Ну, скажем, я его дам. Отдел ведь имеет право запросить характеристику.
Изобразите из себя этакого мистера Трудягу. По всем данным, вам это неплохо
удается. Речь идет о проверке благонадежности, так ведь? А у Фревина подошло
время проверки, верно? Так вот и займитесь им.
- В случаях проверки Отдел обязан заранее согласовать все запросы со Службой
безопасности.
- Считайте, что это сделано.
- Не могу, пока не получу письменного подтверждения.
- Можете. Вы не какой-нибудь халтурщик. Вы - великий Нед. Вы нарушили столько же
правил, сколько и соблюли, - я все о вас прочитал. К тому же вы лично знаете
Модрияна.
- Знаю, да не очень.
- То есть?
- Один раз с ним поужинал и один раз играл с ним в скуош. Едва ли можно сказать,
что я знаю его.
- В скуош - где?
- В "Ланздауне" [22].
- Как это произошло?
- Модрияна нам официально представили как связного посольства с Московским
центром. Я пытался договориться с ним по поводу Барли Блейра. Насчет обмена.
- Почему не удалось?
- Барли не согласился принять наше предложение. Он тогда уже заключил
собственную сделку. Ему была нужна его женщина, а не мы.
- Как он играл?
- Ловко.
- Вы его обыграли?
- Да.
Он прервал свой допрос и внимательно оглядел меня. Казалось, что тебя изучает
младенец.
- Вы с этим справитесь, верно? У вас ведь сейчас обстановка не очень
напряженная? В свое время вам кое-что удавалось. К тому же у вас есть сердце,
чем мало кто может похвалиться в этом заведении.
- А почему она должна быть напряженной?
Ответа не последовало. Вернее, он ответил не сразу. Похоже, он что-то
пережевывал, прежде чем ответить.
- Господи, да кто в наши дни верит в женитьбу? - заявил он. Его провинциальный
акцент стал гуще. Казалось, он отпустил вожжи. - Хотите жить со своей женщиной,
живите на здоровье, вот вам мой совет. Мы ее проверили, и ею никто не
интересуется, она не террористка и не наркоманка какая-нибудь, так чего вы
боитесь? Это приличная девушка из приличной семьи, и вам просто повезло. Так
беретесь вы за это дело или нет?
Какое-то мгновение я не знал, что ответить. Не было ничего удивительного в том,
что Барр знал о моей связи с Салли. В нашем мире о подобных делах лучше заявлять
самому, пока на тебя не заявили другие, и поэтому я уже прошел через
обязательное собеседование с Кадровиком. Нет, меня поразило умение Барра придать
этому личный характер и то, как быстро он проник мне в душу.
- Если вы прикроете меня и дадите полномочия, то, конечно, берусь, - ответил я.
- Тогда приступайте. Держите меня в курсе, но не злоупотребляйте и не темните: о
неприятностях всегда говорите напрямик. Он - человек без качеств, этот наш
Сирил. Вы читали Роберта Мусила, полагаю?
- Боюсь, что нет.
Он старательно открывал папку Фревина. Я говорю "старательно", потому что
создавалось впечатление, будто его пухлые ручки прежде никогда ничем не
занимались: посмотрим, как открывается эта папка, а сейчас обратимся к этому
странному предмету под названием "карандаш".
- У него нет хобби, никаких известных нам увлечений, кроме музыки, нет жены, нет
подруги, нет родителей, нет беспокойства по поводу денег, нет у бедняги даже
никаких странных сексуальных наклонностей, - жаловался Барр, перебирая страницы
досье. (Когда он успел прочитать его, спрашивал я себя. Наверное, рано утром.) -
И как, черт побери, может человек с вашим опытом, имеющий дело с современной
цивилизацией и ее бедами... как он может не воспользоваться мудростью Роберта
Мусила, это вопрос, на который я потребую ответа в более спокойное время. - Он
послюнявил палец и перевернул следующую страницу. - Их было пятеро, - продолжал
он.
- Мне кажется, он был единственным ребенком.
