Жанр: Детектив
Даша Васильева 10. Спят усталые игрушки
...бычной
квартире, развешаны полки, забитые книгами. Судя по потрепанным корешкам, их
часто читают. Подойдя поближе, стала разглядывать названия: "Кошмар ковбоя",
"Монстры из Фрибурга", "Замок привидений".
- На первом этаже ужастики и детективы, - раздался голос за спиной, - на
втором - классика, а выше - учебная литература: справочники, пособия,
энциклопедии...
Я повернулась. Серьезная девица лет семи в больших круглых очках
улыбалась мне.
- Как интересно, - протянула я, - у вас книги не в библиотеке... Их можно
брать просто так, без записи?
Девочка возмутилась:
- А вы дома что, в тетрадочке отмечаете?
- Нет, конечно.
- Ну а это наш дом, - сообщила малышка, - мы одна семья. Вам кого надо?
- Директора.
- Идите за мной, - скомандовал ребенок.
Мы почти побежали по извилистому коридору. Двери некоторых комнат
оказались открытыми, и я увидела, что в них всего по две кровати,
застеленные красивыми пушистыми пледами. Приглядевшись повнимательней к
любезной спутнице, отметила ее симпатичный новый костюмчик с забавной
картинкой на груди, аккуратные тапочки с помпонами, яркую махрушку,
стягивающую блестящие, чисто вымытые волосы, многочисленные фенечки. Ребенок
непрерывно перематывал жвачку. Девочка совершенно не походила на несчастную
голодную сироту.
- Почему ты не в школе? - поинтересовалась я на бегу.
- Вчера кашель начался, - отозвалась малышка, - дедушка наказал дома
сидеть.
Все сразу стало на места. Девчушка не сирота, а дочка кого-то из
педагогов.
Подлетев к двери с табличкой "Вход разрешен", моя спутница распахнула
створку:
- Дедуля, к тебе.
Пожилой, абсолютно лысый мужчина строго поглядел из-под очков.
- Спасибо, Леночка, только почему по коридорам носишься? Мама знает, что
ты не в кровати? Лена замотала головой.
- Давай немедленно под одеяло, - велел дед, - а то скоро папа придет, вот
тебе достанется!
Леночку как ветром сдуло.
- Чему обязан? - поинтересовался директор. Я открыла рот, но тут в
кабинет вошли два парня, по виду одиннадцатиклассники.
- Дедуля, - завел один, - прямо не знаем, что и делать...
- Жулька-то умерла, - добавил второй. - И как теперь мелкоте сообщить,
рев поднимут!
- Потом, ребята, у меня посетитель, - строго ответил дед.
Парни ушли, но поговорить не удалось, пото-му что ровно через секунду в
кабинет влетело человек пять бойких ребятишек.
- Дедушка, - звенели они на разные голоса, - погляди, исправили, теперь
отпустишь? Директор замахал руками:
- С этим вопросом к родителям.
- Ну дедуля, - заныл хор, - прикажи им, они тебя послушают.
- Не мешайте деду, - послышалось из коридора, - не видите, у него
посетитель.
Малышня унеслась. Директор встал, распахнул дверь и перевернул табличку,
теперь на ней значилось "Просьба не входить".
- Извините, - улыбнулся он.
- Сколько же у вас внуков? - удивилась я.
- Шестьдесят восемь, - прозвучал серьезный ответ.
Я ахнула:
- Сколько? Директор рассмеялся:
- Заведую интернатом всю жизнь. Смело могу сказать: наш дом уникальный,
других таких нет.
Остальные только кричат о том, что детям следует создать человеческие
условия, да требуют денег, а мы живем одной семьей. И у каждого своя роль. Я
- дедушка, Сергей Филиппович, самый главный, мое слово - закон. Есть у нас
две бабушки, мама, папа, дяди, тети... Ну а дети все друг другу братья и
сестры. Обедаем, завтракаем и ужинаем по часам, но ходить на кухню пить чай,
кофе или какао никому не возбраняется в любое время. Отбой и подъем на
рабочей неделе строго фиксирован, зато в выходные кто хочет спит до полудня.
