Жанр: Детектив
Двое из ларца
...а от памятника сияли ярким
светом окна торгового павильона, украшенного поверху остроконечными
треугольниками небанального архитектурного решения крыши.
"А ведь нам туда, - сказал сам себе Гурский. - Жопой чувствую".
Он пересек площадь, вошел в магазин и, подойдя к прилавку, вынул,
расстегнув зиппер, из нагрудного кармана куртки бумажник.
- Дя-яинька, дай на хлебушек! - плаксивыми голосами заканючили возле него
трое пацанов лет девяти-десяти.
- А что это вы здесь делаете в такое время? - не находя сил даже на
назидательные интонации, спросил он.
- Мамка домой без хлебушка не пуска-ает...
- Фигу вам, а не на хлебушек. Мамке вашей на пузырь небось не хватает.
Так? Или вообще на "чек". Ну-ка, пошли. - Он взял одного за руку и, спустившись
на две ступеньки, прошел в соседний отдел.
- Три банки тушенки, три банки сгущенки, - начал он перечислять продавцу.
- Теперь... вон там, это у вас гречка по килограмму расфасована? Три пакета
дайте. Масла растительного бутылку, сливочного килограмм. У вас какой хлеб
свежий? Дайте три. Да! Это же новое поколение... Дайте им "пепси". Тоже три.
Вон - самые большие.По пакетам разложите, пожалуйста. И вот что... У вас ножик
есть? Если не затруднит...
Продавец вынул из кармана и подал Адашеву толстый многофункциональный
перочинный ножик китайского производства. Александр раскрыл шило и пробил в
банках тушенки и сгущенки по нескольку дырочек.
- Вот, - сказал он мальчишкам, кладя на прилавок нож, - это чтобы мамка
ваша не продала. Жуйте.
Расплатившись, он бросил бумажник в большой широкий наружный карман куртки
и стал помогать укладывать продукты в пакеты.
- Держите, Гавроши, и марш а ля мэ-зон, мерд алер!..
- Спасибо, дяинька! - Пацаны испарились.
- Спасибо - это много, - сказал вслед Гурский, - достаточно, чтобы вы
людьми выросли. Или людями. Как правильно, вы не в курсе?
- Да мне без разницы, - продавец взял с прилавка ножик и, защелкнув шило,
убрал его в карман. - Только они у вас лопатник помыли.
- Иди ты? - Адашев сунул руку в карман. - И правда. Вот ведь...
- Держи, - продавец откупорил и протянул ему бутылку пива. - Альберт
Швейцер... Ты откуда такой?
- Из Питера.
- А, ну понятно. Вы все тут вразнос идете. У тебя вроде там немного и
было. Еще-то есть?
- Давай посмотрим.
Александр расстегнул пуховик, запустил руку глубоко за спину и достал из
потайного кармана пакет, в который еще в самолете отложил доллары и крупные
рублевые купюры. В бумажнике он оставил тогда немного средств на текущие
расходы и после всех трат, включая и вот эту последнюю, на гаврошей, оставалась
там сущая ерунда. Жаль было самого бумажника, который подарила на день рождения
некая Татьяна.
- А ты видел? - спросил Гурский продавца.
- Чо ж не видеть-то... Дураком надо быть.
- Угу... - кивнул Гурский. - А что, на самом деле, как кто из Питера сюда
попадает - тут же вразнос?
- Да повидал я вашего брата, - продавец окинул взглядом камуфляж
Гурского. - Сидите, сидите там у себя, а как вырвались - ты на себя посмотри.
Что, я не прав? Тебе чего надо? Водки и бабу. Так, командир?
- Ну, в принципе...
- Слушай меня: бери сразу коробку; вот здесь, рядом, гостиница, там девки
свои, нормальные, не обнесут. Погуляй пару дней. Только на улицу не выходи.
Там, по Амурскому бульвару, чуть дальше Дом быта - банька, джакузи, то-се, в
двух шагах всего. Девкам скажешь, они тебя доставят. Деньги на обратную дорогу
только сразу отложи. И гуляй...
- Вопрос можно?
- А то...
- Ты почему меня Альбертом Швейцером назвал?
- Так... Вон, смотри, - продавец бросил на прилавок книжку в черной
глянцевой обложке. - Оставил кто-то. А мне по ночам делать нечего, я и прочел.
