Жанр: Детектив
Двое из ларца
...ваем,
сигареты курим. Разговариваем.
"Вы, - говорит после стакана молоденький, - меня тоже поймите. Вы-то здесь
родились, вам всем хорошо, а у нас в Ельце жрать нечего. Я армию-то отслужил
здесь недалеко, вот и решил - останусь, пойду в ментуру. Пока общага, а там...
Женюсь, может, или еще что. Но иногда такое зло берет на все на это..."
"Да ладно, - Рим вздыхает, - чего говорить..."
А второй, старшой который у них, сержант, тот при всем при этом выпивает в
сортире. То есть стакан-то подставляет здесь, в комнате, ему наливают, он - по
коридору в туалет, заходит, дверь за собой закрывает и уже там непосредственно
его всасывает. И приходит обратно. Такая вот у него конспирация.
- А может, он выливал, - предположил Волков.
- Ну конечно... А рожу куда девать? От его рожи после второго стакана
хоть прикуривай.
- Неловко, выходит, было употреблять при подчиненном. И задержанных.'
- Наверное. Только именно он, когда все вино допили, и предложил: "А
может, еще?" А денег ни у кого уже не осталось. Рим и говорит тогда: "Ребята, у
меня здесь рядом друг живет. Давайте я у него перехвачу, и пошли ко мне домой.
У вас у всех еще есть сегодня какие-нибудь дела?" Менты говорят: "Да какие там,
на хрен, дела... Пошли. А пожрать у тебя есть?" Рим говорит: "Купим".
Мы и пошли.
А там неподалеку Коля Иванов жил. Здоровенный такой, с рыжей бородищей,
неужели не помнишь? С биофака. Он на момент нашего к нему явления на кафедре
уже работал.
И вот, представляешь, звонок в дверь, Николяша бдительно интересуется:
"Кто?" Рим ему: "Свои". Тот открывает, а на пороге - мы и два мента в полной
зимней упаковке: шинели, сапоги, талый снег на шапках. Рации через плечо и по
пистолету на боку. Все как надо.
Рим говорит: "Коля, извини, мы к тебе на минуточку. Извини, пожалуйста.
Можно?"
Коля опупел совершенно, на кухне-то у него самогонный аппарат вовсю
фурычит, а по тем временам, да еще при его статусе... мама не горюй, короче.
Мало не покажется. Но тем не менее, как человек воспитанный, сквозь зубы
говорит:
"Ну проходите, раз уж пришли... Тапочек я вам не предлагаю, у меня столько
нет. Такого размера". - "Да что вы, - сержант говорит, - мы тут постоим".
"Нет, уж вы проходите в комнату", - настаивает Коля, чтобы кто-нибудь на
кухню случайно не сунулся.Мы в комнату входим, а там на столе - классический
натюрморт из фильмов про батьку Махно: огурчики соленые, капустка квашеная,
картошечка и четверть самогона. И откуда у него бутылка такая? Огромная, с
узким горлышком, ну - четверть ведра.
"Не желаете, - Коля говорит, - отведать с морозца? Полакомиться, так
сказать, чем Бог послал?" - "Отчего же, - говорит сержант. -• Разве что
рюмочку".
Николай ему налил. Тот выпил полстакана, крякнул, капустой закусил.
"А вот у меня, - говорит, - мой батя, когда уже выгонит, на чесноке
настаивает. Очень рекомендую. Только резать не надо, прямо так, дольками. Но у
вас тоже ничего".
"Коля, - Рим говорит, - ты нас извини, мы действительно на минуточку.
Одолжишь двадцать пять рублей с максимальным шансом возврата? На пару дней. И
мы пошли, тем более что гости у тебя".
А у Коли, и правда, сидит за столом мужик и на все происходящее взирает
через толстенные очки с изумлением великим. Как потом выяснилось, это его
коллега был с кафедры.
"Да ради Бога..." Коля четвертак из тумбочки достал и выдал.
"Надо же, книжек у вас сколько, - это мент тем временем полки взглядом
обвел и говорит для поддержания разговора: - Только чего-то они все
одинаковые".
А на полках "Брокгауз и Ефрон" в полном объеме.
