Жанр: Детектив
Секретный пилигрим
.... Я вспоминал свою
собственную технику в те дни, когда выводил на советские цели агентов, похожих
на Фревина, хоть и не настолько сумасшедших, как он. Я представлял, как бы
обращался с таким ценным подарком, как Фревин, живущим чужим умом.
- Мне нужно увидеть вашу фотокамеру, Сирил, не так ли? - сказал я раздраженно. -
Ваш скоростной передатчик, правильно, Сирил? Расписание передач. Одноразовые
шифровальные таблицы. Кристаллы. Материалы для тайнописи. Ваши тайники. Я должен
их видеть, Сирил, они должны быть у меня в портфеле к понедельнику. После этого
я хочу попасть домой, чтобы успеть посмотреть матч "Арсенал" - "Юнайтед". Вы,
может, футболом не увлекаетесь, а я - да. Так что нельзя ли побыстрее и без
этого дерьма, прошу вас.
Я чувствовал, что его безумие выветривается. Он был опустошен, как и я. Он
сидел, опустив голову, раздвинув колени и безучастно уставившись на свои руки. Я
чувствовал, что близится конец: тот момент, когда кающийся грешник устает от
своей исповеди и от эмоций, которые ее вызвали.
- Сирил, мое терпение на исходе, - сказал я.
И, поскольку он все еще молчал, я решительно подошел к телефону, тому самому,
который благодаря усилиям подставного техника Монти был постоянно включен на
подслушивание. Я набрал прямой номер Барра и услышал голос его шикарной
секретарши, той самой, которая не знала моего имени.
- Дорогая, - сказал я. - Я задержусь здесь еще на час, если повезет. Медленно
подвигается. Да, верно, я знаю, прости, пожалуйста. Я говорю, прости. Да,
разумеется.
Я повесил трубку и укоризненно посмотрел на него. Он нехотя поднялся и повел
меня наверх. Мансарда под самой крышей служила дополнительной спальней. Приемник
стоял на столике в углу - немецкий, как правильно определил Монти. Я включил его
под взглядом Сирила, и мы услышали женский голос с русским акцентом, возмущенно
вещавший о преступной московской мафии.
- Почему они делают это? - напустился на меня Фревин, будто я был в том
повинен. - Русские. Почему они все время поносят собственную страну? Раньше
такого не было. Они ею гордились. Я тоже гордился. Их кукурузные поля,
бесклассовое общество, шахматы, космонавты, балет, спортсмены. Это был рай, пока
они не начали его всячески охаивать. Они забыли в себе все хорошее. Черт знает
что - такой позор. Так я и сказал Сергею.
- Что же вы до сих пор их слушаете? - спросил я.
Он почти зарыдал, но я притворился, что не замечаю.
- Чтобы не пропустить их весточку...
- Короче, пожалуйста, Сирил!
- ...что меня снова привлекают. Что я им опять нужен. "Вернитесь, Сирил. Вы
прощены, с любовью, Сергей". Вот и все, что я хочу услышать.
- Как они это передадут?
- Белая краска.
- Поясните.
- "Собака испачкалась белой краской, Ольга"... "Эту книжную полку нужно покрасить
белой краской, Борис"... "О боже, боже, Ольга, смотри, кто-то окунул хвост этой
кошки в белую краску. Ненавижу жестокость", - говорит Борис. Почему он этого не
говорит, когда я слушаю?
- Не отвлекайтесь, слышите? Итак, вы получили сообщение. По радио. Ольга или
Борис или оба произносят слова "белая краска". Что дальше?
- Сверяюсь с расписанием передач.
Я вытянул руку и, щелкая пальцами, стал понукать его.
- Поторапливайтесь! - сказал я.
Он поторапливался. Нашел деревянную щетку для волос. Вынув из гнезда щетину, он
запустил пальцы в отверстие и достал листок мягкой, воспламеняющейся бумаги с
рядом цифр, обозначавших время дня и частоту волн. Он протянул его мне, полагая,
что этого будет достаточно. Я взял его, не проявив эмоций, и сунул в блокнот,
взглянув при этом на часы.