Похож ты на него. Добрый, как дурак. Хочешь - бери.
- Не хочу. Читал.
- Значит, водки?
- Водки.
- Подожди, я тебе коробку запечатанную принесу.
- Не надо коробку. Бутылку.
- Зря. Дороже выйдет.
- А мы не ищем легких путей.
- Смотри, тебе жить. Только если бутылку, то вон там, в том отделе, у
Верки.
- Слушай, что-то устаю я. Взбодриться бы. Тебя как зовут?
- Петр.
- Вот. Друг у меня есть, тоже Петром зовут. Давай-ка, Петя, выпьем да
закусим. Ты как, а?
- Ну что... ладно, давай, Альберт, вон там проходи - и сюда. Сюда вот
давай, - он открыл дверь в служебку. - Заходи.
Гурский прошел за прилавок и вошел в крохотную комнатку, где у стены
помещался маленький диван, а напротив стояли два стула и стол, под которым
дышала жаром "трамвайка".
- Держи, - Петр поставил на стол бутылку коньяку и миску с нарезанной
толстыми ломтями красной рыбой. - Тебе пожрать надо, ты плывешь. Сколько
квасишь-то?
- Дак...
- Вот я и говорю, - он разрезал пополам лимон и, расковыряв серединку
ножом, выжал сок на рыбу. Достал из шкафчика два стакана.
- Ну что, открыть не в силах даже? - откупорил бутылку, плеснул в стаканы
и взял один в руку. - Ну, давай.
- Давай, однако...
Они выпили, взяли по ломтю рыбы и стали закусывать сочной красной мякотью.
- Легчает?
- Скоро узнаем, - Гурский взял еще один кусок.
- Сейчас приживется, - Петр плеснул в стаканы еще коньяку. - А ко мне тут
китаец один ходит, старый уже, хоть их и не поймешь с виду. Там рынок, дальше
по бульвару, он там торгует чем-то, а здесь, на вокзале, товар получает. Ему
шлют откуда-то, он здесь получает. Живет, что ли, где-то рядом, я не знаю. Я
вообще-то про него ничего толком не знаю. У меня сеструха болела, ну, мы с ним
и разговорились однажды на эту тему, они же, китайцы, в этом деле... у них свои
прибамбасы, народные. Ну вот, он мне мазь принес, корешки какие-то, объяснил
чего-куда-как, короче - сеструха моя выздоровела, ну как новенькая. С тех пор
он как за товаром на вокзал приходит, встретит, на машине отправит - и ко мне.
Сидим мы с ним, вот как с тобой, у него закуска своя, ну там, всякие китайские
дела, выпьет он пять капель, а потом глаза закроет и сидит. Ни разговору с ним,
ну ничего. Я говорю: "Эй! Ты чего, заснул?" А он: "Ничего-ничего, говори, я
слысу..." Мне надоело однажды, я ему: "Ты чего,- говорю,- устаешь, что ли,
сильно?" А он мне: "Нет, - говорит, - мне с тобой хоросо. Проста я думаю". - "О
чем, - говорю, - думаешь-то? Может, мне тоже интересно, давай вместе". А он
глаза открывает и говорит: "Давай". - "Давай", - я ему. Он говорит: "Возьми два
свой ладоска, слепни, сто полусяй?" Я хлопнул в ладоши. "Ну, хлоп! - говорю. -
Хлопок получается... И что?" А он смеется и говорит: "Ага! У меня тозе из двух
ладоска хлопок полусяй. А как хлопок из одной ладоска полусяй? А?" - "Никак", -
говорю. А он опять смеется и говорит: "Не-ет. Мозна. Пака не паймес - ты
дурак". - "А ты, - говорю, - понимаешь?" - "Нет, - смеется, - думаю пака". -
"Так чго же, - говорю, - мы с тобой оба дураки?" А он опять смеется: "Канесна!
Пака про ладоска не паймес, дураки..." И ты знаешь, так это меня заело...
Выпьем?
- Выпьем.
- Подожди-ка, - продавец Петр вышел на минуту, а потом вернулся с большой
луковицей. Счистив с нее шелестящую кожицу, разрезал пополам и одну половинку
протянул Гурскому. - Грызи как яблоко, он сладкий, полезно. Давай, - он
приподнял стакан.
- Давай, - чокнулся с ним Александр. - За Хакуина.