Вот тут Рим и произнес: "Так Брокгаузен же". А потом добавил: "И
Ефронен..."
Ну... От полноты картины с коллегой Колиным припадок тогда и случился. Он
очки свои снял, квакнул как-то, рот раскрыл и, как сидел на диване, так на него
и повалился. Задыхается, слезы размазывает и выдавливает из себя, повизгивая:
"Николай Михалыч... Коля... я ведь думал... думал, что в кино только... ох!..
думал, не бывает так на самом деле... Брокгаузен!.. а-а!.. Какая там, к
чертовой матери, Европа... на чесноке!.. с максимальным шансом отдачи... Ефр...
Ефронен!.. о-ох!.. нас не победить!.."
Менты растерялись. Молоденький — за рацию: "Может, "скорую"? Что это с
ним?" А Коля нас потихонечку выпроваживает: "Да нет, не нужно, не волнуйтесь, с
ним бывает, сам отойдет, я позабочусь. Всего доброго. Приятного аппетита".
После этого случая по биофаку и пошло: "Брокгаузен" да "Ефронен". А потом и по
универу.
- А чем кончилось?
- День, ты имеешь в виду? Да ничего особенного. Купили мы выпивки, котлет
по двенадцать копеек за штуку, пришли к Риму. Посидели, выпили-закусили, о
жизни поговорили. Попели хором "Черного ворона". Я там и заночевал. Менты ушли
куда-то, уже ночью. Очевидно, службу дальше нести. Больше я их не встречал. Вот
и вся история. Просто я теперь, когда этот словарь где-нибудь вижу, сразу
вспоминаю...
- А что сейчас Рим делает?
- Преподает где-то. Я его с курехинских похорон не видел.
12
Тем временем джип вкатился во двор дома, где обитал Адашев-Гурский, и
остановился у его парадной.
- Приплыли, дон Педро. - Волков заглушил двигатель и поставил машину на
"ручник". - Вылазь.
- Наконец-то, - Гурский, захватив пакеты с рыбой и зеленью, выбрался из
машины, дождался Петра и, войдя в парадную, стал подниматься по лестнице. -
Лифт крякнул. Пошли пешком.
- Работал же вроде недавно.
- А там опять какую-то катушку медную сперли. Я звонил в аварийку, они
приехали, поставили новую, а ее опять сперли. У нас же здесь пункт приема
цветных металлов рядом.
- Ага!.. Вот и будет твой лифт стоять, а ты, как дурак последний, на
пятый этаж по десять раз на день пешком уродоваться, пока не пойдешь и сам ты
своими собственными руками не разнесешь этот пункт к чертовой матери.
- Ну, по десять раз на день я, положим, из дома не выхожу. Я вообще иной
раз по нескольку дней не выхожу.
- А вот я, если б это был мой лифт, пошел бы туда, нашел бы эту самую
катушку и закатал бы в рыло приемщику для начала разговора. А потом бы сказал,
что в следующий раз взорву на хер...
- А взорвал бы?
- А с какой стати я должен пешком ходить? Чтоб каким-то ублюдкам слаще
жилось?
- - А взорвал бы?
- Как не фиг делать. Веришь?
- Вообще-то тебе верю.
- Ну так вот, а ты говоришь... Ведь как было, когда я из отдела-то ушел:
у меня вся задница в мыле, агентура там, то-се, ночую в кабинете. Взял наконец
гада, закрыл. А его выпускают. Я говорю: "Что ж вы делаете?" А они:
"Доказательная база слабовата". И глаза такие светлые, честные. Ну, я в
последний год и перестал. Брать-то не прекратил, сдавать перестал.
Вот тогда они мне погоняло это и приклеили: Волчара.
Руководство мне: "Что это у вас, Волков, что ни задержание, то стрельба?