- Спасибо, - сказал я кратко. - Дальше, Сирил. Где шифровальные таблицы и
передатчик? Только не утверждайте, что у нас их нет, у меня не то настроение.
Он схватил жестянку с тальком и стал открывать дно, отчаянно стараясь угодить
мне. Он нервно заговорил, вытряхивая порошок в умывальник:
- Ко мне относились с уважением, понимаете, Нед, такое не часто случается. У
меня их три. Ольга и Борис должны дать мне знать, какой из банок пользоваться,
но тогда была белая краска, а сейчас - композиторы. Чайковский - значит, номер
три, Бетховен - два, а Бах - один. Они идут в алфавитном порядке, латинском
конечно, чтобы легче было запомнить. Обычно ведь возникают мимолетные
знакомства, а не дружба, не так ли? Если только не встретишь такого, как Сергей.
Наконец он опорожнил банку. На ладони у него лежали три детекторных кристалла и
миниатюрная шифровальная таблица с увеличительным стеклом.
- Он получил от меня все, Сергей то есть. Я отдал все. Он что-нибудь скажет -
для меня это на всю жизнь. У меня плохое настроение, он тут же его исправляет.
Он понимал. Он видел меня насквозь. У меня от этого возникало приятное чувство,
что меня знают. А теперь все прошло. Все вернулось в Москву.
Меня пугала его беспорядочная речь. Как и его болезненное желание угодить мне.
Будь я его палачом, он предупредительно ослабил бы узел своего галстука.
- Передатчик, - оборвал я его. - На кой черт вам кристаллы и таблица, если нечем
передавать!
Так же торопливо он наклонился своим пухлым телом к полу и отогнул угол
ворсового вильтонского ковра.
- Беда в том, что у меня нет ножа, Нед, - пожаловался он.
Не было его и у меня, но я не рискнул оставить его одного, боясь потерять над
ним контроль. Я присел рядом с ним. Он возился с неприбитой половой доской,
тщетно пытаясь приподнять ее своими непослушными пальцами. Сжав кулак, я ударил
по одному концу доски и с удовлетворением увидел, что противоположный ее конец
приподнялся.
- Прошу вас, - сказал я.
Можно было догадаться, что ему дадут старье; такой техникой больше не
пользуются: какие-то серые аппараты, съемный передатчик, шнуры для подключения к
приемнику. Однако он с гордостью вручил мне всю эту кучу хлама.
В глазах его была страшная тревога.
- Понимаете, Нед, все, что от меня осталось, - это дыра, - объяснил он. - Не
хочу вызывать у вас отвращения, но меня больше нет. И дом этот уже ничто. Я
любил его. Он заботился обо мне, как я заботился о нем. Этот дом и я - мы ничего
не стоили бы друг без друга. Позвольте заметить, если вы женаты, вам трудно
понять, что значит для человека дом. Жена встревает между вами и им. То есть
между домом и вами. Ваша жена. Вы и он. Модриян. Я любил его, Нед. Я потерял
голову. "Остыньте, Сирил, расслабьтесь, у вас галлюцинации". Я не мог. Сергей
был моим отдыхом.
- Камеру, - потребовал я.
Он не сразу понял меня. Он был одержим Модрияном. Он смотрел на меня, но видел
Модрияна.
- Не надо так, - сказал он, ничего не понимая.
- Камеру! - заорал я. - Ради бога, Сирил, неужто у вас выходных не бывает?
Он остановился у шкафа. На дубовых дверцах были вырезаны мечи Камелота.
- Камеру! - завопил я еще громче, так как он все еще проявлял нерешительность. -
Как можно незаметно передать другу пленку в опере, если до этого не были
сфотографированы материалы?