- Чего?
- Да ладно, не обращай внимания. Они выпили коньяку, Гурский откусил
большой кусок от сладкой, истекающей ароматным молочным соком луковицы и с
хрустом стал жевать.
- - И рыбки, рыбки сразу, это мне китаец принес, они ее там как-то
маринуют по-своему.
- Угу... - ответил Александр, не открывая набитого рта, пережевывая лук
вместе с рыбой, из которой обильно, как из губки, выделялась и вовсе уж
какого-то невообразимо восхитительного вкуса жидкость.
- Ну вот... и ты понимаешь, с этой ладошкой - такая херня... Ведь вроде
на самом деле что-то... ну, короче, даже если одна, то все равно... хлопок...
Нет, ну не могу сказать. Так вроде чего-то в мозгах крутится постоянно... а
вот, чтобы сказать - полная жопа. Может, он меня сглазил? Или еще как попортил,
по-своему? Ведь не поверишь, ночами просыпаюсь. И все - про ладошку. А? Чего
делать-то? Я вот тебя первый раз вижу, а смотри... опять про нее.
- Нормально.
- Думаешь?
- Точно. Не переживай.
- Нет, ну а как? Я же про нее постоянно думаю.
- Ну и думай.
- Да пошла бы она!..
- Не думай.
- Не могу. А?
- Наливай.
- Это запросто.
- А как же торговля твоя?
- Да там Верка.
- Наливай.
- Это запросто. Но ты мне скажи - он меня не попортил? Это у меня не
болезнь какая-нибудь психическая начинается?
- Нет, - мотнул головой Гурский.
- Точно?
- Отвечаю.
- Ну, давай выпьем.
- Давай. Не робей, Петя, это только начало.
- Чего начало?
- Чего...- Гурский пожал плечами.- Срединного пути.
- Да в гробу я его видел.
- О!.. - Гурский поднял палец. - Что и ценно. Далеко пойдешь.
- Я на бабе лежу, а сам про ладошку эту самую и про хлопок думаю. Мне это
надо?
- Мы пьем или как?
- Или где?
- Или что?
- Давай?
- Давай.
Они выпили и закусили.
- Хороший ты мужик, Альберт. Живи у меня, а?
- Не могу. Мне в Комсомольск надо.
- Зачем?
- Надо.
- Ну, надо так надо. Езжай тогда.
- Не могу. У меня поезд только утром.
- А-а!.. Так ты с вокзала?
- Ага.
- Так ты приляг тут до утра, поспи, ты же плывешь.
- Не могу.
- Чего это? - нахмурился продавец Петр. - За бабки сомневаешься?
- Нет. Просплю.
- Херня. Вон будильник - раз, Верке щас скажем - два, я - три. Спи, не
сомневайся.
- Хорошо, - Гурский кивнул, пересел со стула на диван, упал на бок и
заснул прежде, чем голова его коснулась лежащей на диване подушки.
И опять Адашеву-Гурскому снились совершенно ненужные ему сны. Опять он
брел куда-то, мучимый жаждой, но теперь вокруг него вертелся старый китаец,
хлопал в ладоши и приговаривал: "Пенделок! Опа! Пенделок!" Потом китаец стал
раздуваться. Он раздувался, раздувался и наконец жутко заверещал металлическим
голосом. Почему-то во сне это было очень страшно.
Александр дернулся и проснулся.
Верещал будильник. Стрелки показывали девять. За окном каморки было темно.
"Чего девять? - спросонья подумал Гурский. - Девять чего?"
Организм на этот раз пребывал в полной растерянности и ничего
определенного подсказать был не в состоянии.
- Ну что, братан? - вошел в подсобку продавец Петр. - Подъем, выходи
строиться! Как самочувствие?
- Невнятно. А сейчас что... утро?
- Утро, утро. Что-то ты совсем...
- А сколько разница во времени... с Москвой?
- А чего тебе Москва-то? Ну, с ней семь, а с Питером твоим - два часа,
только
в другую сторону. Ты чего, служивый, не в курсе, что ли? Как тебя зовут-то
хоть, помнишь?
- Помню. Альберт, - Гурский попытался каким-то образом сопоставить в уме
услышанные цифры, но помотал головой и решил отложить это занятие до лучших
времен.
- У тебя вообще-то поезд скоро.
- Да-да, я помню.