Книги для всех, игрушки тоже. У девочек постарше - косметика, кое-кто из
старшеклассников курит, но тут строгий договор - только в отведенном месте.
И никаких общих дней рождений раз в месяц. Каждый получает подарок и
поздравления в свой день.
- Как же вам такое удалось? Сергей Филиппович развел руками:
- Коллектив замечательный, люди по тридцать-сорок лет вместе работают. А
из новеньких удерживаются только родственные души. Злые, жестокие отпадают
сами собой, они просто не вписываются в обстановку.
- Ну а деньги откуда? Сейчас все плачут, что голодно!
Директор хитро улыбнулся:
- Мы же семья, и остаемся родственниками, даже когда дети уходят в
большую жизнь. Выпускников много, все помогают. Один телевизоры купил,
другой игрушек привез, третий - картошки. Лечимся у своего врача, стрижемся
у своего парикмахера, ремонт собственными силами делали, а материалы Леня
дал, он теперь магазин большой держит.
- Неужели все помогают?
- Да, - гордо сказал Сергей Филиппович, - ни одного исключения не помню.
- А Рощин?
- Жорка? Золотая голова, потрясающий бухгалтер, сколько он нам отчетов
сделал, сколько интересного подсказал, чтобы людям нормально зарплату
давать.
- Вы знаете, что он погиб? Сергей Филиппович кивнул:
- Ужасная трагедия. Жена говорила, будто курил у открытого окна, голова
закружилась. Молодой, здоровый, красивый... Сильно переживали.
- Как вам кажется, Жора был верующим? Директор поднял брови:
- Раньше нет, да мы все в прежние годы были атеисты. А почему
спрашиваете?
Я достала из кармана бордовое удостоверение с золотыми буквами "МВД" и
ответила:
- В Подмосковье появилась секта "путников", которой руководит обманщик,
натуральный мошенник. Устроились сектанты в одной из деревень, адрес
держится строго в секрете. Но у нас имеются сведения, что Рощин был связан с
ними и его смерть не простая случайность. Вот подумали, может, кто из ваших
в курсе.
Сергей Филиппович нахмурился и забарабанил пальцами по столу. Потом
сказал:
- Была у нас одна неприятная история, единственная за все время
существования дома. Для меня она - как нарыв, напоминание о моей
несостоятельности, и Георгий Рощин сыграл тут свою роль.
- Можно поподробней? - попросила я, устраиваясь в мягком, удивительно
удобном кресле.
Глава 18
Сергей Филиппович ухитрился так поставить дело, что дети попадали в его
семью, когда им исполнялось три года. Теоретически детский дом мог
пополниться ребенком любого возраста. Новички двенадцати-тринадцати лет не
редкость в других приютах, но только не у Костомарова. Директор боялся
разрушить уникальную структуру. Малыш, переведенный в три годика из дома
малютки, охотно принимал игру в "папу-маму", подросток же скорей всего
отверг бы подобные взаимоотношения. А Сергей Филиппович дорожил своим домом,
вот и сопротивлялся как мог, даже объявлял карантин, сообщая в РОНО: в
интернате гепатит, менингит и бог знает что, лишь бы не принимать подросших
уже детей.
Потом брат Сергея Филипповича, сделав невероятную карьеру, стал одним из
секретарей Московского городского комитета Коммунистической партии. Детдому
моментально присвоили статус экспериментального, директор получил звание
"Народный учитель РСФСР". Более того, заведение отдали под эгиду Института
детской психологии, выведя его из подчинения Министерства образования.
Сергей Филиппович вздохнул полной грудью: семье больше не угрожали бури.
Только один раз он сделал исключение. И то лишь после звонка с Петровки.
- Сделай милость, - басил в трубку генерал, хороший знакомый директора, -
знаю, что не берешь подростков, но тут совершенно особый случай. Секту мы
накрыли, преступные дела обнаружились. Все получили сроки, а детишек по
приютам распределяем. Но есть там один мальчишка... В общем, хочу, чтобы
взял его именно ты.