- Не волнуйтесь, Нед. Успокойтесь, ладно? Пожалуйста. - Покровительственно
улыбаясь, он запустил руку в шкаф. Он сверлил меня торжествующим взглядом, будто
говорил: "Вот, полюбуйтесь". Он пошарил в шкафу, таинственно улыбаясь. Вынул
театральный бинокль и направил его на меня, сначала правильно, а потом другим
концом. Затем он передал его мне, чтобы я направил его на него. Я взял бинокль в
руки и сразу почувствовал, что он слишком тяжел. Я повернул среднюю ручку, пока
не раздался щелчок. Он одобрительно мне кивал, приговаривая: "Так, Нед,
правильно". Схватил с полки книгу и открыл в середине. "Все танцоры мира", с
иллюстрациями. Маленькая девочка исполняет "па-де-ша". Салли тоже ходила в
балетную школу. Он отстегнул от бинокля ремешок, и оказалось, что тот служит
своеобразным метром. Он отобрал у меня бинокль, направил его на книгу, измерил
расстояние и повернул рукоятку до щелчка. - Понятно? - сказал он с гордостью. -
Компрене, а? Его специально изготовили. Для меня. Для выходов в оперу. Сергей
лично сконструировал его. В России много халтурщиков, но Сергей привлек лучших
мастеров. Я засиживался в "Танке" допоздна и фотографировал для него все
поступившие за неделю материалы, если у меня было настроение. Я потом передавал
ему пленку, когда мы сидели в партере. Обычно я делал это во время исполнения
какой-нибудь арии - это стало у нас вроде игры. - Он возвратил мне бинокль и
отошел в другой конец комнаты, приглаживая голый череп, будто у него там копна
волос. Затем он развел руки в стороны, как бы проверяя, не идет ли дождь. -
Сергей взял от меня самое лучшее, Нед, и его больше нет. Се ля ви, скажу я вам.
Теперь дело за вами. Хватит ли у вас мужества? Хватит ли у вас ума? Вот почему я
вам написал. Я должен был. Я был опустошен. Я вас не знал, но вы были мне нужны.
Мне был нужен приличный человек, который понял бы меня. Человек, которому я
снова мог бы доверять. Дело за вами, Нед. У вас есть шанс. Бросьте все и живите,
пока не поздно, скажу я вам. Судя по всему, жена ваша не очень вас балует.
Посоветуйте ей жить своей жизнью, а не вашей. Мне надо было бы дать объявление,
верно? - жутковатая улыбка, обращенная ко мне. - "Одинокий мужчина, некурящий,
любитель музыки и острого словца". Я иногда просматриваю эти колонки - а почему
бы и нет? Порой мне даже хотелось ответить, но я не знал, как разорвать
отношения, если я не подойду. Вот я и написал вам, верно? Мне казалось, я
обращаюсь к богу, пока не появились вы в своем потертом пальто и не стали
задавать свои дурацкие вопросы, несомненно составленные Главным управлением.
Пора вам стать на собственные ноги, Нед, так же как и мне. Вас запугали, вот в
чем беда. По-моему, отчасти в этом виновна ваша жена. Я прислушался к вашему
голосу, когда вы извинялись, и вы произвели неважное впечатление. Вы не из тех,
кто берет у других. И все же мне кажется, что я мог бы что-то из вас сделать, а
вы могли бы что-то сделать из меня. Вы могли бы помочь мне копать бассейн. Я бы
познакомил вас с музыкой. Одно другого стоит, верно? Перед музыкой никто не
устоит. А сделал я это только из-за Горста. - Он вдруг воскликнул в ужасе: -
Нед! Оставьте ее в покое, слышите! Прочь свои грязные руки от моей
собственности, Нед! Сейчас же!
Я ощупывал его пишущую машинку "Маркус". Она лежала под несколькими сорочками в
шкафу, где он хранил свой бинокль. Подписано: А.Пэтриот, вспомнил я. Патриот,
преданный тому, кому он понравится. Я догадался раньше, да и он сам подтвердил
это, но при виде машинки мы оба почувствовали, что дело идет к концу, и пришли
от этого в волнение.
- Так почему же вы порвали с Сергеем? - спросил я, проводя пальцами по клавишам.
На сей раз он не отреагировал на мою лесть.
- Не я с ним порвал. А он. С этим еще не покончено, коль вы занимаете его место.
Уберите ее. Накройте как было, спасибо.
