Жанр: Детектив
Двое из ларца
...а и, сделав еще один правый поворот, остановился у квадратных каменных
колонн подворотни дома № 45.
Волков и Адашев-Гурский подошли к парадной двери и остановились,
обнаружив, что она заперта на кодовый замок.
- Вот ведь, - буркнул Петр.
- Погоди, - Александр внимательно всмотрелся в кнопочки, - эти замки
только от тех, кому разглядывать некогда, потому что очень писать хочется.
Вот... вот эти замусолены.
- Он нажал, и замок, щелкнув, открылся.
- Прошу, - он пропустил Петра вперед. На лифте они поднялись на третий
этаж и остановились возле облупленной, давно не крашенной двери. Волков нажал
на кнопку звонка.
Дверь отворилась, и на пороге возникла стройная молодая женщина небольшого
роста в голубых джинсах и плотном черном пуловере. Ее густые темно-каштановые
волосы были уложены в тугой тяжелый узел на затылке. Это заставляло ее держать
чуть надменно приподнятым изящный подбородок, но в широко распахнутых,
неожиданно синих глазах никакого высокомерия не было.
- Что же вы так, Ирина Аркадьевна? - укоризненно сказал Волков. -
Спросили бы, кому дверь отпираете. А то ведь известны случаи, когда открывают,
не спрашивая, и...
- Чего уж теперь. Да вы проходите.
- Знакомьтесь, - Петр сделал жест в сторону друга.
- Александр, - представился Гурский.
- Ирина, - женщина протянула руку. - Проходите вот сюда, в комнату. Кофе
будете? Я сейчас.
Гурский с Волковым разделись в передней и, пройдя в комнату, сели на
стулья возле придвинутого вплотную к стене квадратного стола.
Все в этой старой петербургской квартире было точно так же, как и в сотнях
других, где проживают те, кому довелось в них родиться.
Она была настоящая.
То есть несла в себе не убитый евроремонтом живой дух семейной жизни
поколений, от которых остались излучающие тепло знаковые вещи, приобретенные в
разные годы и отражающие, как в зеркале, не только вкусы своих хозяев, но и
застывшие приметы минувшего.
Все было с трещинкой, но функционирующее, все в гармонии угасания. На
продавленные сиденья кожаных стульев положены вышитые шелковые подушечки, на
вытертых креслах - пледы.
- Да у отца и брать-то здесь нечего, - вошла в комнату хозяйка, неся
поднос с кофейными чашками и сахарницей. На секунду она оторопела при виде
плечевой кобуры на Волкове, но тут же взяла себя в руки и сумела ничем не
выдать своего удивления. Поставила поднос на стол.
- Вот разве это... - кивком головы она указала на висящую под потолком
небольшую, но как-то по-язычески буйно украшенную люстру. Ниспадающие нити
граненого хрусталя искрились неисчислимым количеством полированных плоскостей и
переливались всеми цветами радуги. За сплошной завесой сверкающих кристаллов
даже лампочек не было видно.
- Ух ты! - вырвалось у Гурского. - А если ее включить?
- Увы, - грустно улыбнулась Ирина, - это папины старческие причуды. Он
раньше никогда не любил подобной дикости. А тут... Купил где-то, принес и
повесил. Старики как дети. К ней даже электричество не подведено. На это его
уже не хватило. По-моему, там и лампочек-то никаких нет.
- Но она вроде... - скептически прищурился Александр.
- Вот именно. Там и хрусталя чуть-чуть, вот здесь, по краю, а все
остальное стекляшки. Но очень хорошо сделанные. Такой вот фокус. Она ничего и
не стоит. Отцу просто нравилось на нее смотреть.
- А это? - Волков подошел к старенькому компьютеру, который стоял на
письменном столе в маленькой соседней комнате, напоминающей кабинет, и был
среди других вещей интерьера предметом инородным, как вставной зуб. - Здесь
лампочки есть?