- Завтракать будешь?
- Мне бы яду.
- А это запросто, - Петр поставил на стол недопитую бутылку. - И рыба вон
осталась. Ты как?
- Даже и не знаю.
- Давай, хуже не будет, - он разлил оставшийся коньяк по стаканам и снял
крышку с миски, в которой лоснилась маринованная по китайскому рецепту красная
рыба.
- Опохрабримся?
- Очень бы хотелось.
Они чокнулись, выпили и закусили.
- Слушай, - Гурский полез в карман за деньгами. - Давай раскинем, сколько
там с меня?
- Обижаешь, братан. Ты у меня гость. Ты уже ночью с пацанами раскинул.
Документы-то хоть не в лопатнике были?
- Нет.
- Ну и хорошо. Вообще-то пацаны эти, они здесь как постоянные. Я, если
увижу, лопатник с. них стребую, но уж деньги - извини... Ты сам-то появишься?
- Возможно.
- Ну и ладно. Тебе чего, в дорогу с собой чего-нибудь надо? Пожрать там,
выпить?
- Даже и не знаю.
- Да ладно, заладил. Это ты сейчас так, а отойдешь - очень даже
пригодится.
- Вот сюда бы дозаправить, - Гурский вынул из кармана флягу. - Только не
паленого.
- Опять обижаешь. Конины?
- Давай.
Продавец Петр вышел в торговый зал. Гурский встал, потянулся, разминая
затекшие мышцы, повесил сумку на плечо и двинулся следом. В зале толпились
покупатели.
Александр подошел, к прилавку, взял у Петра бутылку, положил в сумку и
протянул деньги.
- Давай-давай, пробей.
- Как хочешь...- Тот пробил стоимость коньяка по кассе, дал сдачу и
сказал: - Ну чего? Залетай, если что.
- Непременно.
Они пожали друг другу руки, и Адашев-Гурский пошел к вокзалу.
"Все, - твердил он про себя. - Все. Ни глотка больше. И так время суток не
ощущается совершенно. Даже на улице. Даже при естественном освещении. Девять
утра у них тут. А по-моему, так ночь глубокая. Ну правильно, по Москве и есть
два часа ночи. А что это он про Питер говорил, что два часа разница, да еще и в
обратную сторону? Бред какой-то. Все... Больше ни глотка. А коньяк -
стратегический запас".
27
Первым делом Гурский нашел на вокзале туалет. Умылся, перелил коньяк во
флягу и рассмотрел купленный ночью билет. "Черт возьми, - возмутился он, - а
что это она мне плацкартный дала? Ну да, я же не сказал, а она и не спросила.
Увидела рожу... и дала в соответствии".
Он подошел к кассе.
- Девушка, я тут не посмотрел, вы мне плацкартный дали, а я...
- Я вам ничего не продавала.
- Ну да, не вы, но мне вот до Комсомольски...
- Что вы хотите?
- Я? СВ, разумеется.
- Нет СВ.
- А что есть?
- Купе.
- Ну ладно, давайте купе. Только целиком, я доплачу.
- Как это целиком?
- Ну как... чтобы никого больше в этом купе не было. Чтобы я один там
ехал. Один, понимаете? •
- Минуточку, - кассир уткнулась в компьютер. - Нет, - наконец сказала
она. - Не получается.
- Как это?
- Ну, пассажир, что вы мне голову морочите, я вам говорю нет, значит нет.
Хотите, давайте я вам четыре билета купейных продам в один вагон, сами потом
там и разбирайтесь, ну Боже мой...
- Не хочу.
- А чего вы от меня хотите-то?
- Ехать хочу по-человечески.
- Ну и езжайте себе. Возьмите билет, как все, и езжайте,
- Хорошо. Давайте.
- Чего давать-то вам?
- Дайте мне билет, и я поеду себе, как все.
- Какой билет-то вам, купейный?
- Купейный.
- Минуточку...
Адашев-Гурский вышел на перрон и пошел вдоль поезда. С трудом протиснулся
сквозь толпу каких-то военных, которые, стоя у вагона, передавали свои билеты
старшему, а уж тот предъявлял их проводнику и считал свою команду по головам.
Отыскав свой вагон, Александр показал билет, шагнул в тамбур, с
удовольствием вдохнул специфический железнодорожный запах и, пройдя по
коридору, вошел в пустое купе.
