Жанр: Классика
Вудсток, или кавалер
...ам, короче - я последний сдался бы в борьбе за его дело,
если бы она была еще возможна. И, несмотря на это, я должен признать, что если
наш бедный государь и не унаследовал нравственных качеств своего деда, короля
Наваррского, он в известной мере перенял от него часть тех слабостей, от
которых, говорят, тускнел блеск личности этого великого монарха: у Карла слишком
мягкое сердце, когда дело касается красоты... Не судите его слишком строго,
прелестная мисс Ли; если по воле злой судьбы он жил среди шипов, ведь было бы
жестоко не позволить ему позабавиться с теми немногими розами, которые он мог
отыскать среди них?
Алиса, решив, вероятно, что разговор зашел слишком далеко, при последних
словах мистера Кернегая встала и вышла из комнаты, прежде чем он кончил; повидимому,
она не слышала вопроса, который он задал в заключение. Отец был
доволен ее уходом, так как нашел, что речи Кернегая приняли оборот, не вполне
подходящий для ушей девушки; желая вежливо прервать разговор, он сказал:
- Я вижу, что наступило время, когда "дела по дому дочь отсюда призывают",
как говорил Уил; поэтому я предлагаю вам, молодой человек, пофехтовать со мной,
чтобы немного поразмяться: просто на рапирах или на рапирах и кинжалах, на
шпагах, на эспадронах или на вашем национальном оружии - на палашах со щитами. Я
думаю, все это найдется у меня в зале.
На это мистер Луи Кернегай возразил, что для бедного пажа было бы весьма
лестно скрестить оружие с таким славным рыцарем, как сэр Генри Ли; он надеется
удостоиться такой высокой чести прежде чем уедет из Вудстока, но в настоящий
момент хромота еще причиняет ему такую боль, что он только оскандалился бы в
этом состязании.
Тогда сэр Генри Ли предложил почитать ему вслух какую-нибудь пьесу
Шекспира и выбрал "Короля Ричарда II". Но едва он прочел:
Мой добрый Ганг, Ланкастер престарелый,
(Перевод М. Донского.)
как у молодого дворянина начались такие судороги в ногах, что ему
понадобилось немедленно поразмяться. Поэтому он попросил разрешения пройтись по
парку, если сэр Генри сочтет это безопасным.
- Я могу поручиться за двух-трех наших слуг, которые еще остались в замке,
- сказал сэр Генри, - и знаю, что мой сын предупредил их, чтобы они все время
были начеку. Если вы услышите звон колокола из замка, советую вам немедленно
идти домой мимо Королевского дуба, который, видите, вон на той лужайке
возвышается над всеми деревьями. Мы пошлем гуда кого-нибудь из слуг, чтобы он
незаметно проводил вас до дому.
Паж выслушал все эти предостережения нетерпеливо, как школьник,
стремящийся вырваться на волю, чтобы порезвиться, и рассеянно внимающий советам
своих наставников или родителей о том, как уберечься от простуды и т, д.
С уходом Алисы исчезло все, что было для него привлекательного в
Вудстокском замке, и непоседливый молодой паж поспешил сбежать от фехтования и
чтения, предложенных сэром Генри. Он прицепил шпагу, набросил свой плащ, или,
вернее, тот, который ему дали вместе с чужим костюмом, и поднял полу так, чтобы
она закрыла лицо до самых глаз, - в то время многие носили плащи таким образом и
в городах и в деревне, когда бывали на людях, желая остаться неузнанными и
избежать поклонов и приветствий в общественных местах. Он поспешно пересек
лужайку, отделявшую фасад замка от парка, с торопливостью вылетевшей из клетки
птицы, которая радуется своей свободе и в то же время чувствует, что ей нужны
защита и приют. Лес, казалось, предоставлял и то и другое нашему беглецу, так же
как и этой птичке.
Когда мнимый Луи Кернегай очутился в тени ветвей, скрытый от всех
взглядов, на опушке леса, откуда сам он мог видеть фасад замка и всю лужайку
перед ним, он стал размышлять о том, почему улизнул от баронета.