- Сколько лет? - поинтересовался директор.
- Тринадцать.
- Ни за что, - отрезал Сергей Филиппович. Генерал принялся упрашивать и в
конце концов сказал:
- Помнится, ты просил у меня учреждение какое-нибудь бывшее для твоих
питомцев отдать? Так вот - берешь парня, получишь домик под Электросталью,
как раз на семьдесят человек, мы там колонию ликвидируем.
Директор, конечно же согласившись, спросил:
- Чего это ты так о мальчишке печешься?
- Волчонок он, а не ребенок, - вздохнул генерал. - Никто, кроме тебя, с
ним не справится. В любом другом детдоме всех под себя подомнет, запряжет и
поедет, а у тебя, я надеюсь, все будет по-другому.
Сергей Филиппович тогда изрядно перепугался. Но когда Коля Шабанов
появился, немного успокоился.
- Кто? - потрясенно переспросила я.
- Николай Шабанов, - ответил собеседник, - совсем неплохой мальчик, и
поселили его как раз вместе с Жорой Рощиным.
Ничем особенным Коля не выделялся, разве что ел мало и не все, и никакие
уговоры воспитателей не действовали. Еще он упорно отказывался называть
учителей мама и папа. Предпочитал обращаться по имени-отчеству,
категорически не желая играть в "семью". Но Сергей Филиппович ухитрился
вывернуться из щекотливой ситуации. Объяснил внукам просто:
- Коленька пришел к нам из другого дома, мы его пригрели, как положено в
хороших больших семьях. Он нам не родной, но близкий.
Впрочем, других хлопот Коля не доставлял. Учился нормально, порядки
соблюдал, поручения выполнял. Правда, ни с кем не дружил, лишь с Жорой
Рощиным связывали его какие-то подобия взаимоотношений.
Кстати, Георгий, после того как его поселили вместе с Колей, начал
худеть, осунулся и стал как-то странно дергать плечом.
Однажды Сергею Филипповичу позвонила коллега, директриса другого детдома,
и попросила:
- Пожалуйста, запретите Коле Шабанову навещать сестру. После его визитов
девочка сама не своя.
Вызванный Николай спокойно объяснил:
- Маленькая она, как увидит меня, мать вспоминает, плачет, домой
просится. Ну не могу же я ей объяснить, куда мамка на самом деле подевалась.
Сергей Филиппович, знавший, что Раиса Шабанова отбывает срок за убийство
мужа, только кивнул, но пристрожил:
- Не ходи пока туда.
- Ладно, - охотно согласился подросток.
Летели недели, месяцы, и снова неприятность. На этот раз с Жорой Рощиным.
Тихого, доброго мальчика застали на заднем дворе в тот момент, когда он
перерезал горло местной любимице - дворняжке Бимке.
Дети надавали Жорке тумаков и притащили в кабинет к деду. Разгневанный
Сергей Филиппович стал допрашивать парнишку. Но тот, трясясь, как в ознобе,
свалился на пол без чувств. Вызванная "Скорая помощь" отвезла его в
больницу. Не прошло и часа, как из приемного покоя позвонил доктор. Он
кричал:
- Имейте в виду, подлечу парнишку и добьюсь, чтобы вас судили!
- Что стряслось? - недоумевал директор.
- Избиваете детей до полусмерти и еще спрашиваете!
Сергей Филиппович помчался в клинику. Белый от негодования врач сдернул с
Рощина одеяло, и директор чуть не рухнул прямо на линолеум. Почти все
худенькое тельце мальчика покрывали синяки, кровоподтеки, ссадины...
- Вот, - прошипел педиатр, - любуйтесь. Похоже, несчастного избивали и
веревкой, и проволокой, а здесь следы от ожогов, кто-то тушил об него
сигареты...
- Мальчик мой, - дрожащим голосом спросил директор, - внучек дорогой, кто
же тебя так! Рощин с трудом приоткрыл глаза:
- Боюсь, господь накажет.
