Жанр: Детектив
Секретный пилигрим
...адувшись,
на кухне и позволил Арнольду похлопотать надо мной, пока я делал вид, что слушаю
какую-то историю о том, как его мать ушла от человека, с которым прожила
двадцать лет, и стала сожительствовать с тем, в которого была влюблена еще в
детстве. Я увидел, как Тоби поскакал вверх по лестнице за своими победителями, а
потом нахмурился, когда через несколько минут все трое спускались: Тоби, Латци с
пробором в черных волосах, Профессор в накинутом на плечи пиджаке и с головой
пророка, наклоненной в созерцании чуть вперед, с развевающейся седой гривой
волос, что ему было к лицу.
Потом в кухню вошла Хелена - слезы текли по ее щекам; Арнольд обнял ее и принес
плед, ведь весеннее утро было свежо, а она дрожала. Затем Арнольд приготовил ей
чай с ромашкой и сел рядом, обнимая ее, пока не ворвался Тоби, чтобы сказать,
что через два часа всех нас ждут в американском консульстве.
- Из Лондона прилетает Рассел Шеритон, из Бонна - Пит де Мэй. Они отнеслись к
этому с большим энтузиазмом, Нед. С неподдельным энтузиазмом. Вашингтон уже
бросает шапки в воздух, в самом деле. - Я не мог вспомнить, кто важнее - Пит де
Мэй или Шеритон. Но оба достаточно важные. - Нед, этот Теодор просто
восхитителен, - уверил он меня, когда мы остались одни.
- Да ну? В каком смысле?
- Ты знаешь, что ему сказали? "То, что вы делаете, Профессор, очень рискованно.
Вы полагаете, что справитесь с этим?" Знаешь, что он ответил? "Господин посол,
все мы рискуем, для того чтобы защитить цивилизованное общество". Он спокоен, с
чувством собственного достоинства. Латци тоже. После всего этого тебе надо
поспать, хорошо, Нед? Я позвоню Мейбл.
Мы отправились в двух машинах: Тоби с венграми, я с Палфри и министерством
иностранных дел. Открывая мне дверь, Палфри дотронулся до моей руки и дал мне
колкий совет:
- Думаю, отныне нам надо держаться вместе. Усталость - это одно. А разговоры о
надувательстве - совсем другое. Да? Договорились?
Нас было человек двадцать. Председательствовал генеральный консул. Это был
бледный человек, выходец со Среднего Запада, бывший адвокат, как и Палфри,
который все время с волнением говорил о "последствиях". Милтон Вагнер сидел
между Шеритоном и де Мэйем. Что бы они там себе ни думали, мне было совершенно
ясно, что Шеритону и Вагнеру было приказано попридержать свой скептицизм.
Вероятно, они тоже поняли, что существовали и похуже способы избавления от
бесполезных агентов, чем передача их в Службу информации США, представленную
квартетом обеспокоенных защитников, чьи имена я так и не узнал.
За Пуллах, естественно, тоже высказались. Хоть и не вовлеченные в это дело, они
послали своего собственного наблюдателя. Таким образом, мы могли быть уверены,
что разговоры о наших решениях пойдут в Потсдаме уже днем. Они также настояли,
чтобы подробно изложить свои претензии к Вене. Создавалось впечатление, что
между Пуллахом и австрийской полицией идет борьба из-за фальшивых паспортов,
которые, как подозревалось, австрийцы продают венграм. Большую часть встречи
принял на себя некий оберст фон кто-то, который на все лады стонал об
австрийском лицемерии.
Три победителя, конечно же, не присутствовали на нашей дискуссии, а сидели в
приемной. Когда всех обнесли бутербродами, тарелка была великодушно отослана им.
И когда этих троих наконец позвали, несколько участников заседания разразились
аплодисментами, что, вероятно, произошло в первый раз, но за этим должно было
последовать множество таких же театральных выступлений под овации.