"Что за наказание - фехтовать со старым подагриком! Ведь он наверняка не
знает ни одного приема, который не был бы известен еще в дни старика Винченцо
Савиоло! А еще хуже слушать, как он читает какую-нибудь запутанную пьесу -
англичане называют их трагедиями, - от пролога до эпилога, от выхода первого
действующего лица до заключительного Fxeunt omnes! (Уходят все (лат.).) Вот
ужас-то! вот наказание! От него и темница станет еще темнее, а Вудсток еще
скучнее! "
Тут он остановился, огляделся вокруг, затем продолжал свои размышления:
"Так вот где веселый старый норманн прятал свою хорошенькую возлюбленную;
я уверен, хотя никогда ее не видал, что эта Розамунда Клиффорд и вполовину не
была так хороша, как прелестная Алиса Ли.
А какая душа светится во взоре этой девушки! С каким пренебрежением ко
всяким условностям, с каким стремлением быть искренней излила она свое
воодушевление! Если мне придется долго пробыть здесь, я, пожалуй, отброшу
осторожность да еще преодолею полдюжины самых серьезных препятствий и попробую
примирить ее с непривлекательным лицом этого самого монарха. Непривлекательным?
Такие слова - это почти измена для девушки, которая считает себя столь преданной
королю; по-моему, за это надо наказывать. Ах, прелестная мисс Алиса! Много таких
мисс Алис уже до вас ужасно возмущались испорченностью рода человеческого и
безнравственностью своего времени, а в конце концов были рады найти оправдание
тому, что сами поступили как другие. Ну, а отец, гордый старый дворянин, давний
друг моего отца, - случись такое, он может умереть с горя! Вздор! Не так уж он
глуп! Если я награжу его внука титулом, который дает право на герб Англии,
невелика беда, если этот герб будет пересечен полосой с левой стороны! ..
Подумаешь! Мало того, что честь его не пострадает, герольды при следующей
проверке гербов поставят его имя выше многих других в списке. А потом, если он
вначале и обидится, разве этот старый предатель того не заслуживает? Во-первых,
за бесчестное намерение при помощи своей дрянной рапиры изрешетить мое
августейшее тело, а во-вторых, за свой ужасный заговор с Уилом Шекспиром, такой
же старой рухлядью, как и он сам, - он хотел зачитать меня насмерть пятью актами
исторической пьесы, или хроники, описывающей "жалостную жизнь и смерть Ричарда
Второго"! Черт возьми, моя собственная жизнь вызывает достаточно жалости, а моя
смерть будет ей под стать, судя по тому, что мне еще предстоит. Ну, а как же ее
брат, мой друг, мой покровитель, мой страж? Интрижка ведь заденет и его, и такой
поступок с моей стороны будет не очень-то красивым. Но ведь эти гневные,
высокомерные, мстительные братья существуют только в театре. Ужасная месть: брат
преследует беднягу, который соблазнил сестру (или она его соблазнила - это тоже
бывает), преследует так безжалостно, словно наступает ему на ногу, не
извинившись. Такая месть совершенно вышла из моды еще с тех пор, как Дорсет убил
лорда Брюса. (Эту печальную историю можно прочесть в "Опекуне". Причиной роковой
дуэли было любовное приключение лорда Сэквила, впоследствии графа Дорсета.
(Дуэль состоялась в Бергене на Зооме в августе 1613 г.) (Прим, автора.)) Вздор!
Если обидчик - король, самый смелый человек ничего не потеряет, проглотив эту
маленькую обиду, которая его лично не очень и затрагивает. А во Франции
представитель любого дворянского рода только выше задерет нос, если сможет
похвастаться побочным родством с Великим Монархом".
Такие мысли проносились в голове Карла, когда он впервые вышел из
Вудстокского замка и углубился в парк. Эта безнравственная логика не была,
однако, результатом врожденных склонностей, и его здравый ум неохотно с ней
соглашался. Таков был образ мыслей, которому он научился во время своей тесной
близости с окружавшей его порочной и распущенной золотой молодежью. Это был
результат пагубного общения с Вильерсом, Уилмотом, Сэдли - теми, кто подорвал
нравственные устои своего века и развратил самого монарха, влияние которого
впоследствии сказалось на нравах его времени. Эти люди, воспитанные среди
вольностей гражданской войны и не испытавшие той узды, которою в обычное время
авторитет родителей и окружающих сдерживает бурные страсти юношей, были знакомы
со всеми видами порока и проповедовали его как словом, так и делом, безжалостно
издеваясь над всеми благородными чувствами, запрещающими людям удовлетворять
свои необузданные страсти. Обстоятельства жизни короля тоже способствовали
усвоению этой эпикурейской философии.