Здесь он засунул сумку в рундук под нижней полкой, повесил куртку на
вешалку, закрыл дверь, уселся в уголок к окошку, положил руки на стол и закрыл
глаза.
Наконец-то впервые за все это время он остался один, и не надо было ничего
врать, придумывать, чтобы просто вот так посидеть в тишине.
А потом он возьмет белье, застелит постель и будет спокойно спать под
мерный перестук колес до того самого момента, когда проводник разбудит его
перед Комсомольском. Как хорошо быть одному. Какое счастье. И можно наконец
снять ботинки.
В коридоре послышались голоса, дверь купе открылась, и в проеме возник
коренастый мужчина в коротком пальто, мохнатой шапке и с большой сумкой в
руках.
- Ну вот! - радостно сказал он. - А ты, мать, горевала! Мужик у нас
здесь. Здрасьте!
- Добрый день, - Гурский попытался было вежливо привстать.
- Да сиди, сиди... - мужчина вошел в купе и обернулся. - Давай, мать,
заходи. Сумки давай.
Полная женщина лет пятидесяти вошла вслед за мужем, поставила сумки на
полку и молча села рядом. Из-за ее спины в купе проскользнул шпендель, на вид
лет десяти, в куртке и спортивной шапке, просочился мимо всех присутствующих к
окну и сразу стал щелкать выключателем лампы, одновременно крутя ручку
громкости вагонной трансляции.
- Ну-ка цыц!.. - Мужчина дал ему подзатыльник. Шпендель насупился и
притих, зыркая исподлобья на Гурского и на выключатель у двери.
- Вот ведь, видал? - кивнул на него мужик, обращаясь к Александру. - Ну
ни минуты с ним покоя! Дай хоть разложиться-то.
- У вас большие, - сказал Гурский, - давайте вот сюда, - он выбрался
из-за стола, открыл рундук и, вынув из него свою почти пустую сумку, забросил
наверх.
- Вот спасибо, а то мои и не поднять туда...
В купе началась обычная в таких случаях суета и толкотня, в результате
которой через некоторое время громоздкие вещи были рассованы, одежда повешена,
а на столе возник большой сверток и литровая бутылка со светло-коричневой
жидкостью.
"Или коньяк разливной, - безысходно предположил Гурский, - или..."
Женщина, загнав мальчишку на верхнюю полку, чтобы не путался под ногами,
села к столу и стала распаковывать сверток, извлекая из него и раскладывая на
столе вареную курицу, яйца вкрутую, хлеб, нарезанную колбасу и прочую снедь,
которую люди обычно берут с собой в дорогу и которая от края и до края России
везде, в общем-то, одинакова. Исключение составляла разве что красная рыба,
придававшая незатейливой трапезе местный дальневосточный колорит.
- Ну вот, - сказал мужчина, когда поезд тронулся, все застелили постели и
расселись. - .Прошу к столу!
- Да я вообще-то не пью...- замялся Гурский.
- Да? - недоверчиво взглянул на него мужик. - И сколько уже не пьешь?
Часа полтора?
- Ох... - вздохнул Александр.
- Давай-давай, не стесняйся, это своя, домашняя, на золотом корне
настояна. Полезно.
- Ну что ж, - Гурский обречено взял со стола стакан, дунул в него,
посмотрел на свет и поставил на место. - Разве что попробовать...
- Вот это дело, - оживился мужик, - а то моя мне говорит, мол, куда
литру-то берешь? У меня свояк тут, на Хабаре, он ее делает - ну, чистая слеза.
Чего поллитровкой-то обижаться? От нее же не пьянеешь, от нее так душой
легчаешь, что... - он зажмурил глаза и пошевелил в воздухе пальцами обеих рук,
- воспаряешь просто. Ее же пить можно только в замкнутом пространстве, иначе
любой малейший ветерок тебя - раз! - и ты в эмпиреях.
- На ключ замкнутом, - подала голос жена. - Знаю я твои эмпиреи. Сыта ими
по горло. Он же оттуда, - взглянув на Гурского, она кивнула на мужа, - или без
шапки каждый раз возвращается, или вся рожа разбитая.
- О! - мужик указал пальцем на жену. - Варвара Тихоновна, знакомься. А
тебя как звать-то?
- Александр.
- Ну, а меня Геннадий Василич. Хочешь Василичем зови, а хочешь Геной.