- А, это... Это какие-то папины друзья уезжали, давно уже, и вот -
подарили. Продать-то его невозможно, а тащить с собой, видимо, лень было. Но он
работает, что удивительно. Отец на нем в шахматы играл. И пасьянсы раскладывал.
Вам с сахаром?
- Если можно. Так что вас во всей этой истории настораживает, кроме
трубки?
- Так вот это, собственно, и настораживает прежде всего. Более того,
видите ли... - Ирина присела к столу. - Я не знаю, как вам объяснить, но,
по-моему, в последнее время отец ощущал какую-то опасность... Что-то его
тревожило. Я об этом так неуверенно говорю, потому что сама ничего толком не
знаю. Но...
- Да вы говорите, говорите, вместе разобраться проще будет. Откуда у вас
такое ощущение? Были звонки? Угрозы?
- При мне нет. Но я же здесь подолгу не живу. Один раз, правда, был
какой-то странный звонок, уже когда я приехала. Папа в магазин ушел, я подошла
к телефону, а там - тишина. И только дыхание. А потом трубку повесили. Я отцу
рассказала, когда он вернулся, пошутила даже, что его барышни со мной говорить
не хотят, но его это не развеселило нисколько, даже наоборот. Он как-то так
замкнулся сразу, весь в себя ушел, как спрятался. Очень мне это не понравилось.
Я же своего отца знаю, не станет он из-за пустяков в лице меняться. Но
расспрашивать тоже бесполезно. Все равно ничего не добьешься, это я тоже знаю.
В общем, на том все и кончилось.
- А чем ваш отец занимался? Друзья, знакомые у него какие-нибудь были?
- Какие у пенсионеров занятия? Никаких, в общем-то. Знакомые, как у всех,
конечно, были, он перезванивался с кем-то, кто-то к нему заходил, но я их не
знаю толком. А вот друзья... Евгений Борисович разве что. Они очень давно
знакомы. Работали в свое время вместе. Есть что обсудить.
- А кем работал ваш отец? Он давно на пенсии?
- Давно, ему же уже много лет было, мы с братом поздние дети. А работал
он директором комиссионки, вплоть до самой перестройки, как раз году в
восемьдесят шестом и ушел. Он вообще всю жизнь в торговле проработал, в
основном в комиссионных, и у них там, еще в те времена, советские, кроме
тряпок, и картины были, и антиквариата немножко, и еще всякое. И отец очень
хорошо в этом разбирался. Просто эксперт был. Самый настоящий. Его очень многие
знали и уважали. Антиквариат - дело деликатное, да и живопись тоже. А уж
ювелирка - тем более. Ну вот, я говорила, он давно на пенсии, ему же за
семьдесят далеко, но к нему все равно обращались. За советом, подлинность
определить, оценить, ну и... иногда - помочь продать. Или купить. Он
коллекционеров в городе почти всех знал. И его знали. И не только у нас в
Питере. Понимаете, одно дело - стоимость, так сказать, номинальная, а другое -
рыночная, на сегодняшний день. Он многим помогал, советовал. Его слово многое
значило. Ему верили.
Гурский невольно окинул взглядом комнату.
- Да, - опять чуть грустно улыбнулась Ирина, - вы правы. Когда мама
умерла, пришлось кое-что продать. Отец ей памятник поставил какой-то жутко
дорогой. Потом мы с мужем решили уехать. Папа сначала очень против был, просто
категорически, а потом уже... многое продал, чтобы мы там не голодали, пока
обустроимся. А когда Виктор женился, продал и все остальное. Виктору квартиру
надо было покупать. Он - мой младший брат, сводный, от второй папиной жены.
Только отец с ней развелся. Так и жил один. Он вообще человек был очень
непростой, а порой и невыносимый - в быту. Он... как бы вам сказать... он же
воевал, до Берлина дошел, но очень не любил, ну, внешних проявлений эмоций
всяких, пафоса, что ли, и прочего, что из иных людей выплескивается, вы
понимаете?
- В общих чертах.
