Жанр: Классика
Вудсток, или кавалер
...л.
- Вы поступили правильно и мудро, достойный и благочестивый сэр, - заметил
полковник Эверард. - Продолжайте, прошу вас.
- Так я предавался своим занятиям часа три подряд, борясь с усталостью, но
вдруг мной овладел странный трепет, мне почудилось, что огромная старинная
комната стала еще обширнее, мрачнее, еще более похожей на пещеру; ночной воздух
стал сырой и холодный - может быть, оттого, что огонь в камине начал угасать, а
может быть, перед тем, что мне предстояло увидеть, всегда происходит что-то
таинственное и создается атмосфера ужаса. И, как говорит Иов в известном
изречении, "трепет объял меня, кости мои задрожали от страха". В ушах у меня
зазвенело, голова закружилась, я походил на тех, кто взывает о помощи, когда
вокруг нет никакой опасности, и хотел бежать, когда никто меня не преследовал.
Именно в этот момент что-то промелькнуло позади меня и отразилось в большом
зеркале, перед которым я поставил свой письменный стол; оно было освещено
большой свечой, стоявшей на столе. Я поднял глаза и ясно увидел в зеркале
человеческую фигуру... Клянусь, я не ошибся: это был не кто иной, как Джозеф
Олбени, друг моей юности, тот самый, которого на моих глазах сбросили с башни
замка Клайдстру в пучину озера.
- И что же вы сделали?
- Тут мне вдруг пришло на память, - ответил богослов, - как философ-стоик
Афенодор избавился от чувства ужаса при виде призрака - он терпеливо продолжал
свои занятия. Вот меня и осенила мысль, что я, христианский богослов, хранитель
таинства, должен еще меньше страшиться зла, и я могу найти гораздо лучшее
применение своим мыслям, чем язычник, ослепленный своей мнимой мудростью.
Поэтому я не проявил никакого беспокойства, даже не повернул головы. И продолжал
писать, но, признаюсь, сердце у меня колотилось и руки дрожали.
- Если вы вообще могли писать при таком волнении, - заметил полковник, -
за подобное бесстрашие и твердость вас можно поставить во главе английской
армии.
- Дружество не наша заслуга, полковник, - возразил богослов, - и здесь
нечем хвалиться. И опять же: если вы считаете этот призрак плодом моего
воображения, а не действительностью, представшей моему взору, позвольте еще раз
сказать вам: ваша мирская мудрость приводит только к неразумным выводам
относительно сверхъестественных явлений.
- А второй раз вы не взглянули в зеркало? - спросил полковник.
- Взглянул, после того как написал на бумаге душеспасительное изречение:
"Ты затопчешь сатану стопами своими".
- И что же вы увидели?
- Того же самого Джозефа Олбени, - ответил Холдинаф, - он медленно
проходил позади моего кресла: та же фигура, то же лицо, хорошо мне знакомое с
юных лет, только очень бледное, на щеках морщины - он ведь погиб в преклонном
возрасте.
- И что же вы тогда сделали?
- Я обернулся назад и совершенно ясно увидел, как фигура, отражавшаяся в
зеркале, стала удаляться по направлению к двери, не быстро и не медленно, а
мерной поступью, едва касаясь пола; на пороге она остановилась и, прежде чем
исчезнуть, повернула ко мне мертвенно-бледное лицо. Как она вышла, в дверь или
иначе, я не заметил, так я был взволнован, и сейчас никак не могу вспомнить,
сколько ни напрягаю память.
- Очень странное видение, но в достоверности ваших слов сомнений быть не
может, - ответил Эверард. - Однако ж, мистер Холдинаф, если даже тут
действительно не обошлось без потустороннего мира, как вы предполагаете, а я не
намерен это оспаривать, уверяю вас, проделки подобного рода не обходятся без
участия дурных людей. Призраки, с которыми я встречался, обладали земной
человеческой силой, да и оружие у них было, безусловно, настоящее.