- Ну скажи, - умолял Сергей Филиппович, - мне можно, я же твой родной
дедуля.
Лицо подростка обмякло, по щекам потекли слезы, и он выговорил:
- Божий сын.
- Кто? - в один голос воскликнули директор и врач.
- Николай, - еле ворочая языком, пробормотал Жора и снова потерял
сознание.
Гнев директора оказался страшен. В тот же день вызвали милицию, и
Шабанова арестовали, ему как раз только-только исполнилось четырнадцать, и
он мог по закону отвечать за совершенные деяния.
Потом состоялся процесс, где в качестве потерпевшего выступил
выздоровевший Жора.
Еле слышным голосом мальчик рассказал, как Николай избивал его и мучил,
говоря, что так же страдал за веру Иисус Христос. Чуть не плача, подросток
поведал о всяких гадостях, которые он должен был делать, чтобы укрепиться в
вере. Смерть несчастной собачки оказалась не единственным его деянием. На
совести Жоры и сдохшие хомячки, и исчезнувшая кошка Фима.
- Зачем же ты его слушался? - спросила одна из народных заседательниц.
- Не знаю, - заплакал Рощин, - он так на меня смотрел, словно толкал
глазами, и не хочу, а делаю.
Сидевший на скамье подсудимых Николай криво ухмыльнулся и сплюнул на пол.
- Ведите себя прилично, - нахмурилась судья.
- Впаять подлецу на полную катушку, - вышел из себя другой народный
заседатель, одетый в военную форму.
Но судья железной рукой навела порядок.
- Мы обязаны соблюдать социалистическую законность, - рявкнула она, - и
должны как следует разобраться в этом неординарном деле.
Возились долго, отправляли на доследование, даже вызывали в качестве
свидетельницы Раису. Но доставленная под конвоем в зал суда мать только
пролепетала, что "Коля хороший, никого не обижает".
Сергей Филиппович отметил, что при взгляде на Раису лицо подсудимого
мягчеет, а глаза делаются ласковыми.
"Слава богу, - подумал педагог, - он еще не совсем пропал, любит мать".
Четырнадцатого октября огласили приговор. Судья долго читала бумажку и
наконец произнесла: "Пять лет с отбытием в спецПТУ".
Неожиданно Жора Рощин зарыдал. Николай поглядел на него и, жестко
усмехнувшись, сказал:
- Ничего, ничего, скоро вернусь за тобой, в глаза-то мне погляди!
Рощин уставился в лицо мучителя и, всхлипнув, упал на пол. Зал загудел.
- Конвой, - крикнула слегка растерявшаяся судья, - уведите осужденного.
- Мало дали подлецу, - вышла из себя дама - народная заседательница.
- Надо было вкатить на полную катушку, - бушевал второй заседатель -
военный.
- Прекратите, - прикрикнула на них потерявшая самообладание судья. - Вы
готовы ребенка с лица земли стереть, знаете, в каких условиях он рос?
По-хорошему, его не в спецПТУ, а в добрую семью отдать надо.
- Такие, как вы, - заорал военный, - помогают преступникам.
- Давно заметили вашу странную лояльность к уголовным личностям, -
зашипела дама.
Зал притих, слушая перебранку. Судья спокойно повернулась и пошла к
выходу.
Шабанов, которого в это время конвойные сопровождали к выходу, внезапно
громко и внятно сказал:
- Всем воздается по делам их, а за меня особо. Пришедший в себя Жора
Рощин опять потерял сознание.
- Вас, Анна Перфильевна, - продолжал Николай, - минует чаша божьего
гнева, а за доброту будет награда.
Судья вздрогнула и быстро исчезла в задней комнате. Георгия Рощина на
руках отнесли в машину, у парня отказали ноги. Весь следующий год он лечился
у невропатолога.
- Шабанов больше не появлялся в детдоме? - поинтересовалась я.
- Никогда, - покачал головой Сергей Филиппович, - впрочем, не считаю его
своим воспитанником.