Трупы одни, а если кого до больницы и довозят, то с такими ранениями, что не
только до суда, до первого допроса не доживают?" Я им, конечно, говорю, что,
мол, вооруженное сопротивление, а стреляю я гораздо лучше, чем эта шелупонь,
так и должно быть. Но сам понять никак не могу, как же эти падлы узнают каждый
раз, где и когда я их кончать буду? Раз приезжаю - пусто. Другой - только что,
буквально, как свалили. От всех таиться стал на всякий случай, от своих даже,
представляешь? Только в машине, в самый последний момент, окончательный расклад
даю, когда уже едем. И вот в этих случаях пальба. Отстреливаются, суки, как
партизаны. Уже знают, что это именно я по их душу прилетел и живыми их брать не
намерен однозначно. Ну, мне этого как раз и надо. Но все равно не понятно -
как? А потом понял. Чисто случайно. Прямо из нашето отдела утечка и была. Это
из убойного! Каждому же веришь, как себе. Но кто конкретно, так и не вычислил.
Мозгов не хватило, хоть ты сдохни. А всем не верить... Я удостоверение и сдал.
Это уже потом меня Дед подобрал. А уходил я просто на улицу.
- А оборотки не боялся? Ты же их покрошил, а потом один остался, без
оружия и вообще... как голый.
- Ну, это только дурак не боится. Была опаска. Ствол-то левый и легкий
жилет у меня в заначке были, но... все под Богом ходим. Да и кому я нужен?
Старшие, которые "в законе" или вообще сами законы пишут, не по моей части
были. Они шуму да кровищи не любят, а если что - по иным ведомствам проходят.
Я-то других давил, которые обыкновенных граждан губили по злобе своей дикой и
алчности нечеловеческой. Так что некому меня заказывать было. А уж теперь...
- А Дед твой в контакте с этими... ну, которые "старшие"?
- Дед со всеми в контакте.
- Ну вот и дошли. Не прошло и полгода. - Адашев вынул из кармана кличи и,
отперев замок, открыл дверь своей квартиры.- Заходи!
- Нет, Гурский, - вешая куртку на вешалку, устало переводил дыхание Петр,
- пункт этот твой однозначно разнести надо.
- Вот курить бросать, это надо точно. А его и так закроют. От них же
сколько народу стонет - и коммунальщики, и железная дорога, и связисты.
- Ага... Жди. Скорее ты на этой лестнице сдохнешь.
- Дума же вроде постановление какое-то приняла. Хотя, конечно...
- За этим такие бабки стоят, они любое постановление твое замотают. А вот
был бы ты "путевый пацан", я бы тебе пластида грам-мульку подкинул, и, глядишь,
в твоей "чисто конкретной" парадной лифт бы и ходил.
- А остальные?
- Вот... - Волков ткнул указательным пальцем в Гурского. - Вот в этом и
есть корень всех бед русского человека: "Все или ничего". И если человечество
скопом согреть не получается, то, выходит дело, и на заднице собственных порток
дырку зашивать смысла нет.
- Ладно, ты, Бойль-Мариотт, - Гурский уже хозяйничал на кухне, - ты так в
этой сбруе своей ходить и будешь? Братика-то с сестричкой специально, что ли,
запугивал? Они все глаза таращили. Мог бы куртку и не снимать.
- Да? А я и забываю о ней. Привык, не замечаю, - Петр снял плечевую
кобуру и повесил ее на спинку кухонного стула. - Ну давай, где у тебя картошка?
- Вон там.
- А вот в моем дворе такого пункта приема нет. А жалко...
- Так у тебя и лифта нет.
- Роли не играет. В соседних домах есть.
- Тоже, выходит, за человечество радеешь?
- А что ж я - не русский человек? Только вот чтобы именно в моем
собственном дворе был. А так... Всех не перевешаешь.
- Ладно. Когда готовишь, надо о еде думать и любить ее всей душой. Иначе
вкусно не получится. Давай-ка по граммульке для вдохновения.
- А давай.
Гурский взял два широких стакана, достал из холодильника початую литровую
бутылку водки и плеснул в стаканы.
- А на зубок?
- Момент. - Гурский достал из пакета маленький помидор, ополоснул под
краном, разрезал на блюдце пополам и, посолив, плюхнул на каждую половинку
немножко майонеза. - За победу!
- За нашу победу.
Они выпили и закусили.
Затем Александр взял большую миску и положил в нее, освободив от упаковки,
затвердевшее масло. Поставил миску на батарею.
- Вымой помидорки и зелень, вот эту нарежь как можно мельче.