- О, без сомнения, без сомнения, - согласился мистер Холдинаф. - Вельзевул
любит атаковать и конным и пешим строем, как старый шотландский генерал Дэви
Лесли. У Вельзевула есть черти телесные и бестелесные, он заставляет их помогать
друг другу.
- Все может быть, достойный сэр, - ответил полковник, - ну, а что же вы
посоветуете делать в этом случае?
- Мне нужно посовещаться с моими братьями, - отвечал богослов. - Если у
нас в округе осталось хоть пять человек истинных служителей церкви, мы, как
один, пойдем на сатану, и вы увидите, хватит ли у нас сил бороться и обратить
его в бегство. Но если не соберется отряд воинов божьих, чтобы победить
таинственных пришельцев из преисподней, то, по моему мнению, нужно предать огню
этот вертеп колдовства и мерзости, это скверное гнездо древней тирании и
распутства, чтобы дьявол не превратил его в удобное логово, откуда, как из
крепости, он сможет делать вылазки по всей округе. Я, разумеется, не посоветую
ни одной христианской душе жить в этом доме; если же оставить его необитаемым,
он станет местом сборища колдунов и ведьм, которые будут справлять здесь свой
шабаш; сюда потянет и тех, кто, подобно Димасу, в погоне за благами земными
старается добыть золото и серебро при помощи ворожбы и заклинаний и доводит до
гибели души стяжателей. Поверьте мне, лучше всего снести это гнездо до
основания, чтобы здесь камня на камне не осталось.
- Это невозможно, мой добрый друг, - возразил полковник, -
главнокомандующий лично разрешил брату моей матери, сэру Генри Ли, и его
семейству вернуться в дом их предков; только под этой крышей старик и может
приклонить свою седую голову.
- Это что же, сделано по вашему совету, Маркем Эверард? - сурово спросил
богослов.
- Конечно, - ответил полковник, - а почему бы мне не воспользоваться своим
влиянием и не добиться, чтобы у родного дяди было убежище?
- Клянусь твоей душой, - вскричал пресвитерианин, - скажи мне это ктонибудь
другой, я бы не поверил! Отвечай-ка мне, не тот ли это самый сэр Генри
Ли, который со своими буйволовыми кафтанами и зелеными куртками по предписанию
паписта Лода силой перетащил алтарь в восточный конец Вудстокской церкви? .. И
не он ли клялся своей бородой, что повесит тут же, на улице Вудстока, всякого,
кто откажется выпить за здоровье короля? .. И не его ли руки обагрены кровью
защитников веры? И есть ли еще более отъявленный, наглый задира среди тех, кто
сражается за епископов и за королевскую власть?
- Может, все это и так, достойный мистер Холдинаф, - отвечал полковник, -
но дядя мой теперь стар и немощен, - у него остался только один слуга, а дочь
его - такое существо, что ее вид до слез растрогает самого сурового человека,
такое существо, которое...
- Которое, - прервал его Холдинаф, - для Маркема Эверарда дороже доброго
имени, верности единомышленникам и религии. Теперь не время говорить обиняками.
Вы встали на опасный путь. Вы стремитесь возродить папистский светильник,
опрокинутый божьим гневом, вернуть в это обиталище нечистой силы тех самых
грешников, которые осквернены колдовством. Я не допущу, чтобы они своим
дьявольским нашествием приносили вред нашей округе. Они сюда не воротятся.
Эти слова он произнес запальчиво, стукнув тростью об пол; полковник же в
крайнем раздражении заговорил довольно высокомерно.
- Вы бы лучше сначала рассчитали свои силы, мистер Холдинаф, прежде чем
так опрометчиво угрожать, - сказал он.
- А разве мне не дана власть вязать и разрешать? - возразил священник.
- От этой власти мало толку, ей подчиняются разве только прихожане вашей
церкви, - почти презрительно возразил Эверард.
- Осторожно, осторожно, - сказал богослов; он, как мы уже убедились, был
человек добрый, но вспыльчивый, - не оскорбляйте меня. Уважайте посланца ради
того, чью волю он выполняет. Прошу вас, не доводите меня до крайности. Говорю
вам, я намерен исполнить свой долг, я поступил бы так, даже если бы от этого
пострадал мой родной брат.