Но все представление испортила рыдающая Хелена. Профессор произнес несколько
слов, и его запинающееся достоинство произвело именно то чудо, на которое оно и
было рассчитано. Следом заговорил Латци, и холодок пронесся над комнатой, когда
он объяснил, зачем принес две гарроты, которые вместе с остальными экспонатами
были осторожно пущены по рукам сидящих за столом. Но когда вперед, опираясь на
руку Профессора, выступила Хелена, у меня в горле застрял ком, и я знал, что
каждый в этой комнате чувствовал то же самое.
- Я поддерживаю своего мужа, - это все, что смогла продекламировать великая
актриса.
Этого было достаточно, чтобы все в комнате встали.
Был уже поздний вечер, когда мне наконец удалось поговорить с ней наедине. К
тому времени мы были измотаны; даже неугомонный Латци был в полном изнеможении.
Капитаны и короли отъехали, отъехал и Тоби. Я сидел с Арнольдом в гостиной
домика у озера. Американский фургон с затененными стеклами и двумя морскими
пехотинцами в гражданской одежде внутри ждал на стоянке, но наши звезды учили
свою публику терпению. День прошел в подготовке заявлений для дневных газет и
подписании расписок, которые, как оказалось, Палфри предусмотрительно привез в
своем портфеле.
Она вошла нерешительно, словно боясь, что я ударю ее, но злость уже куда-то
улетучилась.
- Мы получим наши паспорта, - сказала она, садясь. - Это новый мир.
Арнольд тактично выскользнул из комнаты, закрыв за собой дверь.
- Кто такой Латци? - сказал я.
- Друг Теодора.
- А еще кто?
- Актер. Плохой, ох какой плохой актер из Дебрецена.
- Он когда-нибудь работал на тайную полицию?
Она сделала пренебрежительный жест.
- У него есть связи. Когда Теодору понадобилось договориться с властями, Латци
был посредником.
- То есть когда Теодору требовалось сообщить что-то о своих студентах?
- Да.
- А Латци передавал Теодору свою информацию, когда вы находились в Мюнхене?
- Сначала совсем немного. Но когда ничего не стало приходить из других
источников, то больше. Потом еще больше. Латци готовил для Теодора материал.
Теодор продавал его англичанам и американцам. Иначе у нас не было бы денег.
- Помогала ли Латци в этом тайная полиция?
- Это было его частным делом. Обстановка в Венгрии меняется. Уже стало неразумно
связываться с властями.
Я открыл дверь и смотрел, как она выходит с поднятой головой.
Несколько недель спустя, вернувшись в Лондон, я познакомил Тоби с ее историей.
Его это не удивило и не заставило раскаяться.
- Женщины, Нед, - это на самом деле класс преступников. Этот супчик лучше есть,
не размешивая.
А еще несколько недель спустя представление Теодора - Латци шло с аншлагами. В
этом был весь Тоби. Насколько он принимал в этом участие? Насколько он знал,
когда это нужно сделать? Может, он сам придумал все это театральное действо,
дабы наилучшим образом использовать своего подвергшегося опасности агента и
сбыть его с рук? Я часто втайне подозревал, что пьеса, как минимум, писалась
втроем, а Хелена через силу играла роль зрителя.
- Знаешь что, Недайк, - заявил Тоби, любовно обвив мое плечо рукой, - если не
можешь поспеть одной жопой посидеть на двух свадьбах, в Цирке тебе делать
нечего.
Вы помните человека, пишущего под псевдонимом полковника Уезерби? Специалиста по
изменению внешнего вида, в совершенстве владеющего семью европейскими языками?
Пламенного лидера борцов Сопротивления в Восточной Европе? Человека,
"мотавшегося туда-сюда через Железный Занавес, словно он был легчайшей
паутинкой"? Это был я, Нед. Слава богу, эту часть написал не я. Эту работу
сделал нанятый Братьями продажный спортивный журналист из Балтимора. А моим было
только вступление, портрет-описание великого человека, напечатанный под
заголовком "Настоящий Профессор Теодор, Каким Я Его Знал", выдавленный из меня
Тоби и Пятым этажом. Моим рабочим названием для книжки было "Профессиональные
хитрости", но Пятый этаж заявил, что это могут не так понять. Вместо этого они
меня повысили.
