Жанр: Классика
Вудсток, или кавалер
...рственным советом, охраняющим свободу Англии.
Возможность и светлая надежда быть полезным своей стране, доверие, которое я..,
и вы, мистер Десборо.., и вы, достойный генерал Гаррисон... Вы, как и я, стоите
выше всяких корыстных целей... И вы, достойный полковник Эверард, были бы выше
этого, будь вы членом этой комиссии.. Вот я и говорю: надежда послужить своей
стране с помощью моих почтенных друзей, всех вообще и каждого в отдельности.., и
вас тоже, полковник Эверард, если предположить, что вы тоже были в их числе..,
эта самая надежда побудила меня воспользоваться случаем, когда бы я мог
безвозмездно с вашей помощью оказать эту важную услугу нашей матери, английской
республике... Вот на это я надеялся.., в это верил.., в этом был убежден. А тут
приходит приказ главнокомандующего и лишает нас полномочий Господа, я спрашиваю
уважаемое собрание (с должным почтением к его превосходительству), выше ли его
полномочия той силы, от которой он сам получил свою власть? Этого никто не
станет утверждать. Я спрашиваю, не уселся ли он на место, с которого мы стащили
покойного короля?
Может, у него большая печать, и он имеет право действовать таким образом?
У меня нет никаких оснований так думать, поэтому я должен отвергнуть это
предположение. Отдаю себя на суд ваш, мои храбрые и достойные коллеги, но, по
моему скромному разумению, я сознаю печальную необходимость продолжать
деятельность нашей комиссии, как будто ей ничто не мешало; только пусть теперь
комиссия по секвестру днем заседает тут же, в Вудстокском замке, но, чтобы
успокоить страхи наших слабодушных братьев, склонных к суевериям, а также для
того, чтобы избежать опасности нападения злоумышленников, скрывающихся, я
уверен, в этих местах, мы по вечерам будем отправляться в соседний город, в
гостиницу святого Георгия.
- Достойный мистер Блетсон, - отвечал полковник Эверард, - не мне спорить
с вами, но вы знаете, как наша английская армия и ее командующий поддерживают
свой авторитет. Боюсь, что в качестве примечания к этому приказу
главнокомандующего из Оксфорда прибудет отряд конницы - проследить за его
выполнением. Распоряжение, насколько мне известно, уже отдано, а вы по опыту
знаете, что солдаты пойдут по одному слову своего генерала и против короля и
против парламента.
- Это повиновение не слепое, - заговорил Гаррисон, вскочив с места, - ты
разве не знаешь, Маркем Эверард, что я шел за человеком по имени Кромвель, как
бульдог идет за хозяином? .. Я и дальше готов поступать точно так же... Но я не
спаниель, чтобы меня били и вырывали изо рта заработанный корм, и не жалкая
дворняжка, которая в награду за службу получает хлыст, да еще должна спасибо
сказать, что шкуру не содрали... Я рассчитал, что мы трое можем честно, и
благородно, и с пользой для республики нажить на этой комиссии три, а может, и
пять тысяч фунтов. Неужто Кромвель думает, что ему удастся одним окриком
заставить меня отказаться от моей доли? Разве человек пойдет воевать, если он
сам еще должен приплачивать за это? Кто служит алтарю, должен и жить за счет
алтаря. Святым тоже нужны средства на хорошую упряжь и на свежих лошадей, когда
они идут защищать правое дело. Неужели Кромвель считает меня ручным тигром точно
мне можно бросить жалкий кусок, а потом в любой момент отнять? Я, конечно, не
уступлю. Здешние солдаты почти все из моего полка... Они пребывают в надежде,
светильники их зажжены, чресла препоясаны, у каждого оружие на бедре. Они
помогут мне отразить в этом замке любую атаку, пусть даже сам Кромвель пожалует
сюда! Вот и все! Вот и все!
- А я, - заметил Десборо, - я отправлюсь набирать подкрепление и поддержу
ваши аванпосты. Не хочу я запираться Здесь с гарнизоном.