Хотя он имел полное право на сочувствие и помощь, при иностранных дворах,
где ему приходилось бывать, с ним обращались холодно, скорее как с просителем,
которого лишь терпят, чем как с монархом в изгнании. Он видел, что на его права
и требования смотрят презрительно и равнодушно, и поэтому привык к
жестокосердому и себялюбивому распутству, которое позволяло ему всегда
потворствовать своим слабостям. Если можно наслаждаться в ущерб счастью других,
неужели он один из всех должен испытывать какие-то угрызения совести из-за того,
что обращается с людьми не лучше, чем свет обращается с ним?
Однако, хотя Карл уже усвоил эти пагубные воззрения, он еще не следовал им
так безраздельно, как впоследствии, когда неожиданно стала возможной
реставрация. Напротив, несмотря на то, что в уме его и возникли приведенные нами
выше легкомысленные рассуждения, которые могли бы в подобных случаях подсказать
ему любимые советники, он сообразил, что если во Франции или Нидерландах такой
поступок мог сойти за шалость, а в устах остряков его странствующего двора
превратиться в занимательную новеллу или шутливый рассказ, среди английского
провинциального дворянства его поведение могли счесть черной неблагодарностью и
подлым предательством, и это нанесло бы глубокую, быть может неизлечимую, рану
авторитету короля среди пожилых и почтенных его сторонников. Затем ему пришло на
ум - даже рассуждая таким образом, он не забывал о своих собственных интересах,
- что он был во власти обоих Ли, отца и сына, всегда слывших весьма щепетильными
в вопросах чести; и если они заподозрят, что он задумал нанести им такое
оскорбление, они не замедлят найти способ отомстить ему самым жестоким образом,
осуществив эту месть или собственными руками, или при помощи лиц, стоящих у
власти.
А что, если снова откроется роковое окно в Уайтхолле и повторится трагедия
Человека в маске? "Это хуже, чем древний шотландский обычай церковного покаяния,
- так закончил он свои размышления, - и как ни прелестна Алиса Ли, я не могу
идти на такой риск, не могу волочиться за ней. Итак, прощай, милая девушка!
Разве что (иногда это случается) ты сама вздумаешь броситься к ногам своего
короля, а тогда я буду так великодушен, что не смогу отказать тебе в своем
покровительстве. Но.., как вспомню безжизненное, белое, словно мел, лицо этого
старика, когда он лежал вчера распростертый предо мной, как представлю себе
бешенство Альберта Ли, распаленного жаждой мести: рука его на эфесе шпаги, и
только рыцарская верность мешает ему вонзить ее в сердце своего государя, - нет,
это ужасная картина! Карл должен навсегда сменить свое имя на имя Иосифа, даже
если у него будут сильные соблазны, - да отвратит их милостивая судьба! "
Сказать по правде, корень зла был не столько в природном бессердечии
принца, сколько в товарищах его юности, а очерствел он в результате своих
похождений и распущенного образа жизни. Карл тем легче пришел к благоразумному
заключению, что он нисколько не был подвержен таким сильным и всепоглощающим
страстям, ради которых люди готовы на все.
Для него, как и для многих в наши дни, любовные похождения были скорее
делом привычки и моды, чем страсти и влечения, и, сравнивая себя в этом
отношений со своим Хедом Генрихом Четвертым, он не был по-настоящему справедлив
ни к себе, ни к своему предку. Карл, если пародировать слова поэта, охваченного
теми бурными страстями, которые светский волокита часто только разыгрывает, был
не из тех,
Кто в любви исполнен веры,
Кто, любя, не знает меры.
Любовная интрига была для него развлечением, он смотрел на нее как на
естественное следствие обычных законов общества. Он не стремился к искусству
соблазнять, так как ему редко приходилось им пользоваться - благодаря его
высокому сану и распущенным нравам женского общества, в котором он вращался,
этого и не требовалось. По той же причине он редко встречал отпор со стороны
родственников или даже мужей, которые обычно бывали склонны смотреть на такие
вещи сквозь пальцы.
Итак, несмотря на его беспринципность и полное неверие в добродетель
женщин и в честь мужчин, когда дело шло о добром имени их жен, сестер и дочерей,
Карл не был способен умышленно опозорить семью, если видел, что придется
преодолевать сопротивление, что достичь победы будет нелегко и она повлечет за
собой горе для всех, не говоря уже о том, что возбудит свирепую ненависть,
которая обрушится на виновника скандала.