Но прежде я излил все свое возмущение на Джорджа Смайли, который только что
оставил должность шефа и как раз удалялся почти в последний раз под сень
университета. Я снова был в Лондоне на коротком отдыхе. Был вечер пятницы, и я
разыскал его на Байуотер-стрит, когда он собирался отбыть на выходные. Он
выслушал меня, слегка усмехнулся, потом усмехнулся сильнее. Затем нежно, с
придыханием, пробормотал: "Ах, уж этот Тоби".
- Значит, они убивали, так, Нед? - возразил он, тщательно складывая твидовый
костюм. - Венгры, я имею в виду. Даже по восточноевропейским стандартам это одна
из самых отвратительных шаек, которые только существуют, а?
Да, допустил я, венгры убивали и мучали, сколько им было угодно. Но это ничего
не изменило в том, что Латци был обманщиком, Теодор - сообщником Латци, а что
касается Тоби, то...
Смайли прервал меня:
- Да ладно, Нед, просто ты немножко ханжа. Каждой церкви нужны свои святые. А
антикоммунистическая церковь - не исключение. И уж если речь зашла о святых, то
это тоже хорошенькая компания мошенников. Но никто не станет уверять, что от них
нет никакого толка, коли уж у них такая работа. Думаешь, эта рубашка так сойдет
или, может, еще раз прогладить?
Сидя в гостиной и потягивая виски, мы слушали шум толпы на Байуотер-стрит.
- А не являлся ли тебе, Нед, призрак Стефани на мюнхенских тротуарах? - нежно
спросил Смайли, когда я уже начал подозревать, что он заснул.
Я уже давно перестал удивляться его способности влезать в мою шкуру.
- Иногда, - ответил я.
- Но не во плоти? Жаль.
- Как-то я звонил одной из ее тетушек, - сказал я. - По-глупому разругался с
Мейбл и отправился ночевать в гостиницу. Было поздно. Полагаю, был немного
пьян. - Я подумал, а не знает ли Смайли уже и об этом, но решил, что мне
мерещится. - Или мне кажется, что это была тетя. Может, прислуга. Нет, тетя.
- Что она сказала?
- "Фрейлейн Стефани нет дома".
Долгое молчание, но на этот раз я не совершил той же ошибки и не подумал, что он
заснул.
- Голос молодой? - задумчиво спросил он.
- Достаточно.
- Так может, это подходила Стефани.
- Может, так оно и было.
И снова мы вслушались в громкие голоса на улице. Смеялась девушка. Сердился
мужчина. Кто-то посигналил и уехал. Звуки смолкли. Стефани - это моя Энн, думал
я, возвращаясь назад через реку к Баттерси, где у меня была маленькая квартирка:
вся разница лишь в том, что у меня так и недостало смелости позволить ей меня
разочаровать.
Глава 7
Смайли прервал свой рассказ о каком-то латиноамериканском дипломате, одержимом
страстью к моделям английских железных дорог определенного поколения, и о том,
как Цирк завербовал его пожизненно за модель маневрового паровоза "Хорнби-00",
украденную командой Монти Эрбака в музее игрушки. За взрывом смеха наступила
задумчивая тишина, а неспокойный взгляд Смайли устремился куда-то вдаль, за
пределы этой комнаты.
- И лишь случайно мы сталкиваемся с реальностью, в которую играем, - произнес он
негромко. - А до тех пор мы только зрители. Наши джо живут вместо нас, а мы,
ведущие их сотрудники, сидим в уюте и безопасности, укрытые за зеркальными
стеклами, сквозь которые видно только наружу, и уговариваем себя, что видеть -
это значит чувствовать. Но вот наступает момент прозрения - если он наступает
вообще, - и тогда мы, так сказать, без прежнего высокомерия видим то, что
заставляем других делать за себя.