- Ну, вот попросишь его рассказать иной раз, как воевал, а он вспоминает
что-нибудь такое... и смешное вроде бы, и странное, и рассказывать не умел
совсем. "Пришел к нам в роту, - рассказывает, - один такой - косая сажень,
грудь в медалях и сапоги офицерские. И каждую ночь сапоги под голову клал, чтоб
не сперли. Я ему: "Сними медали. Блестят на солнце, снайпер зацепит". А он
только рукой машет. И вдруг - дзынь! Прямо между медалей. Вот тут с него сапоги
и сняли..."
- Да, - улыбнулся Гурский. - Ёмко.
- Да уж... Никак не привыкнуть, что его нет.
- А он вам про какие-нибудь неприятности свои не рассказывал? - спросил
Волков.
- Нет.
- И сами, значит, вы ничего конкретного не замечали.
- Кроме того, что он настороженный какой-то стал, нервный, - ничего. Я же
здесь наскоками. Поживу с ним две-три недели и обратно.
- К мужу?
- Нет. Мы, знаете, как-то сразу там разошлись. Так со многими бывает.
Люди меняются неузнаваемо. Он комплексовать вдруг стал страшно из-за того, что
мы живем на мои деньги, на те, что мне отец переправил. Меня эта глупость его
злила очень, я на него орать начала, а он от этого еще больше сник и отдалился,
и как-то... все эти тяготы первого времени нас не сплотили, а наоборот. Но
сейчас у него все нормально.
- А у вас?
- У меня магазин книжный, там много читают на русском.
- А где это?
- В Хайфе я сейчас живу. Это, в общем, недалеко от Иерусалима, чтоб вам
понятно было. Хоть там все недалеко. Дела вроде идут, грех жаловаться. Я
поэтому и с отцом долго оставаться не могла себе позволить.
- А как вам отец туда деньги переправил? Поймите меня правильно, вопрос,
может, и глупый, и некорректный, но меня интересует - как именно? Есть же много
способов. А времена наступили сложные, вот вы сами заметили, что люди меняются
до неузнаваемости. Он же вам не пять рублей посылал, и тем самым
продемонстрировал материальный достаток. Вдруг кто-то из тех, кто ему тогда
услугу оказал, о нем вспомнил и... я не знаю, затеял что-нибудь. Квартира,
например, вот эта, - Волков огляделся вокруг, - сама по себе на сегодняшний
день немалых денег стоит.
- Нет, - покачала головой Ирина. - Я вас понимаю, но уверена, что это
здесь ни при чем. Это же почти пятнадцать лет назад было. Вспоминать уже
некому. Точно.
- Ну, нет так нет. Так откуда же у вас подозрения, что отцу вашему
угрожали?- От Виктора в основном. Мне отец ничего по телефону не говорил
такого, он же старый разведчик. Но я по голосу догадывалась, поэтому и
прилетела, как только смогла. Но и здесь он мне ничего конкретного... Только
спросил вдруг однажды, мол, не собираюсь ли я обратно. Я просто оторопела: "А
чего ради, папа?" А он: "Нет-нет, ничего, все правильно, детка. Это я так
просто вслух подумал..." А что думать? Что я здесь делать буду, на что жить? Я,
наоборот, каждый раз пыталась его уговорить, хотела увезти с собой. А он ни в
какую. Рано, мол, еще мне, вот когда уж совсем старый стану, тогда к тебе
помирать и поеду. А пока рано. И еще его стали интересовать мои чисто деловые
вопросы, дескать, как я с оптовиками отношения строю. Ну и вообще, умею ли
торговать, выгодно ли мне именно книгами заниматься? Может, чем-нибудь другим?
И вдруг за Евгения Борисовича сватать стал, да как-то уж больно неуклюже...
Дескать, он человек взрослый, деловой, с деньгами умеет обращаться. Я
рассмеялась, конечно, говорю ему: "Папа, вот пусть он со своими деньгами и
обращается. А я со своими несколькими буратинскими сольдо сама управлюсь.
Букварь сначала куплю и азбуку, потом продам - как раз и останется на курточку,
да на луковицу еще. Не надо за меня волноваться". - Ирина впервые улыбнулась
широко, отчего в уголках ее глубоких синих глаз собрались хитрые морщинки.