- Не братьев и сестер, чудак, а на работе. В этом дурацком шифровальном бюро
пять сотрудников, а он - один из них. Все они занимаются одним делом, у всех
одно звание, все работают давно, и у всех одинаковые грязные мыслишки. - Он
впервые посмотрел мне прямо в глаза. - Если он виноват, то каковы его мотивы?
Автор об этом не говорит. Забавно. Обычно говорят... Скука, как по-вашему? Скука и
жадность - вот и все оставшиеся нынче мотивы. И сведение счетов, конечно, но это
- вечное. - Он вновь обратился к папке. - Сирил единственный среди них
неженатый, вы обратили внимание? Он с червоточинкой. Так же как и я, да и вы. Мы
- одного поля ягоды. Вопрос в том, что в тебе берет верх. У него нет волос,
видите? - Передо мной промелькнула фотография Фревина, и он продолжал: - Но,
полагаю, быть лысым - преступление не более тяжкое, чем быть женатым. Уж я-то
знаю - был женат трижды, и это не предел. Донос необычный, верно? Поэтому вы
здесь. Автор письма знает, о чем говорит. Как по-вашему, не Модриян ли его
написал?
- Зачем бы ему это делать?
- Я спрашиваю, Нед, не хитрите со мной. Злые мысли не дают мне покоя. Может,
уехав в Москву, Модриян решил оставить после себя неразбериху. Этот Модриян -
настоящая лиса, когда что-нибудь задумает. Я о нем тоже почитал.
Когда? Где, черт возьми, он находит время? - снова подумал я.
Еще двадцать минут он перескакивал с одного предмета на другой, перебирая то
так, то этак разные варианты и проверяя их на мне. И когда наконец, совершенно
изможденный, я вышел из кабинета, я вновь столкнулся нос к носу с Питером
Гилламом.
- Кто этот Леонард Барр, черт побери? - спросил я его, все еще не приходя в
себя.
Питер подивился моему невежеству.
- Барр? Мой дорогой, Барр многие годы был кронпринцем Смайли. Джордж спас его от
судьбы похуже, чем смерть в День поминовения.
Что мне сказать о Салли, моей царствующей внебрачной подруге? Она была свободной
и говорила с пленником во мне. Моника находилась внутри тех же стен, что и я.
Моника была женщиной Службы, привязанной и не привязанной ко мне одним и тем же
набором правил. Для Салли же я был всего лишь государственным служащим средних
лет, забывшим в свое время поразвлечься. Она была дизайнером, а прежде -
танцовщицей; ее страстью был театр, и вся жизнь вокруг казалась ей нереальной.
Она была высокого роста, со светлыми волосами, довольно умная, и порой мне
кажется, что она, должно быть, напоминала мне Стефани.
- Встретиться с вами, капитан? - кричал Горст по телефону. - Проверка нашего
Сирила? С удовольствием, сэр.
Мы встретились на следующий день в приемной министерства иностранных дел. Я
выступал в роли капитана Йорка, занимающегося очередным раундом проверок
благонадежности. Горст был начальником Шифровального отдела, где работал Фревин,
больше известного под названием "Танк". Это был ухмыляющийся пошляк в одежде
церковного сторожа, ходивший вразвалку, растопырив локти, а его маленький рот
извивался подобно червяку. Когда он садился, то подхватывал полы своего пиджака,
будто демонстрировал свой зад. При этом он, как танцовщица в кордебалете,
выбрасывал вперед свою пухлую ногу, прежде чем закинуть ее на бедро второй.
- Святой Сирил, так мы зовем мистера Фревина, - заявил он. - Не пьет, не курит,
не матерится - ну просто святая невинность. Конец проверки на благонадежность. -
Вынув сигарету из пачки на десять штук, он постукал ее концом о ноготь большого
пальца и облизал своим подвижным языком. - Единственная слабость - музыка. Любит
оперу. Бывает в опере регулярно, как часы. Сам-то я не очень ее уважаю. Не
поймешь, то ли там актеры поют, то ли певцы играют. - Он закурил сигарету. От
него разило пивом, выпитым в обед. - К тому же, если честно, я не очень люблю
толстых женщин. Особенно когда они так вопят. - Он откинул назад голову и
выпустил несколько колец дыма, любуясь ими, будто то были символы его власти.
