Жанр: Детектив
Секретный пилигрим
...ни привлекли ее строгостью своих нравов, - решил он. - Они привязали
ее к себе страстью худшей, чем разврат". Он лежал лицом вниз, моля господа
позволить ему взять на себя ее невинные прегрешения.
У меня нет четкой картины допроса Хансена, поскольку ее не было и у него самого.
Помню, как со мной обращался полковник Ежи: то были детские игрушки по сравнению
с этим. Но в воспоминаниях Хансена чёткость тоже отсутствовала. Не вызывает
сомнения, что его подвергли пыткам. Для этого соорудили деревянную решетку. И
все же они старались сохранить ему жизнь, так как в перерывах между допросами
давали ему есть и даже, насколько он помнит, разрешали ходить к реке, хотя, быть
может, его отводили туда всего однажды, но он несколько раз тогда терял
сознание.
Кроме того, его также заставляли писать, ибо в голове студента-буквоеда допрос
только тогда был допросом, когда он фиксировался на бумаге. Писать становилось
все труднее, а затем это вообще превратилось в пытку, хотя для этой цели его и
отвязывали от решетки.
Студент - как следователь - похоже, разрабатывал две версии. Когда ему давали
отпор по одной, он переключался на другую.
"Ты - американский шпион, - утверждал он, - и агент контрреволюционной
марионетки Лон Нола, а также враг революции". Хансен не соглашался.
"Но ты также и католик, маскирующийся под буддиста, и как таковой отравляешь
умы, пропагандируешь антипартийные предрассудки, саботируешь просвещение
масс", - кричал ему студент.
Вообще студент, кажется, больше любил делать заявления, чем задавать вопросы: "А
теперь, пожалуйста, назови все даты и места ваших тайных встреч с
контрреволюционной марионеткой и американским шпионом Лон Нолом и назови всех
присутствовавших при этом американцев".
Хансен утверждал, что таких встреч не было. Но это не удовлетворяло студента. В
отчаянии Хансен стал вспоминать английские имена из народных песенок, которые
когда-то напевала ему мать: Том Пирс, Билл Брюер, Джэн Стюер, Питер Гарни, Питер
Дейви, Дэниел Уиддон, Гарри Хок...
- А теперь напиши имя руководителя этой шайки, - сказал студент, переворачивая
страницу своего блокнота. Глаза студента, заметил Хансен, были часто
полузакрыты. Я припомнил, что то же самое бывало и у Ежи.
- Коббли, - прошептал Хансен, оторвав глаза от стола, у которого его усадили.
Томас Коббли, написал он. Сокращенно Том. Кличка - "Дядюшка".
Важно было не перепутать даты. Хансен боялся, как бы его не обвинили в
непоследовательности, если он забудет придуманные им самим даты. Поэтому он
назвал день рождения Марии и своей матери и дату казни отца. Он изменил год,
чтобы тот подходил к году прихода к власти Лон Нола в Пномпене. Местом явки он
выбрал сады дворца Лон Нола, которыми всегда любовался, направляясь в свою
любимую курильню.
Признаваясь в этой чепухе, он боялся, как бы по ошибке не выдать подлинную
информацию, так как теперь ему было ясно, что у студента не было никаких данных
о том, чем он в действительности занимался, и что обвинения против него
строились лишь на том, что он - с Запада.
- Пожалуйста, назови имена всех шпионов, которым ты платил в течение последних
пяти лет, а также каждый акт саботажа, совершенный тобой против народа.
Сколько бы Хансен прежде ни напрягал воображение, пытаясь представить свой
провал, он никогда не подумал бы, что это может произойти от недостатка
изобретательности. Он приводил имена святых мучеников, на примере которых прежде
готовил себя к будущим пыткам; имена восточных ученых, давно почивших; авторов
специальных работ по лингвистике и филологии. Шпионов, сказал он. Всех шпионов.
И написал их фамилии почерком, который повторял на бумаге конвульсии его руки от
боли, долго еще не утихавшей после того, как они отключали машину.