- Вы позволите? - Петр невольно тоже улыбнулся, отставил кофейную чашку и
потянулся за сигаретами.
- Да, конечно. Это я при папе до самого последнего времени старалась не
курить, а вообще-то я... Сейчас я пепельницу дам. Может, еще кофе?
- Нет, спасибо.
Ирина сходила на кухню и принесла большую пепельницу.
- Вот. Отец трубки курил, у него их несколько, он их очень любил. Даже
после инфаркта, когда врачи ему бросить настоятельно советовали. Он курить стал
меньше, но все равно какую-нибудь постоянно с собой носил, просто в руках
держал, посасывал пустую, без табака. Поэтому меня и не "насторожило", как вы
говорите, а ошарашило просто, что у него в кармане этот муляж.
- Действительно странно. А вы могли бы описать, какой именно трубки дома
не хватает? Как она выглядела?
- Конечно. Она... такая, знаете, изогнутая была, старая, не очень
большая, ну... вот вы Сталина на портретах видели? Он ее так и называл:
"Сталинская". Представляете примерно?
- Ну, так, приблизительно... А муляж этот на нее похож? Можно на него
взглянуть, кстати?
- Да вот, пожалуйста. - Ирина встала из-за стола, принесла из кабинета
курительную трубку и подала ее Петру. - Очень похожа. Посторонний человек может
и не отличить.
- Странно. - Волков рассматривал имитацию, крутя ее в руках, потом вынул
мундштук из чубука.
- На первый взгляд это была самая обыкновенная трубка: темно-коричневый
полированный деревянный чубук и черный эбонитовый мундштук. Но ни в мундштуке,
ни в чубуке (несмотря на высверленное и затонированное черным красителем,
имитирующим обугленную внутреннюю поверхность, отверстие, в которое набивается
табак) не было дырочки для дыма.
- Очень странно, - повторил он. - И вот эту штуку нашли у него в кармане?
- В том-то и дело! Я же говорила в милиции. Да что толку?
- Хорошо, а что брат ваш обо всем этом говорит? Ему отец на что-нибудь
жаловался?
- Виктор говорит, что да. Но... И здесь все очень странно. Понимаете,
когда я приехала в этот раз, это недели полторы всего назад было, Виктор со
мной встретился. Вообще-то мы не очень дружим, но тут он сразу же приехал, на
следующий же день. И настойчиво стал меня уговаривать, чтобы я отца увезла. Что
нянчиться, дескать, с ним здесь совершенно некому, что сбрендил он на старости
лет совсем от одиночества и что ему то слежка мерещится, то его якобы по
телефону запугивают постоянно, и вообще, пора старику в теплые края. И чтобы я
его уговорила. Сейчас, мол, одиноких стариков за "хрущевку" убивают, а у него -
хоромы. Или он для тебя обуза? Ну что за чушь? Да если бы отец захотел... Но в
том-то ведь все и дело! Ну вот, а потом, дня через два, - этот звонок, я
рассказывала. Мне и в голову ничего не пришло. А отец молчал.
- Да... - произнес Волков. - А кто, вы говорите, этот Евгений Борисович?
- А!.. Это очень хороший знакомый папин, он намного моложе, но они
дружат. Они работали когда-то вместе, я говорила, а потом, лет десять... нет,
больше, лет пятнадцать, наверное, назад он в Голландию уехал, в Роттердам. У
него там магазинчик, крохотный совсем, антикварный. И вот, когда он сюда
приезжает время от времени, они с отцом любят в кабинете сидеть, альбомы
листают, беседуют... Все никак не заставить мне себя говорить обо всем этом в
прошедшем времени.
- Извините, Ирина Аркадьевна, вот отец ваш сватать вас за него пытался, а
как вы сами к нему относитесь?
- Это важно? - Она опять улыбнулась, но уже иначе.- Да никак. Но он
такой... импозантный мужчина. Виктор с ним дела какие-то пытался, по-моему,
закрутить, но ничего, конечно, не вышло.