- Очень приятно.
- Ну вот и познакомились. За знакомство? - он налил по половине стакана и
чокнулся с Гурским.
- За знакомство.
- Вы курочку вот, курочку берите, - Варвара Тихоновна придвинула поближе
к Александру куриную лапку на салфетке. - Вы на него не смотрите, он, как
выпьет, только балаболит, а вы кушайте, вот соль. Геша, где у нас лимонад?
- А вот, - Василич достал из-под стола пластиковую бутылку "Миринды",
отвинтил крышку, налил в большую кружку и опять убрал бутылку под стол.
- Витька, ты пить хочешь? - спросила женщина у мальчишки.
- Не-а, - донеслось сверху.
- А есть?
- Не-а.
- Ну и как хочешь, - она сделала несколько глотков и подала мужу
бутерброд с колбасой.- Закусывай.
- Нет. Дай-ка я рыбки...
- Сам и бери, чего - рук нет?
- Вот ворчит, вот ворчит. Приляг лучше, не бойся. Я разбужу, ехать-то
еще... Приляг, чем ворчать-то.
- Ну так подвинься.
Василич привстал, жена его положила подушку поверх одеяла, улеглась, не
раздеваясь, и, устраиваясь поудобнее, повернулась к стене.
- Давай-ка на вторую ногу встанем, - мужик сел на место и потянулся к
бутылке.
- Мне чуть-чуть, - Гурский доедал куриную лапку.
- А мы всем по чуть-чуть. Как тебе продукт?
- Весьма.
- А ты говоришь... Свояк же ее, родимую, с любовью делает. Сколько в ней
градусов, по-твоему?
- Сорок... может, чуть больше, из-за корня не понять.
- Ага! Пятьдесят не хочешь? А пьется мягко, - он налил по стаканам. -
Давай, а то на одной-то ноге стоять долго неудобно.
- Ваше здоровье.
- Ага. Рыбку бери. Они выпили и закусили.
- Ну чего? Легчает на душе? Кто-то, очевидно, заблудившись, заглянул в
купе, извинился и опять закрыл дверь.
- Определенно.
- Вот, а то я смотрю, сидишь, как этот...
- Как пенделок.
- Кто?
- Да это я так.
- Перекурим?
- Пошли. - Они вышли из купе и направились по коридору в нерабочий
тамбур.
- Холодно... - зябко поежился в тамбуре Гурский, тщетно пытаясь
разглядеть что-нибудь через заиндевевшее стекло.
- Не май месяц. - Василич вынул из кармана "Приму". - А ты куда едешь-то?
- В Комсомольск. Когда будем - не в курсе?
- Вечером. Мы сами туда. А ты в командировку, что ли?
- Да, - кивнул Гурский и стряхнул пепел в закрепленную на двери вместо
пепельницы консервную банку. - У вас там, говорят, выставка стоит, восковые
фигуры. А где конкретно - не знаете случайно?
- Бог его знает. Афиши висят по городу, пацана хотел сводить, так и не
выбрался пока. Но неделю назад, мы на Хабару уезжали как раз, еще стояла.
Может, еще свожу. А тебе зачем?
- Да приятель мой работать на ней вроде должен.
- Найдешь... Там небось на каждой афише адрес есть. А откуда сам-то?
- Из Петербурга.
- Ага. Не был я там. Я сам-то из Уссурийска, но поездил. И на Западе был,
и в Европе. В Европе, правда, только в Воронеже, тетка у меня там жила, ну и в
Москве, конечно. А Запад, почитай, весь объездил: Тюмень, Томск, Новосибирск, -
Василич начал загибать пальцы, потом махнул рукой. - Да, почитай, везде был...
Красноярск вот еще, Салехард. А в Ленинграде - ни разу. Ну и как там?
- Нормально...- пожал плечами Гурский и погасил сигарету.
- Ладно, пошли согреемся. Они вернулись в купе.
- Спит,- кивнул на жену Василич и тяжело вздохнул. - Вот ведь...
- А что такое?
- Ай... -Он махнул рукой. - Давай-ка по глотку.
- А сколько сейчас по местному времени? - Гурский придвинул свой стакан.
- Двенадцать, без десяти, - взглянул на свои часы Василич и налил в
стаканы самогон.
- Двенадцать, - Александр перевел часы. - Это у нас, значит, пять утра.