В отчаянии он записал также имена офицеров полковника Т.Э.Лоуренса, которые
запомнил, поскольку несколько раз перечитывал "Семь столпов мудрости". Он
описал, как по личному приказу Лон Нола организовал отравление урожая и скота
священников-буддистов. Студент отправил его за решетку и добавил боли.
Хансен описал, как проводил подпольные занятия по империализму и как помогал
пропагандировать буржуазные ценности и семейные добродетели. Студент широко
раскрыл глаза, выразил сочувствие и увеличил боль.
Он выдал им практически все. Он описал, как зажигал сигнальные огни для наводки
американских бомбардировщиков и распространял слухи, что самолеты были
китайские. Он был на грани того, чтобы рассказать, кто помогал ему выводить
американских командос на тропы снабжения, но, к счастью, потерял сознание.
Во время всех этих пыток в сердце у него жила Мария, это ее призывал он, чтобы
умерить боль, ее руки возвращали его к жизни, когда его тело готово было с ней
расстаться, и ее глаза следили за ним с любовью и жалостью. Именно Марии он
поклялся выжить и во имя Марии вытерпел все мучения. Однажды, когда он находился
между жизнью и смертью, ему привиделось, будто он распростерт на дне лодки
студента, а Мария в своем черном платье сидит на веслах и гребет, направляя
лодку в рай. Он выжил. "Они не убили меня. Я признался во всем, и они меня не
убили".
Но он не во всем признался. Он сохранил верность своим помощникам и не рассказал
студенту о радиопередатчике. А когда на следующий день его снова притащили на
допрос и пристегнули к решетке, он увидел, что рядом со студентом сидит Мария, а
перед ней на столе лежат его показания. У нее была короткая стрижка, ее лицо
ничего не выражало.
- Вы ознакомились с показаниями этого шпиона? - спросил ее студент.
- Я ознакомилась с его показаниями, - ответила она.
- Точно ли описан в показаниях шпиона его образ жизни, который вы могли
наблюдать, находясь в его обществе?
- Нет.
- Почему? - спросил студент, открывая блокнот.
- Показания неполные.
- Объясните, в чем показания шпиона неполные.
- Шпион Хансен хранил в своем доме рацию, с помощью которой он подавал сигналы
американским бомбардировщикам. Кроме того, имена, названные им в показаниях,
ложные. Они взяты из английской буржуазной песни, которую он мне пел, когда
притворялся, что был моим отцом. Он также встречался в нашем доме с
империалистическими солдатами и отводил их в джунгли. Кроме того, он не
упомянул, что его мать англичанка.
Студент, казалось, был разочарован.
- О чем еще он не рассказал? - спросил он, разглаживая новую страницу ребром
своей маленькой руки.
- Во время своего заключения он много раз нарушал режим. Он припрятывал еду и
пытался заручиться поддержкой товарищей в надежде сбежать.
Студент вздохнул и продолжал писать.
- О чем еще он не сообщил? - спросил он терпеливо.
- Он неправильно носил на ногах цепи. Когда их надевали ему на ноги, он нарочно
напрягался, чтобы цепи не жали и он мог сбежать.
До сих пор Хансену удавалось убедить себя, что Мария просто притворяется. Но
сейчас - нет. Это не притворство, это было на самом деле.
- Он - поджигатель войны! - закричала она сквозь слезы. - Он развращает наших
женщин у себя дома при помощи наркотиков! Он прикидывается, будто хочет
заключить буржуазный брак, а потом принуждает жену переносить его развратные
привычки! Он спит с девочками моего возраста! Он делает вид, что он - отец наших
детей и что у нас не кхмерская кровь! Он читает нам буржуазную литературу на
западных языках, чтобы развратить нас! Он совращает нас поездками в своем джипе
и империалистическими песнями!