Я выполнил его просьбу. Я спрятал вещественное доказательство в виде машинки.
- А что он сказал? - спросил я небрежно. - Как он объявил вам об этом? Или
оставил записку и сбежал? - Я снова подумал о Салли.
- Сказал немного. Много слов не скажешь, когда один торчит в Лондоне, а другой -
в Москве... Молчание красноречивей слов.
Он подошел к радио и сел перед ним. Я следовал за ним по пятам, готовый
остановить его.
- Давайте включим и послушаем хорошенько. Может, придет весточка: "Вернитесь,
Сирил", - кто знает?
Я смотрел, как он наладил передатчик, распахнул окно и выбросил наружу
проволочную антенну, похожую на рыболовную леску, только со свинцовым грузилом
вместо крючка. Я смотрел, как он вглядывался в расписание передач, как записал
сигнал 505 и свои позывные на магнитофоне. Затем он соединил магнитофон с
передатчиком и послал жужжащий сигнал в эфир. Он проделал это несколько раз, а
затем перешел на режим приема. Он ничего не получил, да и не ожидал этого: он
показывал мне, что больше этого не будет.
- Но Сергей все же сказал мне, что с этим покончено, - произнес он, не сводя
глаз со шкалы. - Я не упрекаю его. Он это сказал.
- Что кончено? Шпионаж?
- О нет, шпионить будут всегда, не так ли? С коммунизмом покончено, вот с чем.
Он сказал, что коммунизм в наши дни превратился в религию меньшинства, а мы
этого не понимали. "Пора сушить весла, Сирил. Если провалитесь, лучше не
приезжайте в Россию, Сирил. Новому режиму будет с вами несколько неловко. Нам,
может, придется сделать жест и возвратить вас. Мы с вами отстали от событий. Это
решение Московского центра. Сегодня Москва понимает только одно: твердую валюту.
Как можно больше фунтов и долларов - вот то, что им нужно. Боюсь, что нас с вами
сдали в архив, мы с вами лишние, пройденный этап, к тому же с нами никто не
хочет иметь дела. Москва не может позволить себе иметь дело с шифровальщиком из
министерства иностранных дел с допуском к секретной и сверхсекретной
документации; они, пожалуй, считают нас скорее пассивом, чем активом, а потому
отзывают меня домой. Поэтому мой вам совет, Сирил, взять длительный отпуск,
показаться врачу, позагорать на солнце и отдохнуть, поскольку, между нами, у вас
проявляются нежелательные симптомы. Мы бы хотели как-то отблагодарить вас, да с
твердой валютой у нас проблемы, по правде говоря. Если вы не против принять
скромную пару тысяч, мы могли бы устроить это через швейцарский банк; что до
более крупных сумм, то это дело будущего". Сказать откровенно, со мной говорил
совсем другой человек, Нед, - продолжал он тоном героического непонимания. - Мы
были такими большими друзьями, а теперь я ему больше не нужен. "Не относитесь к
жизни так серьезно, Сирил", - говорит он мне. Твердит, что у меня
перенапряжение, что я, мол, в разладе с самим собой. Возможно, он прав. Я прожил
ненужную жизнь, вот и все. Но порой убеждаешься в этом слишком поздно, правда?
Думаешь, что ты такой, а оказываешься совсем другим, совсем как в опере. И все
же не надо унывать. Одолеем еще один день. Ищущий да обрящет. Нет худа без
добра. Вот так-то.
Он развернул свои пухлые плечи и слегка надулся, как человек, стоящий выше всего
происходящего.
- Вот так-то, - повторил он и бодро зашагал в гостиную.
Мы закончили. Осталось только получить недостающие ответы и составить перечень
выданных секретов.