- Не понимаю, какой долг заставляет вас вмешиваться в здешние дела, -
ответил полковник Эверард, - и предупреждаю вас - не суйтесь куда не надо.
- Прекрасно! Вы уже приказываете мне, как будто я ваш гренадер! - вскричал
священник; худощавое лицо его задергалось от негодования, седые волосы
вздыбились. - Но знайте, сэр, я не так бессилен, как вы думаете. Я призову
каждого истинного христианина в Вудстоке собрать всю свою решимость и
воспротивиться возрождению прелатизма, угнетения и смут в нашей округе. Я
пробужу гнев праведников против притеснителя.., измаилита.., эдомитянина...
против всего племени его, против тех, кто его поддерживает и подстрекает. Я буду
взывать во весь голос, никого не пощажу, подыму даже тех, в ком остыл небесный
огонь, даже тех, кто ко всему равнодушен. Здесь остались еще люди, которые
послушают меня; тогда я возьму тот посох Иосифа, что был в руках Эфраима, и
очищу этот замок от ведьм и колдунов, от злых чар; я закричу: "Неужели вы хотите
стоять за Ваала? Неужели вы хотите ему служить? Уничтожайте жрецов Ваала, пусть
ни один не скроется! "
- Мистер Холдинаф! Мистер Холдинаф! - в раздражении вскричал полковник
Эверард. - Судя по той истории, которую вы мне сами рассказали, вы и так уж
слишком рьяно к этому призывали.
Услышав эти слова, старик хлопнул себя рукой по лбу и упал в кресло, как
будто полковник прострелил ему голову из пистолета. Эверард тут же раскаялся в
том, что у него в запальчивости сорвался с уст этот упрек; он поспешил
извиниться, безуспешно применяя все средства, какие пришли ему в ту минуту на
ум, чтобы помириться с пастором. Но старик был слишком уязвлен, он не брал
протянутой руки и отказывался выслушать Эверарда. Наконец он приподнялся и
твердо проговорил:
- Вы обманули мое доверие, сэр.., недостойно обманули.., обратили его
против меня же. Вы не посмели бы так поступить, если бы я носил оружие...
Наслаждайтесь вашей победой, сэр, победой над стариком, над другом вашего
отца... Терзайте раны, которые обнажила перед вами моя безрассудная
доверчивость.
- Достойный и уважаемый друг мой... - начал полковник.
- Друг! - вскричал старик, отпрянув назад. - Мы враги, сэр, отныне и
навеки!
С этими словами он вскочил с кресла, где скорее лежал, чем сидел, и
выбежал из комнаты так стремительно, как случалось с ним в минуты раздражения:
вид у него был суетливый, он потерял всякое достоинство, бормотал что-то на
бегу, как будто стремился подогреть свой гнев, беспрестанно повторяя, какая
обида ему нанесена.
"Ну вот, - сказал себе полковник Эверард, - мало еще вражды между дядей и
жителями Вудстока, так нужно было мне подогревать ее, распалять этого
раздражительного и несдержанного старика; знал ведь я, как он увлекается своими
идеями о церковной иерархии и как непреклонен ко всем тем, кто с ним не
согласен! Вудстокскую чернь, конечно, легко подстрекнуть к бунту. На честное и
правое дело он.не поднял бы и двадцати человек во всем городе, но стоит ему
призвать к убийству и грабежу, ручаюсь, у него найдется достаточно
последователей. Дядя тоже запальчив и упрям. Он скорее пожертвует всем, что у
него есть, но ни за что не пустит к себе в дом даже двух десятков солдат для
охраны. А напади кто-нибудь на замок, он будет отстреливаться с одним только
Джослайном, как будто командует гарнизоном в сто человек; и что из этого
получится, как не кровопролитие? "
Эти невеселые мысли были прерваны возвращением мистера Холдинафа; он
вбежал в комнату так же стремительно, как и выбежал, направился прямо к
полковнику и сказал:
- Примите мою руку, Маркем, примите поскорее, старик Адам уже нашептывает
мне, что унизительно так долго держать ее протянутой.