- А я, - подхватил Блетсон, - сделаю все, что от меня зависит: поспешу в
столицу и, доложив обо всем парламенту, выражу там свой протест.
Эверарда мало тронули все эти угрозы. Опасен был только Гаррисон: при его
рвении, упрямстве и авторитете среди других фанатиков это был серьезный
противник. Прежде чем начать убеждать упрямого генерал-майора, Эверард попытался
умерить его пыл, напомнив про ночной переполох.
- Не говорите мне о нечистых духах, молодой человек, не говорите мне о
врагах с того или с этого света. Не я ли рыцарь, которому судьбой назначено
сразиться с Великим Драконом, а также со Зверем, выходящим из моря, и победить
их? Не я ли буду командиром левого фланга и двух центральных полков в грядущей
битве праведников с несметными легионами Гога и Магога? Говорю тебе, имя мое
начертано на поверхности озера огненного, горящего серою. Я буду оборонять
Вудсток от людей и от чертей; буду оборонять в поле и в доме, в лесу и на лугу,
пока не придет славное царствие святых.
Эверард понял, что пора пустить в ход записку Кромвеля, полученную от
главнокомандующего уже после возвращения Уайлдрейка. Содержание записки должно
было смягчить недовольство комиссаров.
В ней сообщалось, что причиной роспуска вудстокской комиссии было
стремление убедить парламент, чтобы он поручил генералу Гаррисону, полковнику
Десборо и мистеру Блетсону, достойному члену парламента от Литтлфейса, более
ответственное дело, а именно - конфискацию королевского замка и парка в
Уиндзоре. При этом известии все навострили уши: хмурые, мрачные и злобные
взгляды сменились приятными и радостными улыбками, глаза засверкали, усы
затопорщились.
Полковник Десборо признал, что его достойный и несравненный кузен и
родственник неспособен на бессердечные поступки; мистер Блетсон заявил, что для
государства Уиндзор втрое важнее Вудстока; Гаррисон же без всякого стеснения и
колебания воскликнул, что остатки после сбора винограда в Уиндзоре стоят больше,
чем весь сбор в Вудстоке. Глаза его так блестели в предвкушении этих земных
благ, как будто сбывались его заветные мечты получить свою долю в тысячелетнем
царстве. Словом, радость его походила на торжество орла, заполучившего на ужин
ягненка; он с наслаждением пожирает его, хоть и видит вдали стотысячное войско,
готовое к бою на рассвете, и знает, что его ждет роскошный пир: ему достанутся
сердца и кровь храбрецов.
Все заявили, что готовы исполнить волю главнокомандующего, но Блетсон
предосторожности ради предложил, а остальные поддержали, на время всем остаться
в городе Вудстоке и дождаться получения новых полномочий для действий в
Уиндзоре; по здравом рассуждении решили, что неразумно развязывать старый узел,
не завязав нового.
Поэтому все три комиссара лично написали Кромвелю, выразив, каждый посвоему,
глубину и высоту, длину и ширину своей привязанности к нему. Каждый
высказал решимость беспрекословно подчиниться приказам генерала, но каждый,
будучи глубоко предан парламенту, не знал, как сложить с себя его поручение, а
поэтому считал долгом совести остаться в городе Вудстоке, чтобы не создалось
впечатление, что он пренебрегает своим делом; он останется там, пока их не
призовут выполнять более важное поручение в Уиндзоре, он выражает полную
готовность посвятить себя этому делу в соответствии с желанием его
превосходительства.
Таков был общий характер их писем; разница была только в свойственных
каждому цветистых выражениях. Десборо, например, писал что-то о священной
обязанности всякого заботиться о своих домочадцах только вышло это у него
невразумительно. Блетсон написал много длинных и витиеватых фраз. о политическом
долге каждого члена обществ, каждого человека, отдавать свое время и таланты на
службу отечеству; Гаррисон говорил о бренности всех земных дел по сравнению с
грядущим переворотом во вселенной. Но хотя украшения в этих трех посланиях были
разные, цель была одна - показать, что они намерены держаться за Вудсток до тех
пор, пока не будут твердо уверены, что получили более выгодное поручение.