- И укроп, и петрушку?
- Все вместе, только очень мелко, - Гурский положил на большую дубовую
разделочную доску оттаявшую горбушу, широким ножом отсек у нее голову и хвост,
уложил в пластиковый пакет и убрал в морозилку, на супчик.
Затем он взрезал рыбине брюхо, вынул внутренности и вычистил черные
пленки.
- Смотри-ка ты, угадал, баба попалась... - Он отделил икру, положил в
мисочку и накрыл крышкой. - Это мы потом засолим.
- А как ты рыбью бабу от мужика по виду различаешь?
- У них все как у людей, Петя, все как у людей. У бабы морда такая...
более тупая.
Разговаривая, Гурский привычно, ловкими движениями надрезал спинку тушки
вдоль хребта, отделил мясо от костей, вынул ребрышки и выкинул их вместе с
позвоночником; сложил оставшиеся половинки рыбы вместе шкуркой наружу и нарезал
их на порционные куски шириной с ладонь; достал из холодильника три яйца,
разбил в миску, взболтал вилкой и отставил в сторону; рядом поставил еще две
миски, в одну из которых насыпал муку, а в другую панировочные сухари; посолил
куски рыбы; взял с батареи чашку, размял масло, всыпал в него нарезанную зелень
и перемешал до получения однородной массы.
- Ну вот... Как там у нас с картошкой?
- Тип-топ.
- Давай ставь на огонь. И укропчика еще для нее настрогай.
Гурский взял кусок рыбы, ровным слоем уложил на его внутреннюю сторону
зеленую пастообразную массу и накрыл сверху второй половиной. Обмакнул в яйцо,
обвалял сначала в сухарях, потом в муке. То же проделал со всеми остальными
порциями, бережно укладывая их на небольшое блюдо.
Затем он сложил в мойку все миски, нож, разделочную доску и быстро все
вымыл.
- Ну что? Еще по одной?
- Нет, - Петр покачал головой, - подождем, пожалуй. Что-то у тебя уж
больно навороченное получается.
- Все очень просто и логично, у кого мозги головные есть. И если руки не
из жопы - занимает шесть секунд. А я хлопну маненько.
- Хочется оценить, пока вкусовые сосочки на языке водкой не скукожены.
- Как знаешь...
Чуть позже Адашев-Гурский поставил на стол две большие плоские тарелки,
положил на каждую по куску золотистой, подрумянившейся и истекающей соком
жареной рыбы, добавил вареной картошки, обильно полив ее маслом со сковороды,
плеснул -в стаканы водки и сказал:
- Ты к помидорам не тянись, закуси рыбкой, попробуй.
Петр отломил вилкой большой, развалившийся на две половинки кусок,
склонился к нему и блаженно втянул носом аромат. Затем он выпил водки, положил
в рот кусочек и задумчиво пожевал.
- Ну? - спросил Гурский. - Это плохо? Если вы скажете, что это плохо, вы
мой кровный враг. Это плохо?
- Нет, - Волков улыбнулся, - это совсем не плохо, Филипп Филиппыч.
- А вы говорите...
- Я не говорю, я ем.
- Езжай-ка лучше ты сам в свой Комсомольск, вот что я тебе скажу.
- Ну нет никакой возможности, Саша, серьезно. Я же тебя не часто прошу.
Там тебе всего-то...
- Все, ладно уж. Не порть аппетит.
После обеда Волков и Адашев-Гурский, захватив с кухни по чашке кофе,
перебрались в комнату и уселись в кресла у низенького столика.
- И вообще, - Гурский отхлебнул кофе и закурил сигарету, - что-то мне во
всей этой истории смутно не нравится.
- А что тут может нравиться? - пожал плечами Петр.- Наехали на старика
прямо у парадной, он с перепугу ласты склеил. Ментам плевать.
- Да нет, я не об том. Семейка-то еще та. Сынок здесь какую-то поганку
мутит, по казино шляется. У сестренки его тоже свое дело торговое аж в Израиле.
Да и дедуля - бывший торгаш, у другана его своя лавка антикварная в Роттердаме.
Они с ним просто так, по-твоему, альбомы всякие по искусству листали?