- Позвольте спросить: какие у Фревина отношения с другими сотрудниками Отдела? -
спросил я, изображая из себя честно отрабатывающего свой хлеб внештатника, и
перевернул страницу блокнота.
- Чудесные, ваша милость. Превосходные.
- С архивистками, регистраторшами, секретаршами - на этом фронте никаких
проблем?
- Ни малейших.
- Вы сидите все вместе?
- В большой комнате, где я - номинальный начальник. Притом весьма номинальный.
- А мне говорили, что он вроде женоненавистник, - сказал я, как бы выведывая.
Горст визгливо хохотнул.
- Сирил? Женоненавистник? Чушь. Он просто не любит девушек. Не разговаривает с
ними, разве что "доброе утро" скажет. Старается не ходить на предрождественские
вечеринки, чтобы не пришлось обмениваться поцелуями. - Он поменял положение ног,
предваряя этим новое заявление. - Сирил Артур Фревин - Святой Сирил - весьма
надежный, поразительно сознательный, совершенно лысый, невероятно скучный
чиновник старой школы. Святой Сирил, хоть он и безупречно пунктуален, достиг,
по-моему, своего естественного потолка, служа своей стране, и в своей профессии.
Святой Сирил не меняет своих привычек. Святой Сирил целиком занят своим делом,
на все сто процентов. Аминь.
- А политика?
- Ничего подобного, будьте уверены.
- Лишней работы не боится?
- А я разве говорил, что боится, сударь?
- Нет, напротив, я цитировал из досье. Если требуется сверхурочно поработать,
Сирил тут же закатывает рукава и остается на обеденный перерыв, на целый вечер и
так далее. Это все еще так? Не прошел его энтузиазм?
- Наш Сирил готов поработать за кого угодно в любое время к радости тех, у кого
есть семьи, жены или кто-то очень милый на стороне. Он готов вкалывать рано
утром, в обед или вечернюю смену, если только не идет в оперу, разумеется. Сирил
не торгуется. В последнее время, признаюсь, он стал меньше склонен к
мученичеству, но это, несомненно, чисто временное явление. У нашего Сирила,
правда, бывает дурное настроение. Но у кого его не бывает, ваше преосвященство?
- Значит, можно сказать, рвение уже не то?
- Не в отношении работы, нет. Сирил, как всегда, с головой погружен в работу.
Просто он с меньшей готовностью откликается на просьбы коллег, уступающих своим
человеческим слабостям. Нынче в пять тридцать Сирил убирает свои бумаги в стол и
отправляется домой вместе со всеми. Он, например, теперь - в отличие от прежних
дней - не предлагает заменить кого-нибудь в ночную смену и не остается на работе
в полном одиночестве до самого закрытия в девять.
- А не можете ли вы назвать день, когда произошла эта перемена? - спросил я
самым безразличным тоном и прилежно перевернул страницу блокнота.
Как ни странно, Горст мог ее назвать. Он поджал губы. Он нахмурился. Он поднял
свои девичьи брови и уткнул подбородок в неопрятный ворот рубашки. Он стал
усиленно изображать процесс припоминания. И наконец вспомнил:
- В последний раз Сирил Фревин работал за молодого Бартона в вечернюю смену в
Иванов день. Я веду журнал, понимаете. Безопасность. Кроме того, у меня
потрясающая память, о чем я обычно не распространяюсь.
Я был в душе поражен, но не Горстом. Через три дня, после того как Модриян уехал
из Лондона в Москву, Сирил Фревин перестал работать вечерами, думал я.
Напрашивались и другие вопросы, которые я жаждал задать. Оснащен ли "Танк"
электронными пишущими машинками? Имели ли к ним доступ шифровальщики? Сам Горст?
Но я боялся вызвать подозрение.
- Вы упомянули о его увлечении оперой, - сказал я. - Можете ли вы рассказать об
этом подробнее?