Эверард тоже написал Кромвелю письмо с изъявлением глубокой
признательности; это письмо, вероятно, не было бы таким сердечным, если бы
Эверард знал все то, о чем умолчал его посланец, и догадывался о надеждах,
которые питал хитрый генерал, соглашаясь на его просьбу. Эверард сообщил его
превосходительству о своем намерении остаться в Вудстоке, отчасти для того,
чтобы проверить, как комиссары исполнят приказ, и не заявят ли вновь о своих
правах, на которых сейчас не настаивают; кроме того, ему хотелось проследить,
чтобы кое-какие таинственные происшествия, случившиеся в замке - их, несомненно,
нужно разъяснить, - не привели к нарушению общественного спокойствия. Он ведь
знает (так он выразил свою мысль), что главнокомандующий - сторонник порядка и
предпочитает предупреждать смуты и мятежи, чем подавлять их; он убедительно
просит генерала положиться на него, так как готов сделать все, что в его силах,
на пользу общества; надо заметить, что Эверард не предвидел, как можно
истолковать это заявление, изложенное довольно неопределенно.
Все эти письма были запечатаны в один пакет и отправлены со специальным
курьером в Уиндзор.
* Глава XVII
Мы, рвеньем ослепленные, свершаем
Дела, что нас самих потом страшат.
Неизвестный автор
Комиссары готовились перебраться из замка в гостиницу в городе Вудстоке;
как всегда бывает у важных особ, а тем более у тех, кто не совсем привык к такой
роли, их сборы сопровождались шумом и суетой; тем временем у Эверарда произошел
разговор с пресвитерианским священником, мистером Холдинафом.
Пастор вышел из спальни, где он ночевал, как бы бросив вызов тем чертям,
из-за которых в замке был ночной переполох; судя по его побледневшим щекам и
угнетенному виду, он провел ночь не лучше, чем другие обитатели замка. На
предложение Эверарда добыть достойному джентльмену чего-нибудь перекусить тот
ответил:
- Сегодня я не приму иной пищи, кроме той, которой хватит, чтобы
поддерживать существование: ведь в писании сказано, что хлеб насущный нам будет
дан, равно как и вода. Я пощусь не так, как паписты, которые считают пост одной
из своих добродетелей - этих скопищ мерзостной чепухи. Я пощусь, ибо не хочу,
чтобы яства туманили нынче мой рассудок и лишали искренности и чистоты мою
благодарность небу за чудесное спасение.
- Мистер Холдинаф, - сказал Эверард, - я знаю, вы человек достойный и
мужественный, я видел, как вы вчера ринулись исполнять свой священный долг,
когда солдаты, даже испытанные в боях, изрядно оробели.
- Слишком уж я храбрый, слишком рьяный, - отвечал Холдинаф; от его отваги,
казалось, не осталось и следа. - Все мы слабые существа, мистер Эверард, и чем
сильнее мы себя считаем, тем слабее мы на самом деле... Полковник Эверард, -
продолжал он; помолчав, как будто выдавливая из себя признание, - я видел такое,
что по гроб жизни не забуду!
- Вы меня удивляете, достойный сэр, - отвечал Эверард, - прошу вас,
говорите яснее. Я уже слышал много рассказов об этой безумной ночи, да и сам
видел странные вещи, но мне хотелось бы знать, что вас так встревожило.
- Сэр, - начал священник, - вы человек осторожный, и я могу говорить с
вами откровенно, не опасаясь, что все эти еретики, раскольники, браунисты
магглтонианцы, анабаптисты и прочие сектанты получат повод торжествовать,
радуясь моему посрамлению; вы ведь преданный сын нашей церкви, вы присягали в
верности Национальной лиге и Ковенанту.
Давайте присядем, я попрошу принести стакан воды; чувствую, что ослабел
телом, хотя, слава господу, ум мой настолько тверд и спокоен, насколько это
возможно для простого смертного после такого зрелища.
Говорят, достойный полковник, подобные видения предвещают близкую смерть.