Мы закончили, но именно я, а не Фревин, не торопился сделать последний шаг. Сидя
на подлокотнике кресла, он отвернулся от меня, наигранно улыбаясь и подставляя
моему ножу свою длинную шею. Он ждал удара, а я отказывался его нанести. Круглая
лысая голова его напряженно тянулась кверху, а сам он отстранился от меня, как
бы говоря: "Ну, давай же, бей сюда". Но я не мог этого сделать. Я не двинулся с
места. В руках у меня был блокнот с записями, которые ему предстояло подписать и
тем самым уничтожить себя. Я не двигался. Я был на его дурацкой стороне, а не на
их. Но что же это за сторона? Является ли любовь идеологией? Является ли
преданность политической партией? А может, мы, торопясь поделить мир, поделили
его неправильно, не обратив внимания, что настоящая война ведется между теми,
кто еще находился в поиске, и теми, кто во имя победы свел свою слабость до
наименьшего общего коэффициента безразличия? Я был на грани уничтожения человека
за то, что он любил. Я привел его к ступеням его собственного эшафота,
притворившись, что мы всего лишь совершаем воскресную прогулку.
- Сирил?
Мне пришлось еще раз повторить его имя.
- В чем дело?
- Полагается взять подписанное вами заявление.
- Можете сообщить Главному управлению, что я способствовал взаимопониманию между
странами, - сказал он услужливо. Мне казалось, что, если бы он мог, он сам бы
сказал им это вместо меня. - Скажите им, что я старался положить конец безумной
и абсурдной вражде, которую много лет наблюдал в "Танке". Они тут же успокоятся.
- Ну, они, в общем, ожидали услышать нечто подобное, - сказал я. - Но есть еще
кое-что, о чем вы не догадываетесь.
- Кроме того, напишите, что я прошу другую работу. Я бы хотел уйти из "Танка" и
доработать до пенсии в открытом учреждении. Я согласен на разжалование. Денег
мне хватает. Я не тщеславен. По мне перемена места работы лучше всякого отдыха.
Куда вы идете, Нед? Удобства в другом месте.
Я шел к двери. Я шел в мир разума и свободы. Создалось впечатление, будто моим
миром стала эта кошмарная комната.
- Иду в свой Отдел, Сирил. На час или около того. Не могу же я, как фокусник,
вытащить вам ваше заявление из цилиндра. Его надо составить надлежащим образом и
по форме. А что до уикенда, то, по правде говоря, я их просто не люблю. Между
нами, эти уикенды - просто дыры во Вселенной. - Что это я заговорил с его
интонацией? - Не беспокойтесь, Сирил. Я сам найду выход. А вы отдохните.
Я хотел сбежать до их прихода. Глядя в окно мимо Фревина, я увидел, как Монти и
двое его ребят вылезают из фургона, а к дому припарковывается черная полицейская
машина - слава богу, Служба не имеет права производить аресты.
Но Фревин заговорил снова, как иногда неожиданно говорит умирающий, когда все
думают, что он уже испустил последний вздох.
- Не оставляйте меня одного, Нед, прошу. Я больше не могу. Я не смогу объяснить
незнакомому человеку, что я натворил, Нед, больше не смогу, и никто бы не смог.
Я услышал шуршание шагов по гравию, затем зазвенел звонок у входной двери.
Фревин поднял голову, отыскал глазами мой взгляд, и я увидел, что в его глазах
появилось понимание происходящего, которое сменилось неверием и появилось опять.
Я не сводил с него глаз, пока отворял дверь. Рядом с Монти стоял Палфри. За ними
- два офицера полиции в форме и человек по имени Редман, больше известный как
"Бедлам", из команды лекарей Службы.
- Потрясающе, Нед, - торопливо бросил мне Палфри, а остальные рванулись мимо нас
в гостиную. - Настоящая сенсация. Вы заслужили медаль. Я прослежу за этим.
На Сирила надели наручники. Мне не приходило в голову, что они это сделают.
Сирила заставили завести руки за спину, отчего его подбородок вздернулся кверху.
Я проводил его до фургона и помог взобраться внутрь, но к тому времени он вновь
обрел чувство собственного достоинства, и теперь ему было безразлично, чья рука
поддерживает его под локоть.
- Не всякому по плечу расколоть подготовленного Модрияном агента между завтраком
и обедом, - сказал Барр с мрачным удовлетворением. Мы ужинали в уютном ресторане
"Чеккони", куда по его настоянию отправились в тот же вечер. - Наши дорогие
Братья по ту сторону Парка вне себя от ярости, злости, негодования и зависти, и
это в общем-то неплохо. - Но он обращался ко мне из мира, который я временно
покинул.