Произнося эту тираду, он ни разу не взглянул на меня. Он даже и не намекнул,
кого при этом имел в виду. Но и я, и он знали. Мы оба знали, что речь идет о
полковнике Ежи.
Я увидел его, но ничего не сказал Мейбл. Быть может, потому, что это застало
меня врасплох. Или же потому, что до сих пор дает себя знать старая привычка
подавлять естественную реакцию на любую неожиданность. Мы смотрели девятичасовой
выпуск вечерних новостей по телевизору, что для нас с Мейбл стало чем-то вроде
вечерней молитвы - и не спрашивайте почему. Вдруг я увидел его. Полковника Ежи.
И вместо того, чтобы вскочить на ноги и закричать: "Господи! Мейбл! Посмотри,
вон тот, на заднем плане! Это же Ежи!" - что было бы здоровой реакцией
нормального человека, - я продолжал смотреть на экран и потягивать виски с
содовой. Затем, когда Мейбл ушла, я вставил чистую кассету в видеомагнитофон,
чтобы записать повтор во время ночных новостей. С тех пор, а происшествию этому
уже шесть недель, я прокручивал этот эпизод десятки раз, поскольку в нем всегда
можно было отыскать еще какую-нибудь любопытную деталь.
Но поставим это событие в ту часть рассказа, где ему и надлежит быть, - в его
конец. Лучше рассказать все в том порядке, как это происходило. Потому что
Мюнхен - это не только профессор Теодор, а деятельность разведки после
разоблачения Билла Хейдона не сводилась только к залечиванию ран.
Полковник Ежи был поляком; я до сих пор не могу понять, почему столько поляков
испытывают к нам слабость. Ведь мы так часто предавали их страну, что на месте
поляков я бы плевал вслед любому представителю Британии, независимо от того,
пострадал ли я от нацистов или от русских, - в разное время мы оставляли бедных
поляков на милость то тех, то других. И уж, конечно же, у меня было бы искушение
подложить бомбу под так называемый "компетентный отдел" министерства иностранных
дел Великобритании. Боже, ну и выражение! И даже сейчас поляки опять оказались в
тисках между непредсказуемым Русским Медведем и довольно предсказуемым Немецким
Быком. Но, будьте уверены, что, если им понадобится помощь надежного друга, тот
же самый "компетентный отдел" британского МИДа направит им свои слащавые
сожаления и предложит более соблазнительную перспективу.
Тем не менее в моем послужном списке числится великое множество удачных операций
в Польше и почти неприличное число поляков - мужчин и женщин, - которые с
присущей им безумной отвагой рисковали своей жизнью и жизнью родных, занимаясь
шпионажем в пользу "Англии".
Поэтому неудивительно, что после разоблачения Хейдона шпионская сеть в Польше
понесла огромные потери. Из-за Хейдона длинный перечень английских предательств
пополнился еще одним. По мере того как с неотвратимой неизбежностью один провал
следовал за другим, похоронное настроение в нашем Мюнхенском центре становилось
буквально осязаемым, а чувство стыда усугублялось нашей беспомощностью. Ни у
кого не было ни малейшего сомнения в оценке того, что произошло. До Провала
польская служба безопасности под умелым руководством начальника Оперативного
отдела полковника Ежи скрывала предательство Хейдона и тем временем проникала в
нашу тогдашнюю агентурную сеть, используя ее для распространения дезинформации.
Когда же им удавалось перевербовать наших агентов, они искусно пользовались ими
против нас.
Но После Провала полковник перестал деликатничать и в течение нескольких дней
зверски разделался с теми из наших преданных агентов, которых до той поры щадил.
"Расстрельный список Ежи", как мы его прозвали, удлинялся с каждым днем, и мы в
отчаянии просто возненавидели человека, который ликвидировал наших обожаемых
джо, порой даже не утруждая себя преданием их суду, а позволяя допрашивающим их
следователям забавляться ими на допросах до конца.