И все же общаться с королем было опасно, ибо он не очень верил в то, что
любовную интригу могут омрачить угрызения совести ее главной жертвы или что ему
грозит какая-то опасность со стороны ее оскорбленных родственников и близких. На
континенте он уже видел примеры, когда подобные истории считались совершенно
обычными, если виновником их было лицо высокопоставленное; он вообще скептически
относился к строгой добродетели мужчин и женщин и считал ее притворством,
которым женщины прикрываются из жеманства, мужчины - из лицемерия, а те и другие
- чтобы дороже продать свое согласие.
Пока мы рассуждали о природе его волокитства, дорожка, которую выбрал
скиталец, после нескольких. прихотливых поворотов привела его под окна гостиной
Виктора Ли, где он увидел Алису; она приводила в порядок и поливала цветы в
глубокой нише окна, куда легко было взобраться днем, хотя в ночное время попытка
проникнуть туда могла оказаться опасной. Но Алиса была не одна: у окна появился
ее отец и поманил его наверх. Сейчас переодетому принцу больше чем прежде
захотелось побыть в кругу, этой семьи; ему надоело играть в прятки с совестью, и
он готов был положиться на волю судьбы.
Он легко взобрался на окно, цепляясь за выступы стены, и был радушно
встречен старым баронетом, высоко ценившим в людях ловкость и подвижность.
Алиса тоже, казалось, была рада видеть живого и занятного юношу;
ободренный ее присутствием и неподдельно веселым смехом над его шутками, он
воодушевился и обнаружил все свое остроумие и находчивость, в которых никто не
мог с ним соперничать.
Его умение все высмеивать восхищало старика, и сэр Генри хохотал до слез,
слушая веселого юношу, о высоком сане которого он и не подозревал; перед ним был
то шотландский священник-пресвитерцанин, то бедный, но верный идальго, то
вспыльчивый, высокомерный вождь горцев с его кельтским наречием, то медлительный
и педантичный житель Низины. Со всеми этими типами Луи Кернегай близко
познакомился во время своего пребывания в Шотландии.
Алиса тоже смеялась и хлопала в ладоши, забавлялась и радовалась, видя,
как развеселился отец, и вся компания была в самом лучшем настроении, когда
вошел Альберт Ли; он искал Луи Кернегая и увел его для секретной беседы с
доктором Рочклифом, который благодаря своему усердию, настойчивости и
удивительной осведомленности стал в эти трудные времена главным кормчим
роялистов.
Нет надобности посвящать читателя в мелкие подробности их совещания.
Полученные сведения были благоприятны: враг, по-видимому, не знал, что король
направился на юг, и по-прежнему был уверен, что он бежал за границу через
Бристоль. Так говорили, да и в самом деле так первоначально предполагалось, но
капитан корабля, приготовленного для этой цели, перепугался и отплыл, не
дождавшись царственного пассажира. Впрочем, его внезапное бегство и слухи о его
обещании взять короля с собой заставили всех поверить, что тот отправился вместе
с ним.
Однако, хоть сведения и были утешительные, доктор получил менее
благоприятные известия с побережья; достать корабль, подходящий для столь
драгоценного груза, было очень трудно; и прежде всего короля просили ни в коем
случае не рисковать и не приближаться к побережью, пока ему не сообщат о том,
что предварительная подготовка полностью закончена.
Никто не мог предложить более безопасного убежища, чем замок, где король
находился в то время.
По общему мнению, полковник Эверард, конечно, не питал личной вражды к
королю, а Кромвель, по-видимому, безгранично доверял Эверарду. В замке было
множество укромных закоулков и потайных дверей, не известных никому, кроме
старожилов, и, конечно, Рочклиф знал их лучше чем кто-либо, потому что, будучи
настоятелем собора в соседнем городке, он в качестве любопытного антиквара
тщательно изучал старые развалины и некоторые результаты этих исследований,
вероятно, сохранил в тайне.
В противовес всем этим благоприятным обстоятельствам можно было, правда,
возразить, что комиссары парламента все еще находились недалеко и при первом
удобном случае готовы были вновь приняться за дело. Но мало кто верил, что
комиссия возобновит работу; все думали, что, поскольку положение Кромвеля и
армии укрепляется, обескураженные комиссары не предпримут ничего против воли
главы государства и будут терпеливо ждать возмещения убытков за свою
упраздненную должность из какого-нибудь другого источника. Молва устами мистера
Джозефа Томкинса утверждала, что комиссары решили прежде всего уехать в Оксфорд
и были заняты соответствующими приготовлениями. Значит, можно было предположить,
что в Вудстоке в дальнейшем станет еще безопаснее.