- От всей души жму руку вашу, мой почтенный друг, - вскричал Эверард, -
верю, что это знак восстановленной дружбы.
- Конечно, конечно, - ответил богослов, сердечно пожимая ему руку, - ты,
правда, наговорил мне много горького, но в этом была и доля истины; думаю, что
слова твои, хоть и резкие, были сказаны из добрых побуждений. Правда твоя, я бы
опять согрешил, если бы в запальчивости стал подстрекать к насилию, памятуя то,
в чем ты меня упрекнул...
- Простите меня, достойный мистер Холдинаф, - сказал полковник Эверард, -
я погорячился, я ведь совсем не хотел вас укорять.
- Полно вам, полно, - вскричал богослов, - говорю вам, вы упрекнули меня
вполне справедливо...
Но у старика тут же желчь разлилась... Ведь соблазнитель, что таится
внутри нас, всегда норовит поймать человека на приманку; я вспылил, а мне
следовало принять ваш упрек как добрый совет: таковы раны, нанесенные верным
другом. Я раз уже вовлек людей в кровавую бойню, своим злосчастным призывом
отправил стольких живых к мертвецам и, боюсь, даже вызвал мертвецов к живым.
Теперь я должен проповедовать мир и доброжелательность; наказует же пусть
всевышний, ведь это его законы попираются; возмездие тому, кто сказал "Аз
воздам".
Огорченное лицо старика просветлело от искреннего смирения, когда он
изливал свою душу; полковник Эверард, знавший недостатки его характера и
предрассудки, связанные с религиозными и общественными разногласиями, понял,
чего тому стоила эта искренность, и поспешил выразить свое восхищение его
христианской добродетелью, в душе упрекая себя за то, что так глубоко оскорбил
чувства старика.
- Не вспоминайте, не вспоминайте об этом, достойный юноша, - настаивал
Холдинаф, - мы оба были не правы; я в рвении своем забыл о милосердии, а вы,
пожалуй, были слишком уж требовательны к старому брюзге, который только что
излил страждущую душу на груди друга своего. Предадим все забвению! Пусть ваши
друзья вернутся сюда, когда захотят, если только их не отпугнет то, что творится
в Вудстокском замке. Коли они сумеют оградить себя от потусторонних сил, верьте,
я сделаю все, что в моей власти, чтобы защитить их от врагов земных; уверяю вас,
достойный сэр, к моему голосу еще прислушивается и уважаемый мэр, и почтенные
олдермены, и именитые жители нашего города, хоть низшие классы и увлекаются
теперь всякими новомодными учениями. Будьте также уверены, полковник, если брат
вашей матушки или кто-нибудь из членов его семьи убедятся в том, что совершил
опрометчивый поступок, вернувшись в этот злосчастный, нечестивый дом, если они
почувствуют в душе угрызения совести и испытают нужду в духовном отце, Ниимайя
Холдинаф и днем и ночью будет к их услугам, как будто они воспитаны в лоне той
святой церкви, которой он является недостойным служителем; ничто не помешает мне
сделать все, что в моих слабых силах, для их защиты и наставления: ни
таинственные дела, которые творятся в этих стенах, ни заблуждения этого
семейства, ослепленного воспитанием в духе прелатистских воззрений.
- Я чувствую всю глубину вашей доброты, достойный сэр, - отвечал полковник
Эверард, - но не думаю, чтобы мой дядя стал утруждать вас такими просьбами. От
земных опасностей он привык защищаться сам, а что до религиозных воззрений, то
он уповает на свои молитвы и на молитвы его собственной церкви.
- Надеюсь, я не был слишком навязчив, когда предлагал свою помощь, -
сказал старик, несколько уязвленный тем, что его духовная поддержка могла
показаться назойливой, - если так, прошу простить меня, покорнейше прошу
простить... Я не хочу, чтобы меня считали навязчивым.