Может показаться странным, что Мюнхен служил для нас трамплином в Польшу. Тем не
менее в течение нескольких десятилетий операциями в Польше руководил Мюнхенский
центр. Антенна, установленная на крыше пристройки к зданию консульства в зеленом
пригороде, денно и нощно принимала сигналы наших польских агентов, порою всего
лишь короткое "бип", втиснутое между словами открытого текста. В определенное
время мы передавали в ответ слова утешения и новые приказы. Из Мюнхена шли в
Польшу письма, напичканные тайнописью. А если нашим источникам удавалось выехать
из Польши, мы летели им навстречу опять же из Мюнхена, чтобы получить отчет,
угостить их как следует и позволить выплакаться в жилетку.
Именно из Мюнхена в случае особой необходимости сотрудники Центра выезжали в
Польшу, как правило, в одиночку, под видом бизнесмена, направляющегося на
торговую ярмарку или выставку. Затем где-нибудь за городом или в неприметном
городском кафе эмиссар встречался со своим драгоценным джо, быстро завершал то,
за чем приехал, и уезжал в полной уверенности, что вновь заполнил резервуар
лампы керосином. Ибо, не побывав в шкуре джо, невозможно вообразить, на какое
одиночество обрекает их это занятие. Вовремя поданная чашка плохонького кофе,
выпитая в обществе опытного ведущего сотрудника, может месяцами поддерживать на
должном уровне моральное состояние джо.
Так уж получилось, что однажды зимним днем, когда срок моего второго визита в
Мюнхен перевалил за половину и когда наконец профессор Теодор и его свита отбыли
в США, я оказался на борту самолета польской авиакомпании "ЛОТ", совершавшего
рейс из Варшавы в Гданьск, и в кармане у меня был паспорт гражданина Голландии
по имени Франц Йост из Неймегена, сорока лет от роду. В моем заявлении о выдаче
визы говорилось, что западногерманским сельскохозяйственным консорциумом мне
поручается проинспектировать состояние сельскохозяйственных построек из сборных
конструкций. Дело в том, что я некогда учился на инженера, а поэтому имел
возможность обменяться визитками с чиновниками из сельскохозяйственного
ведомства.
Моя вторая миссия была посложнее. Я разыскивал джо по имени Оскар, воскресшего
после того, как полгода назад он был записан в мертвецы. Ни с того ни с сего на
старый условленный адрес пришло письмо Оскара, написанное тайнописью, в котором
рассказывалось, чем он занимался и чем не занимался с тех пор, как начались
аресты, и до сего дня. Он не струсил, а продолжал работать. Чтобы отвести от
себя подозрения, он написал анонимный донос на ни в чем не повинного сотрудника
Архивного отдела. Он подождал, и спустя несколько недель аппаратчик исчез.
Приободрившись, он подождал еще. До него дошли слухи, что аппаратчик сознался.
Это и не удивительно, если учесть нежные методы допроса полковника Ежи. Через
несколько недель он снова почувствовал себя в безопасности. Сейчас он готов
возобновить работу, если кто-нибудь скажет ему, что делать. В подтверждение он
нанес микроточки на третьей, пятой и седьмой точках письма, как это
предусмотрено правилами. При увеличении они составили шестнадцать страниц текста
сверхсекретных приказов министерства обороны Польши департаменту полковника Ежи.
Аналитики Цирка заявили, что материал "вероятно, настоящий и предположительно
достоверный", что по их меркам было чрезвычайно эмоциональным выражением
доверия.
Можете себе представить, в какое возбуждение письмо Оскара привело Мюнхенский
центр, включая меня самого, хотя мне и не приходилось с ним встречаться.
- Оскар! - восклицали уверовавшие. - Старый черт! Живой и невредимый под кучей
обломков! Положись на Оскара и забудь про все! Оскар, наш закаленный клерк,
служащий в Гданьском штабе береговой обороны польского Адмиралтейства, один из
лучших наших агентов!