Поэтому было решено, что король под именем Луи Кернегая останется жить в
замке, пока не удастся найти корабль, на котором он сможет покинуть берега
Англии, отплыв из порта, признанного самым безопасным и подходящим.
* Глава XXIV
Всего страшней те змеи, что похожи
На пестрые красивые цветы,
В чьих венчиках блестят глаза-росинки.
Подобные безвреднейшим твореньям,
Невинную они прельщают младость,
Чтоб насмерть уязвить ее потом.
Старинная пьеса
Карл (теперь мы должны называть его настоящим именем) легко примирился с
обстоятельствами, побуждавшими его оставаться в Вудстоке. Конечно, он предпочел
бы оградить себя от опасности немедленным бегством из Англии; но ему уже
приходилось скрываться во многих случайных убежищах, прибегать ко многим
неприятным личинам, а также совершать долгие и трудные путешествия, во время
которых он столько раз рисковал, что его узнают или слишком назойливые
полицейские, находящиеся на службе у правящей партии, или офицеры - командиры
отрядов, привыкшие самочинно вершить суд и расправу.
Поэтому он был рад относительному отдыху и относительной безопасности.
Нужно заметить, что Карл вполне примирился с вудстокским обществом с тех
пор, как познакомился с ним поближе. Он понял: для того, чтобы заинтересовать
прекрасную Алису и иметь возможность часто видеть ее, нужно прежде всего
подчиняться настроениям старого баронета - ее отца и поддерживать с ним
дружеские отношения. Сделать несколько фехтовальных выпадов и при этом ни в коем
случае не вкладывать в них всю свою ловкость, юношескую силу и подвижность,
терпеливо выслушать две-три сцены из Шекспира, в чтении которых баронет проявлял
больше рвения, чем вкуса, показать свои способности к музыке - старик был ее
знатоком, - отдать долг уважения некоторым старомодным взглядам, над которыми
Карл украдкой смеялся, - этого было достаточно для того, чтобы вызвать у сэра
Генри Ли симпатию к переодетому монарху и в равной мере снискать расположение
прелестной Алисы.
Никогда еще не бывало, чтобы двое столь разных молодых людей могли так
сблизиться. Карл был человек распущенный; если он и не собирался хладнокровно
доводить свою страсть к Алисе до бесчестной развязки, он мог в любой момент
уступить соблазну испытать стойкость добродетели, в которую не верил.
Алиса же со своей стороны толком даже не знала, что означают такие слова,
как "распутник" или "соблазнитель". Ее мать умерла еще в самом начале
гражданской войны, она воспитывалась главным образом со своим братом и кузеном и
поэтому привыкла вести себя свободно и непринужденно, а Карл охотно истолковал
бы это в благоприятном для себя смысле. Даже любовь Алисы к своему кузену -
первое чувство, пробуждающее в самом невинном и простодушном сердце робость и
сдержанность по отношению к мужскому полу вообще, - не возбудила в ней такой
настороженности. Они были близкие родственники; Эверард. хотя и молодой, был на
несколько лет старше ее, и с самого детства она его не только любила, но и
уважала. Когда эта ранняя детская привязанность созрела и превратилась в
юношескую любовь, когда он признался ей н она ответила ему взаимностью, их
чувство все-таки несколько отличалось от страсти влюбленных, которые были чужими
друг другу до того, как их сблизило обычное ухаживание. В любви Алисы и Эверарда
было больше нежности, откровенности, доверия, и она была, быть может, чище и
свободнее от взрывов бурной страсти и подозрительной ревности.
Мысль о том, что кто-нибудь попытается соперничать с Эверардом в ее
сердце, никогда не появлялась у Алисы; она и думать не могла, что этот странный
молодой шотландец, забавлявший ее своими чудачествами, может представлять какуюто
опасность и что его следует остерегаться. Такую же простоту в обращении,
какую она допускала с Кернегаем, она могла бы допустить с подругой, манеры
которой не всегда приходились бы ей по вкусу, но зато всегда развлекали ее.
Понятно, что непринужденное поведение Алисы Ли, вызванное полным
равнодушием, могло показаться поощрением королевских ухаживаний и что вся
решимость Карла противостоять искушению и не платить неблагодарностью за
гостеприимство в Вудстоке заколебалась, когда удобные случаи начали
представляться все чаще.