Полковник поспешил предотвратить новую вспышку гнева; он знал, что у этого
почтенного человека было только два недостатка - подозрительность ко всему, что
могло унизить его достоинство, и природная горячность, которую он не всегда мог
сдержать.
Дружеские отношения были полностью восстановлены, когда Роджер Уайлдрейк
вернулся из хижины Джослайна и шепнул на ухо своему патрону, что успешно
выполнил его поручение. Тогда полковник обратился к богослову и сообщил ему, что
комиссары уже покинули Вудсток, а дядя его, сэр Генри Ли, намерен к полудню
возвратиться в замок; сам же он, если его преподобие ничего не имеет против,
будет сопровождать его в город.
- Разве вы не останетесь здесь, - спросил достойный пастор опасливо и
слегка недоверчиво, - чтобы поздравить ваших родственников с возвращением в
родной дом?
- Нет, мой дорогой друг, - ответил полковник Эверард, - в этих злосчастных
раздорах я принял на себя такую роль, что дядюшка решительно настроен против
меня; может быть, тут имела влияние и вера, в которой я был воспитан; мне
придется, по крайней мере на время, стать чужим для его дома и семьи.
- Вот как! От всей души рад это слышать! - вскричал богослов. - Извините
мою откровенность, я поистине очень рад, я подумал было.., неважно, что я
подумал.., не хочу снова сердить вас. Однако, хоть девица и весьма миловидна, а
старик как человек безупречен - это все говорят, все же... Но я вас опять
огорчаю... Нет, нет.., больше я не скажу ни слова до тех пор, пока вы сами не
попросите моего доброго и беспристрастного совета; вы получите этот совет, но
сам я не стану вам его навязывать. Ну, так идем вместе в город... Приятное
уединение в лесу может расположить к тому, чтобы открыть друг другу сердца наши.
Они вместе отправились в городок. К удивлению мистера Холдинафа, полковник
говорил с ним на разные темы, но не попросил у него совета, как вернуть любовь
прелестной кузины. Пастор же, против ожидания полковника, сдержал слово и, как
он сам заявил, не стал навязываться и давать непрошеные советы в таком
щекотливом деле.
* Глава XVIII
Здесь гарпий нет - должно быть, улетели.
Но как они запакостили все!
Придется нам убрать помет их гнусный.
"Агамемнон"
Миссия Уайлдрейка увенчалась успехом главным образом благодаря содействию
епископального богослова, которого мы видели в роли капеллана семейства Ли, - он
уже не раз оказывал большое влияние на старого баронета.
Незадолго до полудня сэр Генри Ли со своей немногочисленной свитой снова
безраздельно воцарился в древних покоях Вудстокского замка; Джослайн Джолиф,
Фиби и старуха Джоун принялись наводить порядок среди разгрома, учиненного
незваными гостями.
Как и все знатные люди того времени, сэр Генри Ли был до крайности
щепетилен в вопросах чистоты и порядка; он чувствовал себя как светская дама, у:
которой в большом обществе случилось что-то неладное с туалетом, он был
оскорблен и унижен хаосом, царившим у него в доме, и не мог дождаться, пока все
не будет очищено от следов вторжения. В гневном нетерпении он отдавал столько
приказаний, что их не успевала исполнять его немногочисленная прислуга.
- Эти негодяи оставили после себя такую серную вонь, - горячился старый
баронет, - как будто здесь стоял старик Дэви Лесли со всей шотландской армией.
- Да уж, вряд ли было бы хуже, - согласился.Джослайн, - люди утверждают,
что к ним спустился дьявол в образе человеческом и заставил их убраться вон.
- В таком случае, - сказал старый баронет, - владыка преисподней -
настоящий джентльмен, как говорит старик Уил Шекспир. Он никогда не беспокоит
людей своего круга - семейство Ли живет здесь пять веков из поколения в
поколение, и ни разу дьявол нас не потревожил, а только поселились эти
приблудные хамы - он уже тут как тут.