Только самые твердолобые или же те, кому скоро выходить на пенсию, считали
письмо приманкой. Сказать "нет" в подобных случаях легко. А чтобы сказать "да",
нужна смелость. Тем не менее скептиков всегда слышат лучше, особенно после
Хейдона, и поэтому на какое-то время наступила тишина, когда ни у кого не
хватало духа принять то или иное решение. Чтобы выиграть время, мы написали
Оскару, требуя новых доказательств. Он сердито ответил, что желает знать,
доверяют ли ему, и потребовал встречи. "Встреча или ничего", - заявил он. Причем
в Польше. Сейчас или никогда.
Руководство из Главного управления продолжало колебаться, и я попросил
разрешения выехать к нему. Неверующие из Мюнхенского центра сочли меня
сумасшедшим, а верующие утверждали, что только так и следует поступить. Ни та,
ни другая стороны не убедили меня, но мне хотелось ясности. Может, мне это было
нужно ради самоутверждения, так как именно в то время Мейбл несколько охладела
ко мне, и я немного поутратил уверенность в себе. Главное управление приняло
сторону скептиков. Я напомнил о своем военно-морском прошлом. Главное управление
дрогнуло и ответило: "Пока нет, но быть может". Я напомнил, что владею двумя
языками и успешно работаю под голландца (наш голландский коллега помог нам в
этом в обмен на оказанные ему услуги в других областях). Главное управление
взвесило все "за" и "против" и в конце концов сказало: "Да, но только на два
дня". Наверное, они пришли к выводу, что после Хейдона я все равно не смог бы
выдать слишком много секретов. Я быстро выправил необходимые документы и отбыл,
пока они снова не передумали. Когда самолет приземлился в Гданьском аэропорту,
температура воздуха была шесть градусов ниже нуля, на улицах лежал толстый слой
снега; снег продолжал идти, и в этой тишине я почувствовал себя в большей
безопасности, чем подсказывал здравый смысл. Но, поверьте, я поступал как
положено. Я добивался ясности, но больше не был невинным младенцем.
Все гданьские гостиницы одинаково отвратительны, и моя не была исключением. В
холле стоял запах продезинфицированного туалета; оформление номера напомнило по
сложности процедуру усыновления ребенка, только занимало еще больше времени. В
моем номере проживала какая-то дама, изъяснявшаяся на неизвестном мне языке.
Пока мне подыскали другой и пока горничная убирала наиболее заметные следы
пребывания предыдущего его обитателя, наступили сумерки, и мне было пора
сообщить о своем приезде Оскару.
Каждый агент, или джо, обладает своим особым почерком. Летом, говорилось в
досье, Оскар любит порыбачить, и моему предшественнику удалось несколько раз
побеседовать с ним на берегу реки. Им даже посчастливилось поймать вместе
несколько рыбешек, правда, оказавшихся несъедобными вследствие загрязнения воды.
Но сейчас, в эту морозную зимнюю пору, рыбалкой могли заниматься только дети да
мазохисты. Зимой привычки Оскара были иными: он любил поиграть в бильярд в клубе
для мелких служащих где-то в районе доков. А в этом клубе был телефон. Чтобы
назначить свидание, моему предшественнику, владевшему польским, стоило лишь
позвонить и поболтать с Оскаром, изображая из себя старого друга по имени Лех, с
которым он-де когда-то служил на флоте. В конце Оскару надлежало сказать: "Ну,
ладно, приезжай завтра к сестре, пропустим рюмочку-другую", - что означало:
"Приезжайте за мной на машине на угол такой-то улицы через час".
Но я по-польски не говорил. Кроме того, согласно правилам послехейдоновского
периода, с агентами не следовало возобновлять связь, прибегая к старой
процедуре.