Он прежде никогда не слышал, чтобы она кричала. Как, по-видимому, и студент,
казавшийся смущенным. Но ее никто не остановил. Она настойчиво отказывалась от
него. Она рассказала, как он запрещал матери любить ее. Она была полна к нему
ненависти, которая казалась ему неподдельной, такой же, как и его совершенная и
беспредельная любовь по отношению к ней. Она содрогалась от бушевавшей в ней
ненависти, как обманутая женщина, и ее лицо было искажено этой ненавистью и
сознанием вины. Она выбросила вперед руку в классическом обвиняющем жесте. Ее
голос звучал, как голос совершенно чужого человека.
- Убейте его! - закричала она. - Убейте развратителя нашего народа! Убейте того,
кто портит нашу кхмерскую кровь! Убейте западного лгуна, который утверждает,
будто мы отличаемся друг от друга! Отомстите за народ!
Студент сделал последнюю запись и приказал увести Марию.
- Я молился за ее прощение, - сказал Хансен.
В доме стало светло. Я понял, что наступил рассвет. Хансен стоял у окна,
устремив взгляд на туманную равнину моря. Девочка лежала на кушетке, где провела
всю ночь, ее глаза были закрыты, голова покоилась на руке, пустая банка из-под
кока-колы стояла на полу. Голос Хансена зазвучал жестче, и я испугался, не
начнет ли он с наступлением утра злиться на меня. Но я понял, что злится он на
себя. Он вспоминал свой гнев, когда его несли, связанного, но не закованного в
цепи, на помост, где он спал, если сном можно назвать состояние, когда твое тело
умирает от боли, а из ушей и носа течет кровь. Гнев на себя за то, что он вложил
в свое дитя так много отвращения.
- Я все еще был ее отцом, - продолжал он по-французски. - Я ни в чем не винил
Марию, во всем - только себя. Надо было мне спасаться раньше, а не рассчитывать
на ее помощь. Надо было пробиваться, пока еще были силы, вместо того чтобы
полагаться на ребенка. Не нужна мне была эта работа. Из-за нее она попала в
беду. Я проклял вас всех. До сих пор проклинаю.
Говорил ли я? Я боялся, как бы не сказать что-нибудь такое, что могло остановить
его.
- Ее тянуло к ним, - говорил он, оправдывая ее. - То был ее народ, партизаны
джунглей, готовые погибнуть за веру. Почему она должна их отвергать? Я был
последним препятствием на ее пути к воссоединению со своими, - объяснял он. - Я
был чужеземец, развратитель. Почему она должна верить, что я ее отец, когда они
утверждали обратное?
Лежа за частоколом, он вспоминал тот день, когда молодой комиссар одел ее в
черные цвета невесты. Он вспоминал, с каким омерзением она смотрела на него
сверху вниз - грязное, избитое ничтожество у ее ног, несчастного западного
шпиона. А рядом с ней стоял привлекательный молодой комиссар с красной повязкой
на лбу. "Я обручена с Ангкой, - говорила она ему. - Ангка - это ответ на все мои
вопросы".
- Я остался один, - сказал он.
Наступила ночь, и он подумал, что если его расстреляют, то сделают это днем. Он
ужаснулся при мысли о том, как сможет Мария жить с сознанием того, что она была
причиной смерти отца. Он представил, каково будет ей в зрелом возрасте. Кто ей
тогда поможет? Мысль о смерти все больше тревожила его. Ибо это будет смерть и
для нее тоже.
На какое-то время он, видимо, впал в забытье, потому что на рассвете обнаружил
на полу миску с рисом, которой прежде там не было: как бы плохо ему ни было,
запах риса он почувствовал бы. Этот рис, не скатанный в лепешки, не прижатый к
голому телу, а настоящая белая горка риса, порция дней на пять. Сначала он
почувствовал себя слишком усталым, чтобы удивиться. Перевернувшись на живот,
чтобы поесть, он обратил внимание на тишину. К этому часу поляна обычно
наполнялась звуками утренней побудки военного лагеря: готовящихся к наступлению
и поющих солдат, всплесков воды при умывании, доносящихся с берега реки,
звяканья посуды и оружия и хора голосов, произносящих лозунги под руководством
комиссара. Когда же он прислушался, то не услышал ни пения птиц, ни
пронзительных воплей мартышек, не говоря уж о человеческих голосах.