- Ну, по крайней мере дьявол и его приятели оставили нам и кое-что такое,
за что можно спасибо сказать, - продолжал Джолиф. - Давно уже кладовые и погреба
Вудстокского замка не были так набиты провизией: бараньи туши, здоровые окорока,
бочонки со сластями, хересом, мускатом, элем - чего там только нет! Ползимы
будем как сыр в масле кататься.
Пусть Джоун сразу начнет солить и мариновать.
- Прочь с глаз моих, негодяй! - вскричал баронет. - Ты думаешь, мы будем
подбирать объедки после этого отребья? Сейчас же все выкинуть! Или нет, -
спохватился он, - выкидывать грешно, раздайте все бедным или отошлите
владельцам. Помни, я не стану пить их вино. Лучше мне, всю жизнь сидеть на хлебе
и воде, как отшельнику, чем допивать после этих мерзавцев за их здоровье, я ведь
не плут буфетчик, чтобы лакать из бутылок остатки, когда посетители расплатились
и ушли. И имейте в виду, я не дотронусь до воды из того колодца, откуда пили эти
хамы... Принесите-ка мне кувшин воды из источника!
Розамунды.
Алиса услышала это приказание и, зная, что у всех, домочадцев дел по
горло, сама безропотно взяла кувшинчик, накинула плащ и отправилась за водой,
которой сэр Генри желал утолить жажду. Джолиф в некотором замешательстве сообщил
баронету, что "в замке еще остался один из незваных гостей: он распоряжается
отправкой сундуков и бумаг, принадлежащих комиссарам; ему можно передать
приказание его милости относительно провизии".
- Пришли-ка его сюда. (разговор происходил в зале)... Что это ты, так
замялся, переминаешься с ноги на ногу?
- Дело в том, - сказал Джослайн, - что вашей милости, может, неугодно
будет его видеть - это ведь тот самый, который недавно...
Он осекся.
- Отправил на небеса мою шпагу - ты это хочешь сказать? Виданное ли дело,
чтобы я сердился на того, кто устоял против меня в поединке? А что он
круглоголовый, так за такую победу ему еще больше честь и слава. Я всей душой
жажду снова помериться с ним силами. У меня из головы не выходит, какой ловкий
удар он тогда нанес. Доведись мне опять с ним схватиться, я теперь знаю, как его
отразить. Приведи его сюда.
Вскоре Верный Томкинс явился к баронету; вид у него был невозмутимо
важный; ни треволнения минувшей ночи, ни надменный вид знатной персоны, перед
которой он предстал, ни на миг не могли его поколебать.
- Ну что, молодец? - встретил его сэр Генри. - Я хочу еще раз испытать
твое искусство в фехтовании; ты победил меня в тот вечер, сдается мне, оттого,
что свету было мало для моих старых глаз. Возьми-ка рапиру, приятель... Все
равно я прогуливаюсь тут по залу, и, как говорит Гамлет, в эту пору я могу
вздохнуть свободно. Бери-ка рапиру в руку.
- Извольте, ваша милость, - проговорил секретарь, сбросив свой длинный
плащ и взяв в руку рапиру.
- Ну что ж, - ответил баронет, - если ты не прочь, то и я готов. Вот ведь,
стоило мне только пройтись по этим плитам, как подагра моя улетучилась, словно
ее заворожили. Ну-ка... Ну-ка.., теперь я скачу, точно боевой петух.
Они начали фехтовать с большим воодушевлением.
То ли старый баронет в самом деле дрался на рапирах хладнокровнее, чем на
шпагах, то ли секретарь нарочно хотел уступить преимущество в этом чисто
условном поединке, но победа осталась.., за сэром Генри Ли. Успех привел, его в
прекрасное расположение духа.
- Видишь, - воскликнул он, - я разгадал твой маневр, второй раз ты меня не
провел. Это был ощутимый удар. Вот только свету было маловато... Ну что теперь
толковать... Довольно. Не надо мне больше с тобой сражаться. Мы, безрассудные
кавалеры, так часто колотили вас, круглоголовых негодяев, что в конце концов
научили драться. Ну, а теперь скажи-ка мне, с чего это вы оставили здесь полные
кладовые припасов? Неужто вы воображаете, что я и мое семейство будем доедать
ваши объедки? Или вам некуда девать накраденные окорока, что вы их бросаете,
когда снимаетесь с места?