В своем письме Оскар сообщил телефоны трех кафе и время, когда он постарается
быть в каждом из них, в каждом из трех, потому что всегда существовала
вероятность, что один телефон окажется не в порядке или будет занят. Если
телефонный звонок не сработает, нам надлежало прибегнуть к помощи автомобиля, и
Оскар указал, на какой трамвайной остановке я должен находиться и в какое время.
Он сообщил мне регистрационный номер своего нового голубого "Трабанта".
И если покажется, что во всем этом мне отведена пассивная роль, то это из-за
железного правила, согласно которому в подобных случаях королем является местный
агент и он сам определяет самую безопасную для него процедуру встречи, которая
бы вписывалась в привычный для него образ жизни. То, что предложил Оскар, не
совпадало с тем, что предложил бы я. Кроме того, мне было непонятно, зачем нам
надо было перед встречей говорить по телефону. Возможно, он это понимал. Может,
он боялся западни. Возможно, прежде чем решиться на встречу, он хотел еще раз
услышать, насколько убедительно звучит мой голос.
А может, было еще что-то такое, что мне предстояло узнать: скажем, или с ним
окажется его друг, или он захочет немедленно покинуть страну, или он вообще
передумал. Ибо существует второе правило профессии, столь же жесткое, как и
первое: самое невероятное при любых обстоятельствах должно приниматься за норму.
Хороший оперативник всегда готов к тому, что именно в тот момент, когда он
начнет набирать номер, вся телефонная сеть Гданьска выйдет из строя. Он готов к
тому, что или трамвайная остановка окажется посреди развороченной дороги, или
что в то утро Оскар врезался на машине в фонарный столб, или температура у него
подскочила до ста четырех градусов, или жена убедила его потребовать от нас
миллион долларов золотом за возобновление работы с нами, или ее ожидаемый
ребенок решил появиться на свет раньше срока. Все искусство, твердил я
студентам, пока они не возненавидели меня за это, заключается в том, чтобы
уповать на закон подлости и ни на что другое.
Памятуя об этом и бесполезно потратив час на обзванивание указанных трех кафе, в
десять минут десятого вечера я пришел на условленную трамвайную остановку и стал
ждать появления в начале улицы "Трабанта" Оскара. И хотя к этому времени
снегопад прекратился, на улице просматривалась лишь пара черных трамвайных
рельсов, а редкие машины, проезжавшие мимо, напоминали измученных солдат,
возвращавшихся с фронта.
Есть на свете старый солидный ганзейский порт Данциг, а есть Гданьск - польская
промышленная трущоба. Трамвайная остановка была в Гданьске. Слева и справа от
меня мрачные, плохо освещенные жилые дома из бетона стояли, нахохлившись, под
задымленным оранжевым небом. Ни в начале, ни в конце улицы я не мог обнаружить
ни малейшего признака человеческой любви или заботы о человеке. Ни кафе, ни
кино, ни приятного освещения. Даже двое пьяниц, притулившихся в подъезде дома
напротив, казалось, боялись разговаривать. Всплеск смеха, громкое выражение
дружеских чувств или удовольствия были бы преступлением против убожества этой
улицы-тюрьмы. Мимо прошел автомобиль, но он был не голубого цвета и не
"Трабант". Его боковые стекла были залеплены снегом, и, когда он проехал, я не
смог бы сказать, сколько в нем пассажиров. Он остановился. Не у кромки дороги,
не на тротуаре или обочине, ибо все это было в сугробах снега. Он просто
остановился на черных рельсах посреди дороги; сначала заглох двигатель, потом
погас свет.
Влюбленные, подумал я. Если так, то ради любви они пренебрегали осторожностью,
потому что дорога была с двусторонним движением. Появился второй автомобиль,
шедший в том же направлении, что и первый. Он тоже припарковался, но не доезжая
до трамвайной остановки. Еще влюбленные? Или же осторожный водитель,
опасающийся, как бы его не занесло на стоящую впереди машину? Результат был
о
...Закладка в соц.сетях