- Они ушли, - сказал он откуда-то позади меня. - Они свернули лагерь ночью и
увели Марию с собой.
Он поел еще риса и снова впал в забытье. Почему они не убили меня? Мария
уговорила их. Мария спасла мне жизнь. Хансен стал тереть свои веревочные путы о
стену частокола. К ночи, весь в ссадинах и преследуемый мухами, он лежал на
берегу реки и обмывал свои раны. Затем он ползком добрался на ночлег до
загородки, а утром, прихватив с собой остатки риса, тронулся в путь. На сей раз,
не обремененные ни пленными, ни скотом, они не оставили за собой следов.
И все-таки он пустился на поиски Марии.
Несколько месяцев - Хансен полагает, месяцев пять или шесть - он провел в
джунглях, перебираясь из одной деревни в другую, не останавливаясь ни в одной и
никому не доверяя, - мне кажется, слегка свихнувшийся. Где можно, он
расспрашивал об отряде Марии, но так как он не мог никак описать его, то поиски
носили весьма общий характер. Он слышал об отрядах, в которых были девушкибойцы.
Он слышал об отрядах, целиком состоящих из женщин. Он слышал, что женщин
посылали в города, чтобы, занимаясь проституцией, они собирали информацию. Он
представлял Марию во всех этих ситуациях. Однажды ночью он тайком пробрался в
свой прежний дом, надеясь, что она укрылась там. Деревня была уже сожжена.
Я спросил, пострадал ли при этом спрятанный им передатчик.
- Я не посмотрел, - сказал он. - Мне было безразлично. Я всех вас ненавидел.
В одну из ночей он пробрался к тетке Марии, жившей в отдаленной деревне. Та
стала швырять в него кастрюли, и ему пришлось бежать. И все же в нем росла
решимость спасти свою дочь, потому что он знал, что обязан спасти ее от нее
самой. На ней лежит проклятие его абсолютизма, подумал он. Она ожесточена и
упряма - и во всем этом виноват я сам. Я запер ее в тюрьме своих собственных
импульсов. Лишь отцовская любовь могла настолько ослепить его, что он пренебрег
пониманием этого. Теперь глаза у него открылись. Он видел, что ее жестокость и
бесчеловечность были своеобразным доказательством ее преданности. Он видел, что
она, как и он прежде, переживает период беспорядочных исканий, хоть и не
обладает его интеллектуальным уровнем и религиозной подготовкой; что она,
подобно ему самому, смутно надеялась, что реализует себя, став частью большой
мечты.
О своем переходе таиландской границы он говорил мало. Он направился к югу, к
Паилину. Ему сказали, что там есть лагерь для кхмерских беженцев. Он преодолел
горы и пересек малярийные болота. Добравшись до места, он осаждал справочные
службы и расклеил описание Марии на всех лагерных досках объявлений. Как он
добился этого без документов, денег или связей, сохраняя при этом в тайне свое
пребывание в Таиланде, до сих пор остается для меня загадкой. Но ведь Хансен был
опытным профессиональным агентом, пусть даже он и отверг нас. Ничто не могло
остановить его. Я поинтересовался, почему он не обратился за помощью к Рамбелоу,
но он лишь презрительно отмахнулся.
- Я больше не был империалистическим агентом. Я не верил ни во что, кроме моей
дочери.
Однажды в конторе какой-то благотворительной организации он встретил американку,
которая, кажется, видела Марию.
- Она выбыла, - сказала та осторожно.
Хансен настаивал. Мария была одной из полдюжины девушек, рассказала женщина. Они
занимались проституцией, но находились под охраной партизан. Когда они не
развлекали мужчин, то держались в стороне от остальных, и справиться с ними было
нелегко. Однажды они вырвались на свободу. Она слышала, что их схватила
таиландская полиция. Больше она их не видела.