- Почему "конечно"?
- Да Виктор... Я вообще не понимаю, откуда у него деньги.
- А чем он занимается, если не секрет?
- Щеки надувает. - Ирина смешно надула щеки.
- Это как?
- У него фирма какая-то своя, и он там чем-то торгует, вот и все, что я
знаю. Но у него же мозгов совсем нет. Как он умудряется? Ведь надо же уметь...
как это... - она пощелкала пальцами, подбирая слова. - Ну вот я опять отца
вспоминаю, он рассказывал, что из Германии все что-нибудь домой тащили, трофеи
всякие: кто аккордеон, кто часов штук десять, ну - кто что. А один мужик
чемодан иголок. Представляете? Целый чемодан обыкновенных швейных иголок. Его
же не поднять! А он пер. Все над ним смеялись, а он пер через пол-Европы, до
самого дома. И очень, знаете, оказался прав. Простые швейные иголки сразу после
войны всем нужны были. А у него их - миллион. Но ведь научиться этому нельзя.
Это или есть, или этого нет. Но еще нужно быть немножко спортсменом, чтобы к
деньгам относиться, как... ну, как спортсмен к собственному здоровью. Не любить
их, как скупец, и не транжирить, а... ну, разумно беречь, накапливать и
готовиться к очередному рубежу. Так примерно. Вам скучно?
- Нет-нет, продолжайте.
- Да что тут продолжать? Ну нет этого у Виктора. А пыль в глаза пустить
любит. Да еще казино... Он однажды, в самый первый раз, как попал туда, выиграл
на свое несчастье. Немного, правда, но выиграл. И все. Он решил почему-то, что
именно для этого казино и придуманы. Чтобы там денег можно было выиграть и
разбогатеть. Представляете? Нормальные люди во всем мире спускают там свои
лишние деньги, пусть даже и специально для этого скопленные или отложенные, но
- ходят, чтобы потратить с удовольствием. Все красиво, шампанское, дамы.
Выиграл - хорошо, проиграл - не страшно. Пощекотал нервы, получил удовольствие.
А этот... Я же говорю, у него мозгов нет. Он и с отцом-то в последний раз
именно там встречался. Вот папа, наверное, и расстроился. А тут еще - эти. Что
у старика брать?
- Вы говорите, прямо у парадной на него напали?
- Ну да. Около колонны.
- И дальше?
- Соседка говорит, они его вроде схватить попытались, а он старенький, но
еще крепкий вполне был, даже после инфаркта, хоть и сдал, конечно, и роста был
совсем небольшого. Я вам фотографии покажу. Ну, он отбиваться стал тростью, он
последнее время с тростью ходил, старинная такая, тяжелая, и вдруг согнулся
так, осел и упал. А эти - в машину сразу, тоже странно, да? Машина у них рядом
стояла, и укатили. Но он одному по голове попал. Рыжему вроде, как она говорит.
- "Скорую" соседка вызвала?
- И "скорую", и милицию. Ей показалось, что они его ножом ударили. А
оказалось - обширный инфаркт. Милиция дело возбуждать и не стала. Ну, вы же
знаете. Следов побоев нет, ничего не отобрали. Несчастный случай.
- А, извините, на трость взглянуть можно?
- Конечно. - Ирина принесла ее из передней и подала Волкову.
- Ого! - Петр прикинул на вес и протянул Гурскому. Тот взял в руки и стал
с любопытством разглядывать изящную, но увесистую дубовую трость, увенчанную
небольшим набалдашником литого чугуна.
- В том-то и дело, - вздохнула хозяйка дома, - они-то думали, маленький
такой, старенький, взяли за шкирку - и готово дело, а у него ведь медалей - на
пиджаке не умещаются. Просто по колено. Такой иконостас. Он ведь до Берлина
дошел. Старшиной разведроты. Хотя войну начал совсем мальчишкой. Он же борьбой
занимался. Потом бросил, но закалка-то на всю жизнь осталась.