Обстоятельства стали еще больше благоприятствовать ему, когда Альберт, на
другой день после своего прибытия, уехал из Вудстока. После совещания с Карлом и
Рочклифом было решено, что он поедет в Кент навестить своего дядю; показавшись
там, он устранит любые подозрения, которые могли возникнуть из-за его пребывания
в Вудстоке, и исключит всякий повод для преследования семьи его отца за то, что
она укрывает человека, который еще так недавно сражался против республики. Он
решил также, рискуя головой, посетить разные пункты побережья и, выбрав самый
безопасный порт, найти корабль, на котором король мог бы покинуть Англию.
Все эти меры были вызваны стремлением уберечь короля и облегчить ему
бегство. Но благодаря им Алиса осталась на это время без своего брата, который
был бы самым бдительным ее стражем; однако Альберт уже однажды приписал
легкомысленные слова короля его веселому настроению и теперь считал бы себя
очень несправедливым к своему монарху, если бы мог серьезно подозревать его в
такой неблагодарности за гостеприимство, как бесчестное волокитство за Алисой.
Однако двое обитателей Вудстока, казалось, косо смотрели на Луи Кернегая и
его намерения. Одним из них был Бевис, который уже со времени их первой
неприязненной встречи как-то невзлюбил нового гостя и не принимал никаких
заигрываний с его стороны.
Если паж случайно оставался наедине с его юной госпожой, Бевис всегда
старался не покидать ее, подходил вплотную к ее стулу и громко рычал, как только
поклонник придвигался к ней поближе.
- Жаль, - говорил переодетый монарх, - что ваш Бевис не бульдог: его тут
же можно было бы посвятить в круглоголовые. Но он слишком красив, слишком
благороден, слишком аристократичен, чтобы так негостеприимно и неприязненно
относиться к бедному бесприютному кавалеру. Я убежден, что в это животное
переселился дух Пима или Хэмпдена, который продолжает проявлять свою ненависть к
монархии и ко всем ее приверженцам.
На это Алиса ответила, что Бевис - верноподданный на словах и на деле и
только перенял предубеждение ее отца против шотландцев, к сожалению - довольно
упорное, как ей пришлось признать..
- Нет уж, - заявил мнимый Луи, - я должен найти какую-нибудь другую
причину, так как не могу допустить, чтобы неприязнь сэра Бевиса основывалась на
национальной вражде. Итак, предположим, что душа какого-то доблестного кавалера,
который ушел на войну и не вернулся, воплотилась в этом образе, чтобы снова
навестить места, покинутые так неохотно, и ревнует, даже когда бедный Луи
Кернегай придвигается поближе к предмету его былой любви.
С этими словами он подошел к ее стулу, и Бевис опять глухо заворчал.
- В таком случае вам надо держаться на почтительном расстоянии, - смеясь,
сказала Алиса. - Укус пса, в которого вселился дух ревнивого влюбленного, должно
быть, небезопасен.
Король продолжал разговор в том же роде, и если Алиса воспринимала его
только как смешное ухаживание своенравного мальчика, мнимый Луи Кернегай
вообразил, что одержал одну из тех побед, которые часто и легко выпадают на долю
государей. Несмотря на свой острый ум, он все же недостаточно сознавал, что
легкий путь к сердцу женщин открыт монархам.только в том случае, если они
путешествуют в королевском костюме, а когда они выступают инкогнито, на тропинке
их ухаживаний встречаются те же повороты и преграды, что и на пути обыкновенных
людей.
Но, кроме Бевиса, среди обитателей замка было еще одно существо,
настороженным и недружелюбным взглядом наблюдавшее за Луи Кернегаем. Фиби
Мейфлауэр, хотя ее жизненный опыт не выходил за пределы родного селения, все же
знала людей гораздо лучше, чем ее госпожа, а кроме того, была на пять лет ее
старше. Она знала больше, а поэтому была подозрительнее. Ей показалось, что
странный шотландский мальчишка чаще вертится вокруг ее госпожи, чем подобает
человеку его звания, и что Алиса позволяет ему больше, чем Партения могла бы
позволить любому подобному волоките в отсутствие Аргала, - книга о любви этих
известных аркадских пастушков была тогда любимым чтением молодых людей и девиц
по всей веселой Англии. Питая такие подозрения, Фиби не знала, что предпринять,
но решила тотчас же вмешаться, если возникнет какое-либо препятствие для верной
любви полковника Эверарда. Она сама была особенно благосклонна к Маркему, и к
тому же он, по ее словам, был самый видный и красивый молодой человек
...Закладка в соц.сетях