Женщина, похоже, знала что-то еще, но сомневалась, стоило ли об этом говорить.
Однако Хансен не оставил ей выбора.
- Мы боялись за нее, - сказала она. - Девушка называла себя разными именами. Она
приводила разные версии того, как к нам попала. Врачи сомневались, находится ли
она в здравом уме. На каком-то этапе она, похоже, действительно забыла, кто она
есть на самом деле.
Хансен пришел в таиландскую полицию и с помощью угроз и уговоров узнал, где она
находится: в полицейском общежитии, где развлекались их офицеры. Никто не
поинтересовался, кто он и есть ли у него документы. Он человек с глазами
навыкате, фаранг, говорящий на кхмерском и по-таиландски. Мария прожила там три
месяца, а затем исчезла. По мнению любезного сержанта, она была девушка со
странностями.
- С какими? - спросил Хансен.
- Говорила только по-английски, - ответил сержант.
Там была еще одна девушка, подруга Марии, которая пробыла там дольше и вышла
замуж за капрала. Хансен узнал ее имя.
Он замолчал.
- Вы нашли ее? - спросил я после продолжительной паузы.
Впрочем, ответ я знал и знал его давно, хоть и не отдавал себе в этом отчета. Он
сидел у изголовья кушетки и нежно поглаживал голову девушки. Она медленно
поднялась и стала протирать глаза своими ручками, прикидываясь, будто все время
спала. Мне же кажется, она всю ночь слушала нас.
- Она больше ничего не понимала, - объяснил Хансен, продолжая поглаживать ее. Он
имел в виду публичный дом, где он ее обнаружил. - Ничего ей больше не было
нужно, правда, Мария? Никаких красивых слов, ни обещаний. - Он привлек ее к
себе. - Она мечтает лишь об одном: быть любимой. Своим народом. Нами. Мы все
должны любить Марию. Вот что служит ей утешением.
Должно быть, он принял мое молчание за упрек, потому что повысил голос.
- Она желает быть безобидной. Разве это так уж плохо? Она хочет, как и все
остальные, чтобы ее оставили в покое. Было бы хорошо, если бы все мы желали того
же. Ваши самолеты и шпионы и ваше краснобайство не для нее. Она не ребенок
доктора Киссинджера. Она только хочет жить где-нибудь незаметно, так, чтобы
доставлять удовольствие и никому не причинять вреда. Что хуже? Ваш бордель или
ее? Убирайтесь из Азии. Вам до нее нет никакого дела, никому из вас. Мне стыдно,
что я вам помогал. Оставьте нас в покое.
- Я далеко не все расскажу Рамбелоу, - сказал я, вставая.
- Как вам угодно.
Стоя в дверях, я окинул их взглядом. Девушка пристально смотрела на меня, как,
наверное, смотрела на закованного в цепи Хансена - немигающим взглядом, глубоким
и неподвижным. Мне кажется, я знал, что у нее на уме. Я заплатил за нее, но ею
не воспользовался. Она размышляла, не потребую ли я что-нибудь за свои деньги.
Рамбелоу отвез меня в аэропорт. Как и Хансен, я бы предпочел обойтись без него,
но нам нужно было поговорить о делах.
- Сколько вы ему обещали? - вскричал он в ужасе.
- Я сказал, что ему положены деньги и наша всевозможная защита. Я сообщил, что
вы пошлете ему чек на пятьдесят тысяч долларов.
Рамбелоу пришел в ярость.
- Чтоб я дал ему пятьдесят тысяч? Мой дорогой, да он полгода будет пить и
разнесет эту историю по всему Бангкоку. А его камбоджийская проститутка? Она с
ним заодно, будьте уверены.
- Не беспокойтесь, - сказал я. - Он отказался.
Это так поразило Рамбелоу, что его возмущение окончательно улетучилось, и весь
остаток пути он хранил оскорбленное молчание.