На улице ярко светило солнце. Зима наконец отступила, весна перехватила у
нее эстафетную палочку и теперь вовсю старалась, заливая Москву ярким теплым
светом.
Значит, Николай Шабанов был осужден "за веру". Лучшего подарка
религиозному фанатику придумать трудно. Ореол мученика прибавляет таким
людям силы. Интересно, в спецПТУ он тоже пытался заниматься "обращением"?
Главу "путников" зовут Николаем, и Людмила Шабанова - член секты.
Напрашивался только один вывод. После освобождения брат каким-то образом
отыскал сестру и подчинил своей воле. Но благодаря Сергею Филипповичу я
теперь знаю, где искать адрес Николая. Скорей всего он есть у Раисы, сын и
мать, конечно же, поддерживают отношения.
Не задерживаясь в городе, я выехала на шоссе и понеслась в Ложкино.
Угрюмый следователь Николай Васильевич, вот кто может помочь.
Капитан оказался в комнате не один. Напротив него на краешке стула сидел
совсем молодой паренек, можно сказать, мальчишка. Лицо его украшали
многочисленные синяки, царапины и ссадины.
Увидав меня, следователь расплылся в улыбке и велел парню:
- Уходи и делай выводы. Подросток выскользнул в дверь.
- Воспитанием поколения пепси занимаетесь, - улыбнулась я. - А что же
детская комната? Николай Васильевич крякнул:
- Это наш оперативник.
- Такой молодой!
- Уже в армии отслужил, козел!
- Почему козел?
Капитан рассмеялся, вытащил "Мальборо".
- Ну посудите сами.
Сегодня рано утром молоденький сотрудник Должен был сопровождать
преступника на следственный эксперимент. Вор-домушник ограбил квартиру, а
хозяйку связал и запер в ванной. И вот теперь его следовало доставить на
место происшествия, чтобы подозреваемый показал, как и что происходило в тот
день.
Накануне вечером оперативник славно погулял на свадьбе у близкого друга,
закусил, потанцевал и, конечно же, от души выпил. Если говорить точнее,
изрядно перебрал, до полного отсутствия рефлексов. Утром проспал, вскочил в
половине девятого и небритый, нечесаный, в помятом свитере да грязных
джинсах рванул на работу.
Подследственного же из СИЗО привезли как назло аккуратно выбритым, в
строгом костюме, при галстуке. Воришка благоухал одеколоном и сверкал
напомаженной шевелюрой.
Приковав к себе наручниками уголовника, опер, охая от головной боли и
распространяя стойкий аромат алкоголя, вошел в пострадавшую квартиру.
И здесь произошло непредвиденное. С криком "Ах ты, гад ползучий" хозяйка
накинулась с кулаками на... опера. Воришка покатывался со смеху, глядя, как
озверевшая баба молотит кулаками милиционера по лицу, яростно выкрикивая:
"Будешь знать, сволочь, как честных людей грабить". Конвойные кое-как
оторвали потерпевшую. Поняв ошибку, хозяйка стала извиняться, но
следственный эксперимент все равно не состоялся.
- Молодой очень, - вздыхал Николай Васильевич, - вот и не знает, что для
подследственных выезд из СИЗО - важнейшее дело. В камере и костюмчик найдут,
и одеколончик, и носовым платком снабдят, чтобы прилично выглядел... А вы с
чем пришли, Дарья Ивановна?
- Скажите, Николай Васильевич, можете затребовать дело из архива?
- Какой срок давности и кто занимался?
- Вот год не назову, судью звали Анна Перфильевна.
- О-о! - живо отреагировал Николай Васильевич. - Соколова!
- Знаете такую?
- Ну кто же ее не знает. Кровушки у сотрудников литры выпила. Никаких
адвокатов ей не требовалось, в делах копалась сама, любую неувязку с ходу
видела. Доставалось нашим от нее по полной программе. Чуть что, заявляет:
"Нас поставили соблюдать социалистическую законность", и бац - дело на
доследование. Начальство на всех совещаниях взывало: "Оформляйте дела так,
чтобы Соколова не придралась!" Я-то ее застал, когда она уже в городском
суде работала. Въедливая баба. Если видела хоть малейший повод отпустить -
моментально освобождала. И никто ей не указ, никого не боялась. Теперь таких
судей что-то я не вижу.