- Он, кстати, в городе сейчас. Я вспомнил, Ирина говорила еще в
ресторане, но я тогда не понял, о ком она.
- Вот и смотри: у каждого из них - свой денежный интерес.
- К старику?
- Вообще, по жизни.
- Ну и что?
- Что? А то, что у каждого из них вся жизнь вокруг бабок крутится.
- У старика уже открутилась.
- В том-то и вопрос: когда?
- Что "когда"?
- Когда он от дел отошел окончательно? Лет пятнадцать назад, когда на
пенсию вышел, или намедни, когда вообще от всего отошел?
- Ну...
- А что "ну"? Старик, если, конечно, верить его сыну, последнее время
зашуган-ный какой-то ходил, дубинкой вооружился. Его украсть, в конце концов,
пытались. А он еще, вдобавок ко всему, в тот же вечер трубку свою Сталину в
руки сует. Это, по твоему мнению, нормальные будни простого пенсионера? У нас
что, все бабули и дедули так свой век коротают?
- И вывод? ,.
- А вывод - были у старика свои заморочки, о которых никто и не
догадывался.
- Во-первых, что его запугивали, мы только со слов Виктора знаем, да и
тот говорит, что это старческие бредни. Во-вторых, с палкой он стал ходить
после инфаркта, а то, что она такая особенная, - так он всю жизнь с
антиквариатом дело имел. В-третьих, на него напали - факт. А что украсть хотели
- похоже, но не факт.
- А трубка?
- А вот трубка...
- Спрятал он ее, понимаешь? Спрятал.
- Ну да, здесь странность есть. Если в ней что-то уж такое ценное, мог бы
и в доме схоронить. Или сыну отдать в казино.
- Понимаешь?.. Сыну не отдал и дома не оставил. Дома-то почему?
- Дома - дочь. Ей тоже, выходит, не доверял?
- Вот.
- Но она же наверняка всех его потаенных мест знать не может.
- А тебе откуда это известно? Словом, была у старика какая-то тайна. И
очевидно, что опасения у него какие-то весьма серьезные тоже возникли. Недаром
он в Москву намылился. Тайком ото всех.
- А трубку оставил, да? Такую для него ценную. Он же после закрытия
выставки ушел, зал уже при нем запирали. И он знал, что до утра забрать ее не
сможет. А билет у него - на вечерний поезд того же дня.
- Отвечу, - Гурский допил кофе и поставил чашку на стол. - На вопрос ваш
отвечу вот как: он и не собирался забирать эту свою трубку назад сам. Он хотел
использовать Иосифа Виссарионовича в качестве связного.
- Позвонить из Москвы...
- Именно. Человек приходит на выставку и забирает. Дед же был старым
разведчиком. Я же говорю, у.него реальные опасения какие-то возникли. Очевидно,
просек что-то и забоялся при себе ее таскать. Сунул незаметно в руку Отцу
народов, убедился, что зал заперли, и со спокойной душой ушел.
- Но уж звонить-то он должен был всяко человеку доверенному. Значит, есть
такой.
- Значит, есть. Но не детки. И, выходит, моя правда: были у дедули как
"фигли" свои собственные, так и "мигли", - Александр удовлетворенно откинулся в
кресле.
- Но, как говорится, жизнь внесла свои коррективы, - Волков поднялся и
прошелся по комнате. - Дедуля крякнул неожиданно, а Сталина этапировали. И
человек этот, которому трубка предназначалась, должен находиться в полном
недоумении и расстройстве духа. Потому что, если, по-твоему, были у них со
стариком какие-то общие тайные дела, то рухнули они совершенно внезапно.
- Береги себя, Петя.
- В смысле?
- А в том смысле, что когда за какой-то непоняткой бабки стоят, а мне
почему-то именно так и видится этот расклад, то случиться может что угодно. А
ты во все это влезаешь.
- Евгений Борисыч... - Петр задумчиво потер висок.
- Евгений Борисыч, - кивнул Гурский, - и Гога, и Магога, и кто хочешь.
Эдита Пьеха, например.
- Почему Пьеха?
- Ну, если в Москве главный мафиози - Кобзон, то хотелось бы, чтобы у нас
- Пьеха.