В самолете я слишком много пил, а спал слишком мало. Однажды после дурного сна
мне пришла в голову крамольная мысль о Рамбелоу и Пятом этаже. Хорошо бы,
подумал я, отправить всю эту шайку, включая Смайли, в джунгли вместо Хансена.
Хорошо бы заставить их бросить все ради надуманной невероятной страсти, а потом
узнать, что предмет любви восстал против них, чтобы доказать, что единственной
наградой за любовь может быть только сама любовь и что научить она может только
покорности.
И все же я был удовлетворен - я и по сей день доволен, когда вспоминаю о
Хансене. Я нашел то, что искал: личность, подобную мне самому, в поисках смысла
жизни обнаружившую иную, достойную ее цель; того, кто заплатил огромную цену, но
не счел ее жертвой; кто будет продолжать платить ее до самой смерти; кому
наплевать на компромисс, на собственную гордость, на нас всех и чужое мнение;
чья жизнь посвящена лишь тому, что имеет для него значение, и он обрел свободу.
Дремлющий во мне обнаружил шкалу, по которой следует измерять мои собственные
пошленькие увлечения.
Так что, когда через несколько лет я стал главой Русского Дома лишь для того,
чтобы увидеть, как мой ценный джо предал свою родину ради любви, я никак не мог
изобразить возмущение, которого от меня ждали и требовали мои хозяева. Кадровик
поступил не так глупо, когда упек меня в Следовательский отдел.
Глава 10
Мой занозистый засекреченный журналист Мэггс пытался спровоцировать Смайли на
разговор о безнравственности нашей работы. Он вынуждал Смайли признать, что все
хорошо, что хорошо кончается. Подозреваю, что он хотел распространить этот
принцип на жизнь вообще, ибо был безжалостным и одновременно бесцеремонным
человеком и в нашем деле желал найти своеобразную лицензию на отказ от каких бы
то ни было угрызений совести.
Но Смайли не доставил ему такого удовольствия. Вначале казалось, что он вот-вот
рассердится, чего я от него и ждал. Но он все-таки сдержался. Он начал было
говорить, но запнулся и замолчал, и я подумал, не пора ли объявить перерыв. Но,
к моему облегчению, он взял себя в руки, и я понял, что он просто отвлекся
каким-то собственным воспоминанием, одним из многих тысяч, составляющих его
тайную суть.
- Видите ли, - начал он, отвечая, как всегда, по существу, - весьма важно, чтобы
в свободном обществе люди, выполняющие нашу работу, оставались несмирившимися.
Верно и то, что нам приходится сидеть за одним столом с дьяволом и порой
довольно близко от него. И, как всем известно, - его лукавый взгляд на Мэггса
вызвал всплеск благодарного смеха, - частенько находиться в компании дьявола
бывает гораздо приятнее, чем иметь дело с людьми благочестивыми, не так ли? И
тем не менее наша одержимость добродетелью остается при нас. Ведь своекорыстие
так ограничивает! Как, впрочем, и целесообразность. - Он снова замолчал, все еще
погруженный в собственные мысли. - Все, что я хочу сказать, заключается,
пожалуй, в следующем: время от времени каждый из нас бывает готов поддаться
соблазну гуманности. Думаю, не стоит считать это слабостью, а следует в этом
хорошо разобраться.
Запонки, осенило меня. Джордж вспомнил о старике.
Я долго не мог сообразить, почему эта история столько времени преследует меня.
Потом понял, что она произошла именно тогда, когда мои отношения с сыном
Адрианом были почти на нуле. Он твердил, что университет его не интересует и что
вместо этого он найдет хорошо оплачиваемую работу. Я ошибочно принял его
непоседливость за стремление к материальным благам, а его мечту о независимости
- за лень и однажды вечером вспылил и обидел его, а потом неделями не мог прийти
в себя от стыда. Именно тогда я и раскопал эту историю.