- Возможно, вашей милости не по душе говядина, баранина и козлятина, -
отвечал Томкинс, - но, может когда ваша милость узнает, что провизия эта
закуплена на доходы с вашего собственного поместья в Дитчли, а оно конфисковано
в пользу казны больше года назад, вы, не будете так щепетильны и употребите эти
припасы с пользой для себя.
- Ну, это совсем другое дело, - сказал сэр.
Генри, - очень рад, что вы помогли мне получить, часть моего же добра. А
я-то хорош, не сообразил, что твои хозяева могут кормиться только за счет
порядочных людей.
- А что до бычьего охвостья, - все так же важно продолжал Томкинс, - так в
Уэстминстере есть Охвостье, с которым армии придется-таки изрядно повозиться,
прежде чем она его разрубит и разрежет на куски да приготовит по нашему вкусу.;
Сэр Генри помедлил, точно стремился вникнуть в смысл намека - он не очень быстро
соображал.
Но, поняв наконец, в чем дело, он разразился таким громким хохотом, какого
Джослайн давно уже от него не слыхал.
- Правильно, плут! - вскричал он. - Твоя шутка мне по вкусу... В этом суть
всей вашей кукольной комедии. Как Фауст вызвал дьявола, так и парламент вызвал к
жизни армию; как дьявол унес Фауста, так и армия унесет парламент - это, как ты
говоришь... Охвостье, ту часть, на которой сидит этот, с позволения сказать,
парламент. И знаешь, приятель, я от души желаю, чтобы этот же дьявол унес всю
вашу армию, от первого генерала до последнего барабанщика... Ну-ну, не гляди на
меня так свирепо.., сейчас, не забудь, свету достаточно, чтобы поиграть со
шпагами.
Верный Томкинс, очевидно, счел за лучшее подавить свое недовольство; он
заявил, что повозки с" поклажей комиссаров готовы к отправке в город, отвесил
сэру Генри поклон и удалился. Старик все прохаживался по своему залу, потирал
руки и обнаруживал такие признаки удовольствия, каких у него не видели со
времени рокового тридцатого января.
- Вот мы и снова в нашем старом гнезде, Джолиф, да еще с какими запасами!
Здорово этот плут успокоил мою совесть. У них и тупица замечательно рассуждает,
когда дело дойдет до прибыли. Погляди-ка, Джослайн, не слоняется ли около замка
какой-нибудь из наших оборванцев солдат, теперь для них набить желудок -
нежданная радость... Возьми-ка его рапиру, Джослайн, парень фехтует прилично,
вполне прилично. Но видел ты, Джослайн, как я его отделал? Вот что значит -
свету достаточно.
- Еще бы, ваша честь, - ответил Джослайн, - вы ему показали, что герцог
Норфолк - это тебе не Сондерс-огородник. Бьюсь об заклад, что он не захочет в
другой раз попасть в руки вашей чести.
- Стар я становлюсь, - сказал сэр Генри, - но умение от времени не
ржавеет, только мускулы уже не те. Мне старость - как здоровая зима, говорит
старик Уил, морозна, но бодра. Кто знает, может быть, и мы, старики, доживем еще
до лучших дней.
Поверь, Джослайн, очень уж мне по душе, когда дерутся мошенники заседающие
и мошенники воюющие. Воры ссорятся - значит, честные люди, может, и получат
обратно свое.
Таким образом, старый баронет наслаждался тройным торжеством: возвращением
под родной кров, восстановлением, как он считал, своей репутации фехтовальщика
и, наконец, надеждой на лучшие дни для сторонников монархии.
Тем временем Алиса шла по парку; на душе у нее было так легко и весело,
как в прежние времена, сердце в груди трепетало от радости, она была счастлива
сделать хоть что
...Закладка в соц.сетях