- Он сам раскололся, - возразил я.
Барр строго посмотрел на меня.
- Так не пойдет, Нед. Мне не доводилось видеть лучше разыгранной партии. Вы были
проституткой. Другого выхода не было. Мы все проститутки. Проститутки, которым
платят. Но вообще-то с меня довольно вашей меланхолии - надо же, сидит здесь на
Нортамберлендском авеню, куксится, как грозовая туча, из-за своих дам. Если не
можете решиться, это и есть решение. Оставьте свою маленькую любовь и
возвращайтесь к Мейбл, вот вам мой непрошеный совет. Я к своей вернулся на
прошлой неделе, и это - конец света.
Я вдруг рассмеялся, сам того не желая.
- Вот что я решил, - продолжал Барр после того, как мы решили осилить еще одно
огромное блюдо спагетти. - Хандра перестает быть вашим образом жизни, и вы
перестаете работать в Следственном отделе, где, по моим скромным наблюдениям, вы
слишком долго занимались самолюбованием. Вам надлежит постелить свой коврик на
Пятом этаже и заменить Питера Гиллама в качестве руководителя моего
секретариата, что больше подходит вашему кальвинистскому складу, а мне позволит
избавиться от одного офицера-бездельника.
Я последовал его совету - во всех отношениях. Не потому, что совет исходил от
него, а потому, что эти слова наконец дошли до меня. На следующее же утро я
сообщил Салли о своем решении; это было отвратительно, но хоть как-то отвлекло
меня от переживаний по поводу Фревина. В течение нескольких месяцев по ее
просьбе я писал ей из Танбридж-Уэлс, но потом это стало так же трудно делать,
как писать домой из школы. Салли была последней, по выражению Барра, маленькой
любовью. Быть может, мне раньше представлялось, что, вместе взятые, они
возместят одну большую любовь.
Глава 12
- Ну, вот и все, - сказал Смайли. Отблеск угасающего камина осветил забранную
панелями библиотеку, скользя по провалам книжных полок с запылившимися книгами о
путешествиях и приключениях, по ветхой, в трещинах, коже кресел, по побуревшим
фотографиям исчезнувших батальонов офицеров в форме и со стеками в руках и,
наконец, по нашим таким разным лицам, устремленным на Смайли, восседающего на
почетном троне. Четыре поколения Службы расположились в этой комнате, но
спокойный голос Смайли и обволакивающий комнату сигаретный дым, казалось,
сплотили нас в одну семью.
Я не припомню, чтобы Тоби особенно настойчиво приглашали на встречу, но
персонал, несомненно, ожидал его, и официанты бросились ему навстречу, как
только он прибыл. Во фраке с широкими шелковыми отворотами и в жилете с
балканской отделкой из сутажа он весьма походил на риттмейстера.
Барр прибыл прямо из аэропорта Хитроу и из уважения к Джорджу переоделся во фрак
в своем "Ровере". Он вошел, почти не привлекая к себе внимания, бесшумной
походкой танцора, которой, похоже, легко овладевают крупные мужчины. Вот Монти
Эрбак заметил его и тут же уступил ему свое место. Недавно Барр стал первым
Координатором в возрасте тридцати пяти лет.
У ног Смайли расположилась последняя группа моих студентов - девушки в вечерних
туалетах, похожие на букет цветов, юноши с живыми и свежими лицами после
напряженного учебного года в Аргайлле.
- Вот и все, - повторил Смайли.
Что подействовало на нас? Его ли внезапное молчание? Его изменившийся голос? Или
сделанный им почти пасторский жест, или его коренастая фигура, напрягшаяся то ли
от благочестия, то ли от решимости? Я тогда не смог бы ответить на это, не могу
и сейчас. Но, ни на кого не глядя, я почувствовал, что все как-то насторожились,
будто Смайли призвал нас к оружию. Хотя то, о чем он теперь рассказывал, в
одинаковой мере звучало призывом как сложить его, так и взять его в руки.