- Почему вы о ней в прошедшем времени говорите? - осторожно
поинтересовалась я.
- На пенсию ушла, - пояснил Николай Васильевич, - сейчас в юридическом
колледже преподает, стара уже, а голова ясная, память крепкая, дела помнит!
Вы с ней сначала поговорите. Только зачем вам?
- Устроилась на работу в газету, редактор заказал раскопать интересный
материал о процессе прошлых лет, сектанта судили...
- А... - успокоился капитан. - Пишите, конечно, люди любят про такое
читать...
Получив адрес колледжа, где трудилась "железная" Соколова, я поехала
домой.
В холле сиротливо стоял небольшой кожаный чемодан. Аркашка вернулся из
Индии. Я поднялась к нему в комнату.
- Как поездка?
- Хорошо, - вяло ответил Аркадий, лежа в кровати.
Я насторожилась. Занавески задернуты, свет не горит. Лицо сына непривычно
красное, глаза лихорадочно блестят.
- Да ты заболел!
Сунутый под мышку градусник показал через минуту ровно сорок. Внезапно
Кешу начало тошнить. Перепугавшись, я вызвала "Скорую".
Молоденькая докторица, чуть выше Маруси ростом, войдя в комнату, сразу же
попросила:
- Раздерните шторы.
В свете уходящего дня стало видно, что лоб и щеки Аркашки покрывают
жуткого вида нарывы. Причем выскочили они только что, буквально за последние
десять минут. Девчонка растерянно обозревала больного, потом честно
призналась:
- Я в затруднении, сейчас вызову более опытных.
Через полчаса появилась дама лет пятидесяти, с грузным лицом. Уставившись
на почти потерявшего сознание Кешу, она пробормотала:
- Ну и ну, что за дрянь такая?..
Потом ее взгляд упал на использованный билет Аэрофлота, валяющийся на
тумбочке, и она спросила:
- Откуда вернулся?
- Из Индии.
Врач моментально выскочила в коридор и, схватив телефон, заорала:
- Восемнадцатая, немедленно ко мне, тревога номер два.
Я ничего не понимала.
- С кем контактировал больной? - накинулась на меня эскулапша. Я пожала
плечами:
- Ни с кем, его жена на работе, сестра болеет, дети с няней в доме
отдыха.
Мы отправили близнецов с Серафимой Ивановной на отдых, как только
заболела Маня, подальше от инфекции.
- Кто еще в доме?
- Домработница и кухарка.
В этот момент, страшно воя, во двор влетели два "рафика". Оттуда вылезла
целая команда странно одетых людей. Все укутаны в брезентовые комбинезоны,
на ногах нечто, напоминающее сапоги, на лицах резиновые шлемы, огромные очки
и респираторы. Четверо держали в руках баллоны с распылителями, трое тащили
носилки.
- Где? - спросил один.
- Второй этаж, - ответила врач. Санитары, гремя носилками, понеслись
наверх, перескакивая через ступеньки. Оставшиеся принялись методично
обрызгивать едко пахнущей жидкостью холл.
- Что вы делаете? - возмутилась я.
Но никто не ответил. Бригада действовала быстро, ловко, споро. Не прошло
и двух минут, как появились носилки. Я обомлела.
Кешу упаковали в большой черный мешок, как труп. Только лицо открыто, но
на нем холщовая маска, респиратор и очки.
- Что это? - пробормотала я.
- Собирайтесь, - велел командный голос.
- Куда?
- С нами поедете.
Из кухни вышли с обалдевшими лицами Ирина и Катерина.
- Зачем? - недоумевала я.
- Тревога номер два, - пояснил глухо голос. Из-за дурацкой одежды
непонятно, кто с вами разговаривает - мужчина или женщина.