Не знаю, правда ли это, но если так, я покину этот мир, как утомленный часовой,
которого командир освободил от караула? радостно мне будет не видеть ослабевшим
взором этот мир, не слушать глохнущими ушами лягушачье кваканье антипомистов,
пелагиан, социниан, арминиан, ариан и безбожников, которые наводнили нашу
страну, как мерзкие гады - жилище фараона.
В эту минуту вошел слуга с чашкой воды; он в остолбенении уставился на
пастора, словно стремился понять его трагическое положение; выходя из комнаты,
он покачал своей пустой башкой с таким видом, как будто понял, что дело неладно,
хоть и не разобрался, в чем тут суть.
Полковник Эверард предложил достойному пастору подкрепиться чем-нибудь
более существенным, но тот отказался.
- Я ведь до некоторой степени воин, - отвечал он, - хоть и потерпел
поражение в последнем бою с врагом, но не потерял трубы, чтобы трубить тревогу,
и острого меча, чтобы поразить неприятеля в следующей схватке; поэтому, подобно
древним назареям, я не вкушу ни сока виноградного, ни вина и никаких крепких
напитков, пока не минуют дни сражений.
Мягко, но настойчиво полковник снова стал убеждать мистера Холдинафа
рассказать, что с ним случилось ночью. Пастор начал свой рассказ слегка
самоуверенным тоном', естественным для проповедника, который умеет влиять на умы
людей.
- В юности я учился в Кембриджском университете, - начал он, - и
подружился там с одним студентом. Может быть, мы сблизились потому, что нас
считали (впрочем, с моей стороны нехорошо упоминать об этом) подающими большие
надежды студентами нашего колледжа; усердие наше было одинаково, и трудно было
сказать, который из нас больше успевал в науках. Только наш наставник, мистер
Пьюрфой, говорил, что товарищ мой способнее меня, зато мне ниспослано больше
благодати; мой друг увлекся изучением нечестивых классиков, что бесполезно само
по себе, да и к тому же нередко вводит в соблазн и побуждает к
безнравственности; меня же осенила благодать божья заниматься священными
языками.
Мы расходились также и в отношении к англиканской церкви - он поддерживал
арминиан, Лода и всех тех, кто стремится соединить духовное со светским, отдать
церковь во власть суетного человека; словом, он поддерживал претатистов - как
догматы их, так и обряды. Мы расстались в слезах, и пути наши совершенно
разошлись: он получил прибыльное место и в своих сочинениях стал ревностно
защищать епископов и королевский двор; я, как вам хорошо известно, тоже очинил
свое перо и в меру своих скромных сил встал на сторону бедных и угнетенных, тех,
кто, внимая голосу совести, отверг ритуалы и обряды, более подходящие для
папистской, чем для протестантской церкви. Эти ритуалы принудительно насаждались
ослепленным двором. Потом началась гражданская война, и я, по зову совести, не
предвидя и не опасаясь тяжких последствий восстания этих индепендентов, решил
помочь великому делу духовной поддержкой и трудом своим; так я стал капелланом в
полку полковника Гаррисона. Правда, я никогда не пускал в ход оружия,
поражающего плоть человеческую, - от этого избави бог всякого священнослужителя,
- но я проповедовал, убеждал, в случае нужды становился хирургом, неся исцеление
и телу и душе. Однажды в конце войны отряд роялистов засел в укрепленном замке в
графстве Шрусбери; замок был расположен на островке посредине озера, добраться
до него можно было только по узкой дамбе.
Отсюда роялисты делали набеги на окрестные селения и опустошали их; надо
было их усмирить, вот и послали отряд из нашего полка; меня также попросили
пойти с отрядом - солдат послали не так уж много, а замок был сильно укреплен.
Тут наш полковник и рассудил, что мои увещания вдохнут в воинов храбрость. Таким
образом, против своего обыкновения, я отправился в поход и последовал даже на
поле боя. Обе стороны храбро сражались, но мятежники благодаря крепостным
орудиям имели перед нами преимущество. Когда ворота были разбиты нашим пушечным
залпом, полковник Гаррисон приказал солдатам наступать по дамбе и взять замок
штурмом.