То-то я чувствую...
- А ты поспи. Щас дерябнем, и поспи. Ехать-то еще...
- Да надо бы.
- Твое здоровье!
- Ваше, - Гурский чокнулся и выпил в три глотка половину чайного стакана
ароматной крепкой янтарной жидкости.
- Нормально, Григорий? - подмигнул ему Василич.
- Отлично, Константин.
- Закусывай, не стесняйся.
- Да я и так.
- Вот и хорошо... А у меня, понимаешь, - Василич погладил жену по плечу,
-такая вот беда. Струйкина Варвара Тихоновна, спящая красавица.
- А что плохого?
- Да нет... Не в этом дело. Она, понимаешь... ну, короче, прихожу я раз с
работы, захожу в комнату, чего, думаю, телевизор орет? А она сидит на стуле, в
телевизор глядит, глаза стеклянные, а там на экране - мультики. Ну, думаю, все!
Съехала мать с ума окончательно на старости лет/ "Эй! - говорю. - Варвара, ты
чего?" А она - ноль. И вижу я, что она ни мультиков этих, ни меня в упор не
наблюдает. Я телек выключил, по щекам ее похлопал, потряс даже, она со стула на
пол свалилась, а реакции - ну никакой. Я перепугался, "скорую" вызвал. Те
приехали - что случилось? А я и объяснить ничего не могу, сам не пойму. Хорошо
- этот вот, младший, с улицы пришел. Насилу разобрались. Оказывается, вот чего
было.
Старший у нас магнитофон купил, видео крутить. А она, мать-то, чувствовала
себя неважно. Ну-тут болит, там тянет, голова гудит, а по врачам ходить, ты ж
понимаешь, никакого здоровья не хватит. Ну и взяла она где-то, у соседей, что
ли, кассету с этим, с Кашпировским. Телесеанс его на ней записан был, прямо с
телевизора; еще в те времена, когда он по ящику выступал. Поставлю, мол, все и
рассосется. Ага... Ну и поставила. И вошла в этот, в транс. А в самом-то конце,
там, где он говорит, дескать, на счет двадцать восемь вы проснетесь, даю, мол,
отсчет: раз, два, - Витька, вредитель этот, - он кивнул на верхнюю полку, -
мультики с телевизора записал. Ты понимаешь? "Кто ж тебе, гад, - говорю, -
разрешил магнитофон трогать? Кассету чужую?" Да что с него... "Я перемотал,-
ревет.- Я на чистое место..." Ну вот так он и перемотал, что самый-то конец и
стер. Ну, врачи ей уколы какие-то, то-се, насилу растрясли. Но не до конца.
Вроде как - знаешь? - поднять подняли, а разбудить забыли. Вот... Я уж ее и в
Москву возил, профессор там ее смотрел один, вроде лучше стало, но все равно.
То ходит по ночам, во сне, то наяву заговаривается. И главное - спать хочет
постоянно, а боится. Вдруг, дескать, не проснусь? Такие вот дела... В Хабаровск
вот возил, к бабке одной, та пошептала что-то, денег не взяла, сказала, чтобы
еще раз через пару месяцев приехали. Уж и не знаю, что делать... Ты про такие
случаи не слыхал? Может, у вас в Ленинграде кто лечит?
- Не слыхал, - признался Гурский.
- Вот и я не слыхал. Ну что, еще по одной?
- Ну... по последней, да я прилягу.
- Давай.
Проснулся Адашев-Гурский несколько посвежевшим и взбодрившимся. На часах
было что-то около восьми, в купе темно. Василич и его жена, Струйкина Варвара
Тихоновна, спали, лишь над головой, на верхней полке, при свете ночника шуршал
чем-то вредитель Витька.
Гурский сел, натянул и зашнуровал высокие ботинки, взял со стола сигареты
и, надев куртку, пошел в тамбур. Проходя мимо туалета, дернул ручку - занято.
Вышел в тамбур, застегнул куртку и закурил сигарету."От Севильи до Гренады, -
напел про себя, - в тихом сумраке ночей..."
Выкурив сигарету, бросил окурок в консервную банку. Вышел из тамбура и еще
раз взглянул на дверь туалета - занято. Опять вышел в тамбур и перешел через
грохочущую межвагонную "гармошку" в соседн
...Закладка в соц.сетях