- Нет, не могу, поскольку у нас нет подробных отчетов и мы их не требуем. Однако
в свои оперные дни он приходит в отглаженном темном костюме или же приносит его
в чемодане; в это время он пребывает в состоянии, я бы сказал, сильного, хоть и
сдерживаемого возбуждения, как в предвкушении кое-чего, о чем вслух не говорят.
- Но есть ли у него постоянное место, например? Абонементное? Это просто для
порядка. Вы же сами говорите, что у него нет других способов развлечения.
- Мне кажется, я говорил вам, сударь, что мы с оперой, увы, не созданы друг для
друга. Мой вам совет: напишите на его бланке "любитель оперы", и вы ответите на
вопрос о его развлечениях.
- Спасибо, напишу. - Я перевернул еще одну страницу. - И врагов его никаких
припомнить не можете? - спросил я, держа карандаш наготове.
Горст посерьезнел. Пиво начинало выветриваться.
- Признаюсь, над Сирилом посмеиваются, капитан. Но он относится к этому
добродушно. Нельзя сказать, что Сирила недолюбливают.
- А вот, скажем, плохо о нем никто не отзывается?
- Не могу привести ни одной причины, по которой кто-либо стал бы плохо говорить
о Сириле Артуре Фревине. Британский государственный служащий может быть суров,
но он не злобен. Сирил выполняет свой долг, как и все мы. На нашем судне все
счастливы. Я бы не возражал, если бы вы это записали тоже.
- В этом году он, кажется, ездил в Зальцбург на Рождество. В прошлом году тоже,
верно?
- Правильно. Сирил всегда уезжает на Рождество. Он ездил в Зальцбург. Слушал
музыку. Это единственное, в чем он никогда никому в "Танке" не идет ни на какие
уступки. Некоторые наши молодые пробуют жаловаться, но я их не поощряю. "Сирил в
другом идет вам навстречу, - говорю. - Он среди вас старший, он любит ездить в
Зальцбург ради музыки; это немногое, что у него есть, пусть так и будет".
- Он оставляет адрес, по которому там останавливается?
Горст не знал, но по моей просьбе позвонил в свой отдел кадров и получил его.
Одна и та же гостиница четыре последних года подряд. С Модрияном он тоже
поддерживал отношения четыре года, подумал я, вспомнив письмо. Четыре года в
Зальцбурге, четыре года с Модрияном, и затем весьма уединенный образ жизни.
- Вы не знаете, он не с другом туда ездил?
- У него в жизни не было друзей, капитан. - Горст зевнул. - И, уж конечно, нет
такого, с кем бы можно было поехать в отпуск. Пообедаем в следующий раз?
Говорят, что, если пощекотать начальство, вам дают весьма приличные
представительские.
- Рассказывал ли он о Зальцбурге по возвращении? Как он там развлекался, какую
музыку слушал и тому подобное? - Благодаря Салли я узнал, что человеку положено
развлекаться.
Быстро изобразив раздумье, Горст покачал головой.
- Если Сирил и развлекается, сударь, то весьма и весьма приватно, - сказал он и
ухмыльнулся на прощание.
Нет, Салли совсем не так представляет себе развлечение.
Я заказал из своего кабинета в Отделе билет на надежный рейс в Вену и поговорил
с Тоби Эстергази, который благодаря своему неисчерпаемому таланту выживать был
недавно произведен в руководители резидентуры.
- Потряси для меня гостиницу "Белая роза" в Зальцбурге. Сирил Фревин, британский
подданный. Останавливался на Рождество четыре последних года подряд. Мне нужно
знать, когда он приезжал, сколько жил, останавливался ли там раньше, с кем,
сколько платил по счетам и за что. Билеты на концерты, экскурсии, ресторан,
женщины, мальчики, празднования - все, что возможно. Но будь поосторожнее с
местными. Представишься агентом по бракоразводным делам или кем-нибудь другим.
Тоби, естественно, пришел в ужас.