- Евгений Борисыч, точно. Все логично.
- Но это - одна игра. И совсем другая - Виктор Аркадьевич, бизнесмен,
который в казино удачи ищет. У него долги могут быть. Или наоборот, куча бабок.
Он их что, декларировать должен? А людям, которые об этих деньгах фартовых
знают, они покоя не дают. Может такое быть?
- Наезд?
- А почему нет? Отца украсть, пусть выкупает. Чем не мотив?
- Возможно.
- А здесь, Петя, все возможно. Например, дочка его, Ирина Аркадьевна,
наняла бандюганов, чтобы они отца постращали и он бы согласился к ней в Израиль
уехать с перепугу. А квартиру продать. Может, ей на книжную торговлю не хватает
десятки-другой тысяч баксов. А что? Квартира в центре, большая, тараканов
извести, в ремонт вложиться и очень, знаешь, можно... Сколько там комнат - три?
- Четыре, если кабинет считать.
- А чего его не считать? В коммуналке из-за такой кладовки соседи бы
передрались. Короче, если отца к отъезду склонить, приподнялась бы.
- Цены на недвижимость упали.
- Все равно. Или вот: Евгений Борисыч, друг душевный и компаньон по
каким-то там их общим делам, решил наконец все себе захапать. Может, там такие
бабки крутятся!.. Опять же, нанял братков, те старика до второго инфаркта
довели, и теперь - все его. А внешне - несчастный случай. Почему нет?
- Гурский, ты сочинительство не бросил?
- Вон... - Александр кивнул на пишущую машинку.
Волков подошел к подоконнику, вынул из стоящей на нем машинки лист бумаги
и прочел: "Мороз крепчал".
- Злобствуешь? - усмехнулся Петр.
- Размышляю...
- Ладно, Спиноза, давай ксиву, я за билетом съезжу.
- Ее еще найти надо.
- Ищи быстрей, у меня куча дел.
- Будешь покрикивать, вообще никуда не поеду,- Адашев поднялся из кресла,
снял с полки набитую документами большую коробку из-под гаванских сигар и стал
в ней рыться.
- А Ирина эта все-таки вроде ничего, а? - Волков прикурил сигарету и
звонко хлопнул крышкой своей "Зиппы".
- Петр... - Гурский продолжал копаться в сигарной коробке. - А чего ты не
женишься?
- А ты?
- Я был. С меня хватит.
- Я тоже.
- Да трахнешь, трахнешь ты эту Ирину, успокойся. Ты же не из-за Деда
своего, а только ради нее это дело-то и взял. Что, я не вижу? Да и она на тебя
глазищи пялит. Слушай, а чего на тебя так бабы западают? Как ненормальные.
- Ой-ой! Кто бы говорил...
- Нет, серьезно. Ты - хам, эгоист каких мало, циник и садюга. Тебе же
человека подрезать, как другому плюнуть. Чего они все в тебе находят?
- А это потому, что за всем этим скрывается трепетная и ранимая душа
ребенка. И женщины это чувствуют. В них просыпается материнский инстинкт. А вот
в тебе этого нет. Ты, Гурский, своим холодом разбиваешь им сердце, и они от
тебя шарахаются на следующий же день. Сначала липнут, а потом шарахаются. Они
тебя боятся.
- Нет, Петюня, все не так. Просто женщины мечтают о романах. А я способен
только на новеллу. На яркую, но короткую. Иначе мне скучно. И материнский
инстинкт я давлю на корню. Я честен. Вот, нашел... - Александр достал из
коробки паспорт.
- "На новеллу". На анекдот ты способен, максимум. Давай сюда.
- Не странен кто ж... А если тебя интересует мое мнение, я бы этой Ире
запердолил. И тебе советую. У нее пальцы тонкие, и, судя по всему, в койке она
орет. Потом расскажешь.
- Не дождетесь, гражданин Гадюкин.
- И смотреть нечего. Гарантирую.
- Ладно. Кальсоны у тебя есть?
- Лучше смерть, чем бесчестье.
- Брось, там холодно уже.