Ирина закурила сигарету и, прищурившись от дыма, посмотрела на Волкова:
- Ну что, Петр Сергеич?
- Да, - ответил Петр. - Похоже, действительно что-то здесь...
- Ну зачем, скажите на милость, - продолжала Ирина, - нападать на старика
в подворотне не каким-то там ханыгам, а людям, которые удирают на машине?
- А что за машина, соседка не разглядела случайно?
- Да в том-то и дело, что, с ее слов, какая-то иномарка. А? И звонки эти?
И почему в кармане у отца вместо его трубки этот дурацкий муляж? И билет?
- Какой билет?
- А я не сказала? У него же в кармане билет оказался, железнодорожный, на
Москву.
- На какое число?
- Да на тот же самый день. Он вечером собирался уехать. А еще утром
ничего мне про это не говорил. Милиции-то не объяснить, им не до того. Но...
это ненормально, согласны?
- Хорошо. - Волков поднялся со стула. - Я подумаю. Если вопросы у меня
возникнут, как вас найти?
- Да я же здесь, пока не уезжаю. Виктор говорит, с квартирой что-то нужно
решать, а мне продавать ее жалко. Не знаю...
- Вот я здесь свои телефоны еще раз на всякий случай оставлю, - Петр
положил на стол визитку. - Звоните и домой, и на трубку, если что-нибудь
срочное.
- Спасибо, давайте я вас провожу. Волков и Гурский вышли в переднюю.
- Да, Ирина Аркадьевна, а когда, вы говорите, ваш брат с отцом
встречался?
- В тот же вечер. У нас же здесь казино теперь рядом, в бывшем
"Великане". Прямо оттуда отец домой пошел, а у парадной на него и напали.
- А почему, собственно, Виктор не мог к отцу домой зайти для разговора?
Зачем встречаться в казино?
Ирина пожала плечами.
- Меня дома не было, когда они созванивались. Я с самого утра ушла и
замоталась, вернулась поздно. Виктор говорит, что отец по его телефону сотовому
несколько раз звонил куда-то. И сюда, домой, тоже звонил - узнать, пришла я или
нет. И никуда не дозвонился. А я только часов в десять вернулась, он уже в
больнице был.
- А что он говорит, чья это была идея, про казино?
- Я тоже удивилась. Но он говорит - отца.
- Ну хорошо. До свидания.
- Всего доброго.
Волков и Гурский вышли из квартиры.
9
- Вот здесь они, значит, его и прихватили, - Петр стоял у двери в
парадную. - Аккуратно. Смотри: тут - дверь, здесь стена, а вот здесь колонны
все загораживают, а там они машину поставили, на которой свалили. Да, в таком
месте старичка вдвоем оприходовать и оторваться в момент можно, никто и не
заметит.
- Втроем, - сказал Гурский. - Они же, как только поняли, что дедок
скрипнул на полувздохе, да еще и тетка эта нарисовалась под носом, да еще
небось и заорала, моментально в тачку нырнули и свинтили. Она ведь даже лиц их
не срисовала. Рыжий разве что. И все. А если бы один из них машину обегал,
дверь открывал, заводил...
- Есть логика в логовницах. Третий за рулем ждал. Чего ждал? И не
многовато ли народу, чтоб у старика авоську с кефиром отнять? Потом - рыжий...
Неаккуратно. Если приметный такой, он бритый должен быть, да еще и в шапке.
Место выбрали грамотно, а сами придурки? Ничего не понимаю.
- Не было у него ни кефира, ни авоськи. Но была трость. Мореного дуба с
чугунным набалдашником. По башке, а?
- Да...
- Пасли они его. А он знал, похоже.
- Вон там он шел, видишь? Там казино, потом мюзик-холл, Планетарий,
театр. Потом вон там, у трамвайной остановки, через дорогу и по тротуару сюда.
Там везде открытое место. А здесь идеально. Но почему рыжий?
- Да ладно тебе, прицепился. И потом, идеально для чего? У дедули пенсию
отнять?
- Давай пройдемся, а? - Петр посмотрел на Гурского. - Тебе звонок этот
очень нужен?