- Нед, послушай. Нед, это совершенно исключено. Я в Вене, понимаешь? Зальцбург
на другой стороне земного шара. Не город, а пчелиный улей. Мне нужно увеличить
штат, Нед. Скажи Барру. Он не представляет, как здесь трудно. Выбей для меня еще
двух ребят, и мы все для тебя сделаем, будь уверен. Извини.
Он попросил неделю. Я дал ему три дня. Он сказал, что приложит все силы, и я
поверил ему. Он сказал, что слышал, будто мы с Мейбл разошлись. Я опроверг
слухи.
На моей памяти наблюдатели всегда выбирали для себя заброшенные дома,
расположенные поблизости от автобусных линий и аэропорта. Выбор Монти для
размещения своей штаб-квартиры пал на дворец в сомнительном стиле короля
Эдуарда. Из выложенного плиткой холла каменная лестница величественно вилась до
пятого этажа, увенчанного фонарем из витражей. Совершая восхождение, я наблюдал,
как, словно во французской комедии, распахивались и затворялись двери, а
странная команда Монти в разной степени раздетости сновала между раздевалкой,
кафетерием и залом заседаний, отводя глаза от постороннего. Я достиг башенки,
бывшей некогда ателье художника. Где-то неподалеку четыре женщины шумно
сражались в пинг-понг. А поближе два мужских голоса под струями душа распевали
"Иерусалим" Блейка.
Я давно не виделся с Монти, но ни прошедшие годы, ни положение Главного
наблюдателя не состарили его. Небольшая седина да чуть резче очерченные щеки. Он
от природы был неразговорчив, поэтому мы несколько минут просто сидели и
попивали чай.
- Значит, Фревин, - сказал он наконец.
- Фревин, - сказал я.
Подобно снайперу, Монти умел ограждать себя от внешнего мира.
- Фревин - чудак, Нед. Он ненормальный. Правда, кто знает, что значит быть
нормальным, а в отношении Сирила тем более, особенно когда судишь по слухам и
тому подобное. Почтальон, молочник, соседи, как обычно. Не поверишь, каждый
готов пооткровенничать с мойщиком окон. Или со служащим телефонной компании,
который никак не может найти какую-то коробку. Тем не менее мы занимались им
всего два дня.
Когда Монти начинал рассуждать подобным образом, оставалось лишь набраться
терпения и ждать.
- И две ночи, разумеется, - добавил он. - Если считать ночи. Сирил по ночам не
спит, это точно. Все бодрствует, судя по его окнам и чашкам из-под чая по утрам.
И эта его музыка. Одна из его соседок собирается даже на него пожаловаться.
Никогда прежде этого не делала, но сейчас готова. "Что с ним стряслось? -
говорит. - Гендель на завтрак - это одно, но Гендель в три часа ночи - это нечто
другое". Она считает, что у него начался климакс. Говорит, что у мужчин в его
годы это бывает, как и у женщин. Нам этого не проверить, так ведь?
Я усмехнулся. И опять стал ждать момента.
- Зато она - знает, - сказал Монти задумчиво. - Ее старик ушел к школьной
учительнице. И у нее нет уверенности, что он вернется. Чуть не изнасиловала
нашего милого паренька, когда тот пришел снимать показания счетчика. Так-то.
Кстати, а как Мейбл?
Я подумал, не дошли ли и до него слухи, но решил, что, будь это так, он не задал
бы вопроса.
- Хорошо, - ответил я.
- Сирил раньше брал с собой в вагон газету. "Телеграф", если тебе интересно.
Сирил лейбористов не жалует, считает их пошляками. А сейчас больше газету не
покупает. Он сидит и смотрит. Это все, что он делает. Нашему парню вчера
пришлось ткнуть его в бок, когда поезд подошел к Виктории. Он вышел, как во сне.
А вчера вечером по дороге домой он отстучал на портфеле целую оперу. Нэнси
утверждает, что Вивальди. Ну, ей лучше знать.
Помнишь Поля Скордено?
Я сказал, что помню. Монти любил отступления. Вроде "а как Мейбл?".