- С места не сдвинусь, - твердо заявила я, усаживаясь в кресло, - пока не
объяснитесь...
- Тревога номер два! - с ударением повторило существо неизвестного пола.
- Ваш сын привез из Индии черную оспу, - пояснил один из врачей,
таскающих баллон, - всех общавшихся с ним необходимо изолировать.
В висках мелко-мелко застучали молоточки, Ирка взвизгнула.
- Как черная оспа? - пролепетала я. - Откуда?
- Он делал прививки перед полетом в Дели?
- Нет.
- Ну и что вы хотите, - продолжал сипеть через респиратор врач, - в Индии
постоянно вспыхивает эта зараза. Очень безответственно отправляться в такую
страну без прививки.
Нас впихнули в "рафик", Кешку уже увезли на другой машине.
- Но наверху больная девочка, потом, у нас живут гости.
Врач плотно закрыл дверь и ответил:
- В доме останется эпидемиологический пост, всех прибывающих поместят в
изоляторы.
- Что же с нами будет? - поинтересовалась Катерина.
Вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа.
- Если черная оспа тревога номер два, то номер один какая болезнь? -
робко тронула я за рукав доктора.
- Чума, - сообщил инфекционист.
Очевидно, стресс каким-то образом повлиял на зрение и память, потому что
совершенно не помню, как нас вели и куда. Очнулась только в маленькой
комнатенке с убогой обстановкой: железная кровать, железный стул и тумбочка,
смахивающая на допотопный сейф без дверцы. Прямо в комнате, словно в
тюремной камере, находился устрашающего вида, но кристально чистый унитаз
без бачка. В нем с ревом неслась вода. У стены небольшая раковина. Но больше
всего изумляла входная дверь. К ней был приделан очень необычный ящик.
Ничего не понимая, я рухнула на кровать и машинально пощупала простыни -
бумажные. Потекли минуты, затем часы. Ко мне никто не приходил. Ровно в семь
за дверью залязгали железки. В двери приоткрылось окошко, две руки в
резиновых перчатках высунулись из ящика и протянули бумажную тарелку с
пластмассовой ложкой.
- Ужин, - раздался утробный голос.
Я схватила поданное - пшенная каша, кусок хлеба и граммов двадцать масла.
Ящик снова приоткрылся, и те же руки протянули одноразовый стаканчик с
тепловатой бурдой.
Есть не хотелось. Молча поковырявшись в каше и даже не попробовав "чай",
я улеглась и попыталась задремать.
Не тут-то было. Ящик снова ожил.
- Посуду, - велел "баландер".
- Позовите врача, - попросила я, отдавая тарелочки, стаканчик и миску.
Никакого ответа. Вдруг из коридора раздался громкий, резкий голос:
- Сливу вам в жопу, мудаки сраные.
Так, значит, Алиску тоже запихнули сюда, и она теперь выражает
негодование всеми доступными способами. "Кормушка" прикрылась, опять тишина.
Я вновь улеглась на тощую, воняющую каким-то лекарством подушку. Одежду
отобрали, взамен выдали ночную сорочку с невероятным экстремальным декольте.
Меня стала трясти ледяная дрожь.
Кое-как согревшись, попыталась заснуть, стараясь не думать о завтрашнем
дне. Черная оспа!
Помню, была ребенком, когда в начале шестидесятых один столичный
художник, побывав в Индии, привез в Москву эту страшную заразу. Он и его
семья как будто бы скончались, квартиру выжгли, входную дверь забили
просмоленными досками. Соседи по лестничной клетке съехали кто куда, а в
школах спешно провели вакцинацию детей. Господи, наши животные! Одни в доме,
бедняги, скорей всего голодные.
Дверь распахнулась. На пороге возник приятный мужчина. Я кинулась к нему,
подхватывая падающую с плеч рубашку.
- Что с Кешей?
- Полный порядок, - оповестил, улыбаясь, доктор, - у вашего сына
ветрянка!
- Ветрянка?
- Именн
...Закладка в соц.сетях