Наши люди вели себя храбро, наступали в образцовом порядке, но мятежники
встретили их ураганным огнем со всех сторон, строй смешался, наши стали
отступать с большими потерями. Сам Гаррисон храбро прикрывал отступление, по
мере сил защищая своих солдат, но враг предпринял вылазку, начал преследовать
наших и разил их почем зря. Должен вам сказать, полковник Эверард, что нрав у
меня от природы горячий; теперь вы видите, что я сдержан и терпелив, - это под
влиянием учения более высокого, чем Ветхий завет. Я не мог видеть, как паши
израильтяне бегут от филистимлян, и кинулся на дамбу с библией в одной руке и с
алебардой в другой (алебарду я подобрал по дороге). Я загородил дорогу
отступавшим и убеждал их вернуться, грозил изрубить тех, кто сделает шаг назад.
Я указывал им на священника в сутане (так это у них называется): он бежал
впереди вместе с мятежниками; я спрашивал наших солдат, неужели они не сделают
по зову истинного служителя неба то, что нечестивцы делают для жреца Ваала, Мои
увещания и несколько ударов сделали свое дело, солдаты повернули обратно и с
криком: "Погибни, Ваал и его служители! " так внезапно атаковали мятежников, что
не только отбросили их в беспорядке назад в замок, но и ворвались туда, как
говорится, на их плечах. Я тоже оказался в замке, меня увлек общий поток, да и
сам я хотел убедить наших солдат быть помилосерднее, а то они совсем
рассвирепели; сердце мое обливалось кровью, когда я видел, как братьев во
Христе, да еще англичан, разят саблями и прикладами, точно дворняжек во время
облавы на бешеных собак. Так добрались мы до крыши самой высокой башни; солдаты
в ярости разили все кругом, а я взывал к милосердию. Часть крыши была выстлана
свинцом - туда-то и отступили, как в последнее убежище, уцелевшие роялисты. Меня
по винтовой лестнице втолкнули на крышу наши солдаты - они ринулись на добычу,
точно гончие, а когда я выбрался наверх, то увидел ужасное зрелище.
Осажденные рассыпались по площадке - кто защищался с исступленным
отчаянием, кто опустился на колени и молил о пощаде таким голосом, что у меня
сердце разрывается, как вспомню об этом, кто взывал к милосердию божьему - и
пора было: люди всякое милосердие потеряли. Осажденных рубили саблями, били
прикладами, сбрасывали с башни в озеро; дикие крики победителей, стоны и вопли
побежденных - все сливалось в такой ужасающий шум, что только смерть может
вырвать его у меня из памяти.
Люди зверски убивали себе подобных, а ведь нападавшие были не язычниками
из далеких диких стран и не разбойниками - отбросами и подонками нашего народа.
В хладнокровном состоянии это были люди здравомыслящие, даже верующие,
пользовавшиеся доброй славой на земле и благосклонностью небес... Ох, мистер
Эверард, страшное ремесло у вас, у военных! Избегать его следует и страшиться!
Люди становятся волками и набрасываются на себе подобных.
- Это суровая необходимость, - заметил полковник Эверард, опустив глаза, -
вот все, что можно сказать в их оправдание... Но продолжайте, достойный сэр Я не
понимаю, при чем тут этот штурм, ведь мы говорили о событиях минувшей ночи. Во
время войны много бывало таких приступов с обеих сторон.
- Сейчас вы все услышите, - сказал мистер Холдинаф, немного помедлив, как
будто хотел успокоиться прежде чем продолжать рассказ, который его сильно
волновал. - В этой адской сумятице, - продолжал он, - ибо никто на свете так не
напоминает обитателей ада, как люди, коварно нападающие на своих ближних, в этой
сумятице я заметил того самого священника, которого видел на дамбе: его загнали
в угол вместе с несколькими мятежниками. Они потеряли всякую надежду на спасение
и решили стоять насмерть... Тут я его увидел.., узнал... О, полковник Эверард!