Холодно... Ты хоть знаешь, что такое "холодно"? Вот когда я в Туве был,
там в январе морозы были - пятьдесят два градуса. Плюнешь, а на снег льдинка
падает. Я, помню, проснулся в гостинице в городе Кызыл, это у них столица, там
филармония, а я туда на "чес" с цыганской бригадой концертной приехал денег
заработать. Знаешь, что такое "чес"? Три палки1 в день с переездом. Первый
концерт в десять, второй в два, а третий в шесть. По сельским клубам. А ездили
мы на "пазике" прямо по замерзшим рекам. На дверях - байковые одеяла, а за
окнами... Сказка! Ну вот, проснулся, похмелье такое, что... Такие морозы там
тоже редкость, нас из-за них на маршрут не выпускают. Что делать? Водку пить.
Но пили мы спирт. В те годы там спирт питьевой в магазинах продавали, такой,
знаешь, в водочных бутылках, пятерку, что ли, стоил, я уже и не помню. А потом
спирт у нас закончился, мы портвейном догонялись. Гитары, песни. Но все без
глупостей: чавалэ - отдельно, чаялэ - отдельно. У цыган же "облико морале". Они
в этом плане между собой скрупулезны. Поэтому и пили, пока не падали.
И захотелось мне поутру пива. Не чего-нибудь, а именно пивка. А с этим
делом там тогда засада полная.
Ну, подсказали мне местные, где у них чуть ли не единственная точка на
весь город. Я и поехал. На автобусе. Подъезжаю, где надо выхожу, смотрю - кафе
"Ромашка", что ли, или "Огонек". Нашел. Все правильно. Стеклянный фасад, а
сбоку прямо в кирпичной стене амбразура пробита, вся заледеневшая, и очередь к
ней стоит, человек семь с бидончиками.
Я пристроился, постоял, потом просовываю туда рубль, наклоняюсь и говорю:
"Кружечку, пожалуйста". А оттуда рожа высовывается, смотрит на меня с
недоумением и спрашивает: "С материка, что ли?" Я говорю: "Да. А у вас тут что,
похмелье только для местных, по карточкам?" - "Да нет, - говорит, - у нас тут,
паря, однако, на улице никто пива не пьет". Представляешь? Так и сказал:
"однако". Я думал, это только в анекдотах. "У нас тут, - говорит, - однако,
только в свою посуду". - "И что делать?" - спрашиваю. "Да вон, - говорит, -
пойди в столовую, может, стакан дадут".
Пошел в стекляшку, взял два стакана, вернулся. У народа ко мне уважуха,
без очереди пустили и смотрят: как же я пить-то буду? Мороз, напоминаю, такой,
что пока он мне пива налил, пока я стакан из амбразуры забрал и ко рту поднес -
на нем корка льда уже наросла, и сам стакан-то голой рукой не удержать.
Мне уже и пива этого не надо, я бы уже водочкой где-нибудь в тепле
поправился, да и понимать начинаю, что вся эта затея у меня в голове спьяну
возникла, нет у меня никакого похмелья, пьяный я еще со вчерашнего спирта
вперемешку с портвейном. Просто сушняк утренний да "материковая" инерция
поведения меня к пивной точке погнали, не приняв во внимание специфики времени
года и географического места действия.
Но люди-то на меня смотрят. Я стакан в левую руку перехватил, пальцем
правой в ледяной корке дырку пробил и выпил. Ощущение, должен заметить,
такое... ну, как будто кипяток крутой пьешь. А этот, из амбразуры, мне второй
стакан протягивает. Пришлось и второй выпить. Вот тогда я и понял, что такое
"холодно".
- Но ты в кальсонах был?
- Я? В кальсонах?! Конечно, в кальсонах. Я же не сумасшедший.
- Да как сказать...- Петр задумчиво смотрел на друга.
- Ладно, чья бы корова мычала.
- Я абсолютно нормален. Ну, нервы, может быть. А вот ты на себя посмотри:
вдруг, ни с того ни с сего срываешься, летишь хрен знает куда, аж на
Дальний Восток! И зачем, спрашивается? За какой-то трубкой идиотской, которую
старый дурак восковой фигуре в руку сунул. Может, ее сперли уже давно.
...Закладка в соц.сетях