- Все кончено, закончил и я. Совершенно категорически. Пора опустить занавес
перед бывшим воином "холодной войны". И, пожалуйста, не просите, никогда не
просите меня вернуться. Новым временам нужны новые люди. Ни в коем случае не
старайтесь подражать нам.
Я думал, что он на этом и закончит, но Джордж, как всегда, был непредсказуем.
Насколько мне известно, он заранее заучил свою заключительную речь, он работал
над ней, репетировал каждое слово. Как бы то ни было, на него подействовало наше
молчание, как, впрочем, и наше желание быть участниками церемонии. И в самом
деле, в тот момент мы так сильно полагались на него, что, повернись он и уйди
прочь, не сказав нам ни слова, наше разочарование превратило бы любовь к нему в
раздражение.
- Я всегда думал только о человеке, - заявил Смайли. В типичной для него манере
он начал с загадки, сделал паузу и только потом объяснил, что имеет в виду. -
Мне всегда было наплевать на идеологию, если только она не преследовала безумных
или злонамеренных целей. Я всегда считал, что надстройка не стоит составляющих
ее частей и что политика служит лишь оправданием безразличия. Человек, а не
массы - вот наш девиз. Именно человек покончил с "холодной войной" - на случай,
если вам это невдомек. Не оружие, не техника, не армии и не кампании. А просто
человек. И, кстати, так уж случилось, не человек с Запада, а наш заклятый враг с
Востока; это он вышел на улицы, подставляя себя под пули и дубинки, и заявил: с
нас хватит. Именно у их короля, а не у нашего хватило мужества подняться на
трибуну и признаться, что он голый. А идеология плелась за этими немыслимыми
событиями как обреченный преступник, что характерно для идеологии, когда она
отстает от жизни. А все потому, что у нее нет собственного сердца. Она -
проститутка и ангел наших с вами устремлений. Когда-нибудь история назовет
победителя. Если Россия станет страной демократии, тогда Россия будет
победительницей. И если Запад захлебнется собственным материализмом, тогда Запад
может оказаться побежденным. История хранит свои тайны дольше, чем большинство
из нас. Но она обладает одной тайной, которой я поделюсь сегодня с вами при
условии полной конфиденциальности. Иногда победителей не бывает вовсе. Иногда не
нужно иметь и побежденных. Вы спросили меня: как сейчас следует относиться к
России?
А спрашивали ли мы его об этом? Что побудило его сменить тему? Что верно, то
верно, мы немного поговорили о развале Советской империи, мы рассуждали о
неуклонном подъеме Японии и исторических сдвигах в области экономики. И во время
непринужденной беседы после ужина, да, верно, кто-то коснулся моей службы в
Русском Доме, кто-то поинтересовался ближневосточным вопросом и работой Смайли в
комитете по правам рыболовства, что благодаря Тоби стало достоянием гласности.
Но Джордж, кажется, счел нужным ответить на другой вопрос.
- Вы спрашиваете, - продолжал он, - можно ли доверять Медведю? Вам кажется
забавным, вам немного не по себе от того, что с русскими можно говорить как с
людьми и находить с ними много общего по ряду вопросов. Я дам вам сразу
несколько ответов.
Первый - нет. Медведю нельзя доверять никогда. Прежде всего, Медведь сам себе не
доверяет. Медведю грозит опасность, Медведь перепуган, и Медведь распадается на
части. Медведь испытывает отвращение к своему прошлому, досадует по поводу
настоящего и страшится будущего. Что с ним бывало не раз. Медведь разорен,
ленив, капризен, некомпетентен, хитер, непомерно горд, опасно вооружен, порою
блестящ, часто невежествен. Без своих когтей он превратится в еще одного
безалаберного члена "третьего мира". Но он отнюдь не потерял свои когти. И за
один день он не может вывести свои войска из-за рубежа, хотя бы потому, что их
негде расквартировать, нечем кормить, да и доверять им тоже нельзя. А поскольку
наша Служба призвана не
...Закладка в соц.сетях