Потом я вспомнил еще, что у Смайли не было детей и что, наверное, его непонятная
роль в этом деле объясняется в какой-то мере этим обстоятельством. Мне стало
немного не по себе при мысли, что он, быть может, заполнял в себе пустоту,
зиявшую на месте тех отношений, которых никогда не имел.
Наконец, я вспомнил, что через несколько дней после того, как я наткнулся на эти
бумаги, мне пришло письмо, в котором анонимный автор называл беднягу Фревина
русским шпионом и уверял, что, мол, между Фревином и стариком была какая-то
непостижимая схожесть, проявлявшаяся в собачьей преданности и в потерянных
мирах. И этим, сами понимаете, доказывалась связь между ними, но я не знаю пока
ни одного дела, которое бы не стряпалось из сотен других.
Наконец, и тот факт, что, как это часто бывало в моей жизни, Смайли в который
раз оказался моим предтечей, ибо стоило мне усесться за незнакомый стол в
Следовательском отделе, как я тут же начинал повсюду обнаруживать его следы: в
наших пыльных архивах, в журнале дежурных офицеров и в мечтательных улыбках
пожилых секретарш, с приторным благоговением старых весталок называвших его то
чуть ли не богом, то плюшевым медвежонком, то акулой-убийцей, хотя эту его черту
они пытались старательно замазать. Они даже демонстрировали его фарфоровую чашку
с блюдцем (от Томаса Гуда с Саут-Одли-стрит - а как же иначе?) - подарок Джорджу
от Энн, поясняли они с обожанием; Джордж отказал ее Отделу после того, как впал
в немилость, а потом был восстановлен в правах в Главном управлении. Но, конечно
же, пользоваться чашкой Смайли, как и чашей Грааля, простому смертному было
запрещено.
Отдел, как вы уже, вероятно, догадались, приравнивался в нашей Службе к Сибири,
и Смайли, с удовлетворением обнаружил я, отбыл в этой ссылке не один, а два
срока: первый - за свое наглое предположение, что Пятый этаж делает слона из
мухи, подкинутой Московским центром, а второй - несколько лет спустя - за то,
что оказался прав. Отдел обладал не только однообразием Сибири, но и ее
территориальной отдаленностью: он размещался не в главном корпусе, а в скоплении
мрачноватых кабинетов в цокольном этаже здания, выходящего на Нортумберлендское
авеню у северного торца Уайтхолла.
Лучшие дни Отдела, как и большинства архитектурных сооружений вокруг него,
остались позади. Он был учрежден в годы Второй мировой войны и предназначался
для того, чтобы принимать заявления от посторонних лиц, выслушивать их
подозрения и успокаивать страхи или же, если они и впрямь наталкивались на чтото
дельное, отвлекать их или запугивать, так чтобы заставить их молчать.
Если вам показалось, что ваш сосед поздно ночью, скажем, склонился над
радиопередатчиком; или же если вы заметили, как странно в окне мигают огни, но
из скромности или от недоверия не сообщили об этом в свой полицейский участок;
если таинственный иностранец, в автобусе интересовавшийся вами и местом вашей
работы, неожиданно оказался рядом с вами в вашей местной пивной; если ваш тайный
любовник признался вам - от одиночества, из-за бравады или от отчаянной
потребности выглядеть в ваших глазах более интересным, - что работает на
немецкую разведку, так в этом случае, после переписки с каким-то несуществующим
помощником несуществующего заместителя министра из Уайтхолла, весьма вероятно,
как-нибудь к вечеру вас вызовут, чтобы бросить вызов блиц-кригу, и вы с
замирающим сердцем пойдете вместе с сопровождающим по обшарпанному, заваленному
мешками с песком коридору, направляясь в кабинет 909, где майор такой-то или
капитан такой-то, фальшивые, как трехдолларовые банкноты, вежливо предложат вам
изложить свое дело откровенно, не опасаясь никаких последствий.
Иногда, как повествует тайная история Отдела, эти зловещие доносы перерастали -
а порой и сейчас перерастают - в серьезные дела, хотя направление деятельности
Отдела силь
...Закладка в соц.сетях