- Поль отбывает семь лет в Барбадосе за то, что вломился в банк. Что в них
вселяется, Нед? Ведь он шага неверного не сделал, когда служил наблюдателем.
Никогда не опаздывал, никогда не подделывал расходы, приличная память, приличный
глаз, хороший нос. А сколько мы дверей взломали. Лондон, центральные графства и
Мидлендс, борцы за гражданские права, сторонники разоружения, партии, отбившиеся
от рук дипломаты - все мы делали. Хоть раз Поль попался? Ни разу. Но как только
он ушел от нас, сразу все полезло наружу: вдруг все выкладывает в баре мужикусоседу.
Мне кажется, им так и хочется попасться, вот мое мнение. После стольких
лет пребывания в безвестности им, наверное, требуется признание.
Он отхлебнул чаю.
- Другое увлечение Сирила, кроме музыки, - это радио. Он любит радио. Насколько
нам известно, только принимает, учти. Но у него один из этих мощных немецких
приемников с тонкой настройкой и большими динамиками по бокам. Он не здесь его
покупал, потому что, когда что-то сломалось, местной мастерской пришлось
отправить его в Висбаден. На ремонт ушли три месяца и куча денег. У него нет
машины - не очень их жалует. За покупками ездит на автобусе в субботу утром,
предпочитает сидеть дома - кроме поездок в Австрию на Рождество. Никаких
домашних животных, ни с кем не общается. Развлечений никаких. Не принимает ни
гостей, ни соседей, не получает никакой почты, кроме счетов, счета оплачивает
вовремя, не голосует, в церковь не ходит, телевизора не имеет. Женщина, которая
делает у него уборку, говорит, что он много читает, преимущественно толстые
книги. Она бывает у него только раз в неделю, обычно в его отсутствие, и мы не
решились познакомиться с ней поближе. Для нее толстая книга - это все, что толще
брошюрки для изучающих Библию. У него скромные телефонные счета. Он вложил шесть
тысяч в строительную компанию, у него свой дом, надежный счет в банке - от шести
до четырнадцати тысяч, - который сокращается примерно до двухсот фунтов во время
Рождественских каникул.
Чувство Монти-собственника вынудило нас сделать еще одно отступление, на сей раз
речь пошла о детях. Мой сын Адриан, сказал я, только что выиграл в Кембридже
конкурс на стипендию по изучению современного языка. На Монти это произвело
сильное впечатление. Его единственный сын недавно отлично сдал экзамены по
юриспруденции. Мы оба решили, что ради детей и стоит жить.
- Модриян, - сказал я, когда наконец с формальностями было покончено, - Сергей.
- Я хорошо помню этого джентльмена, Нед. Мы все помним. Мы, бывало, сутками за
ним ходили. Кроме Рождества, естественно, когда он отправлялся домой... Постой! Ты
подумал о том же, о чем и я? На Рождество мы все уходим в отпуск?
- Такая мысль пришла мне в голову, - согласился я.
- С Модрияном мы не церемонились, во всяком случае, скоро перестали. Ну и
скользкий он был, как угорь. Порой ему просто всыпать хотелось, ей-ей. Поль
Скордено однажды на него так разозлился, что проколол ему покрышку возле музея
Виктории и Альберта, пока тот забирал внутри почту. Я так и не включил это в
отчет, не решился.
- Правда ли, Монти, что Модриян тоже оказался любителем оперы?
Глаза Монти округлились, и мне представилось редкое удовольствие видеть его
удивленным.
- О господи, Нед, - воскликнул он. - О боже, боже. Ты прав. У Сергея был
абонемент в Ковент-Гарден, верно. Как и у Сирила. Мы, наверно, не менее десяти
раз вели его туда и оттуда. Будь он подобрее к людям, то на такси бы ездил, но
нет. Ему нравилось изматывать нас в городском транспорте.
- Если бы можно было узнать, на какие спектакли он ходил и где сидел, если бы
только узнать, мы сопоставили бы это с выходами в оперу Фревина.
Монти впал в театральное мол
...Закладка в соц.сетях