- Да хоть бы и не звонили вовсе. Инопланетянам только спокойнее. Я их,
бедных, и так достал небось своими бреднями, дальше некуда. Они меня скоро вот
так же подкараулят, по башке, в тарелку - и кровавым маньякам на съедение.
Волков вдруг остановился и взглянул на Александра:
- А ведь верно...
- Точно, - кивнул Гурский. - Умыкнуть они хотели дедулю нашего.
- Ну-ка пошли.
- Слушай, - Гурский на ходу запахнул поплотнее куртку, - а кому вообще
может быть нужен муляж трубки? Теоретически?
- Ну... в театре.
- В реквизите настоящие, как правило. Дым пустить иной раз, для правды
жизни. Ну ладно, а еще?
- На витрине.
- Уж это нет. Это только кренделя какие-нибудь да колбаса телячья раньше
гипсовые лежали, чтоб оголодавшее народонаселение не сперло, помнишь? А трубки
самые настоящие выкладывают.
- Ну, я не знаю.
Ступая по грязной снежной слякоти и обходя лужи, они подошли к парадному
входу казино "Палас", который обрамляли два широких крыла восходящих ступеней.
- Ну вот, - осмотрелся вокруг Волков. - Тут все как на ладони. И охрана -
вон. Теперь дальше. Как ему идти удобнее? Вот так, - он указал в сторону
Планетария, - как я и говорил. Пошли. Здесь тоже все открыто, да и машины
стоят. Значит, охрана поглядывает. И видно все отовсюду. Чувствуешь? Все
правильно, не просто так они на него напрыгнули. Готовились. Теперь дальше, у
театра налево... А это что здесь?
На колоннах фасада театра "Балтийский дом" висела яркая растяжка:
"Восковые фигуры".
- Так восковые фигуры, собственно, - сказал Гурский. - Я месяц назад
заглядывал, мне Ленка Тарасова нужна была, она здесь работает.
- И кто у них тут?
- Да я особо не разглядывал. Петр Первый есть, Елизавета, Пугачев... -
Гурский вдруг осекся.
- Ты чего?
- Сталин.
Волков с Александром переглянулись и через минуту уже поднимались по
широкой лестнице театрального вестибюля на третий этаж, где располагалась
экспозиция.
- Добрый день, Раиса Михална, - обратился Гурский к женщине,
присматривающей за порядком в зале и отрывающей корешки билетов. - А Лена
работает сегодня?
- Здравствуйте. Лена каждый день работает, она же у нас менеджер, -
улыбнулась Раиса Михайловна. - И я каждый день работаю, но я не менеджер, - она
опять улыбнулась и развела руки. - Она в магазин за печеньем вышла, это
напротив, сейчас вернется. Подождите. Посмотрите пока, походите.
- Спасибо. - Адашев-Гурский и Волков вошли в полутемный зал, где каждая
фигура была подсвечена особыми фонариками таким образом, что восковые лица
выглядели почти как живые, а стеклянные глаза будто бы наполнялись каким-то
внутренним светом.
- Ну, - спросил Петр, - где Сталин?
- Да был вроде. Я же помню. У него глаза желтые. Давай искать. Только
методично: по часовой стрелке, слева направо.
- Ага... И понятых пригласим. Они пошли к началу экспозиции, где за
длинным столом восседали апостолы во главе со Спасителем.
Экскурсовод, молоденькая девушка с умными глазами за толстыми стеклами
больших очков, усталым голосом подробно рассказывала группе посетителей о
каждом из персонажей Тайной Вечери. Она закончила и пригласила экскурсантов
пройти дальше.
- Подождите, девушка! - остановила ее полная дама в длинном кожаном плаще
и массивных золотых серьгах. - Я что-то не поняла, а который из них Иоанн
Креститель?
- Вот этот, - экскурсовод обреченно указала на апостола Петра и взглянула
на Волкова. Тот ободряюще кивнул.
- Ну вот, а вы говорите...
...Закладка в соц.сетях