Он громко зарыдал, схватил Эверарда за руку левой рукой, а правой прикрыл
лоб и глаза.
- Это был ваш университетский товарищ? - спросил Эверард, предчувствуя
трагический конец.
- Мой старый, мой единственный друг... С ним я провел счастливые дни моей
юности... Я кинулся вперед.., боролся, умолял.., но у меня не хватило ни голоса,
ни нужных слов.., все они потонули в диком реве: "Погибни, жрец Ваала... Убить
Мафана, убить, находись он даже в алтаре! " И ведь я же сам это провозгласил! ..
Я видел, как его загнали на зубчатую стену, но он искал спасения и ухватился за
дождевой желоб. Тогда солдаты стали бить его по рукам. А потом я слышал, как он
рухнул в бездонную пропасть.
Простите... Я не в силах продолжать.
- Но, может быть, он спасся?
- Ох, нет, нет, нет... Башня была высотой в четыре этажа. Многие бросались
в озеро из нижних окон, чтобы спастись вплавь, но и они все погибли.
Наши всадники озверели, как и те, кто пошел на Приступ: они скакали вдоль
берега озера и стреляли во всякого, кто пытался уплыть, рубили тех, кто
выбирался на берег. Всех зарубили.., уничтожили... Упокой, господи, тех, чья
кровь была пролита в тот день...
Да примет ее земля в свои недра! Пусть пролитая кровь навеки смешается с
черными водами озерами пусть не взывает к отмщению тем, чей гнев был неистов и
кто убивал в исступлении своем! О боже! Да простится тому заблудшему, который
пришел на их совет и возвысил голос свой в пользу жестокой расправы... О Олбени,
брат мой, брат мой... Я скорблю по тебе, как Давид по Ионафану!
Достойный пастор громко рыдал, а полковник Эверард проникся таким
сочувствием к его горю, что не стал тревожить его расспросами, пока не стих
порыв глубокого раскаяния. Порыв был сильный и страстный, может быть, потому,
что человеку с таким суровым и аскетическим характером непривычно было
предаваться пылким чувствам; его душевное волнение перешло всякие границы.
Крупные слезы катились по худому, обычно угрюмому лицу. Эверард пожал пастору
руку; тот ответил на пожатие, словно благодаря за это выражение сочувствия.
Немного спустя мистер Холдинаф отер глаза, высвободил свою руку из руки
Эверарда, слегка пожав ее, и продолжал более спокойным тоном:
- Простите мне этот порыв безудержного горя, достойный полковник. Я
понимаю, не к лицу человеку в моем облачении, который должен утешать других,
предаваться такому отчаянию - это по меньшей мере слабость, а то и грех; кто мы
такие, чтобы плакать и роптать на то, что допустил господь бог? .. Но Олбени был
мне как брат. С ним провел я счастливейшие дни моей жизни, до той поры, когда
долг призвал меня вмешаться в эти раздоры.., но я постараюсь рассказывать
покороче. - Тут он придвинул свой стул поближе к Эверарду и с таинственным и
значительным видом прошептал:
- Я видел его прошлой ночью.
- Видели его? Кого? - спросил Эверард. - Неужели того, кто...
- Кто был зверски убит на глазах моих, - сказал священник, - моего старого
университетского друга, Джозефа Олбени.
- Мистер Холдинаф, ваш сан и облачение должны удержать вас, от шуток
подобного рода, - Шутки - воскликнул Холдинаф. - Я скорее бы отважился шутить на
смертном одре своем.., скорее стал бы насмехаться над библией.
- Но вы, несомненно, ошиблись, - торопливо сказал Эверард, - эта
трагическая сцена, наверно, часто всплывала у вас в памяти, а в минуту, когда
воображение берет верх над рассудком, фантазия разыгрывается и показывает нам
странные картины. Это вполне возможно: когда ум возбужден сверхъестественным
зрелищем, в воображении обязательно возникает какая-нибудь химера, а
взбудораженные чувства мешают ее рассеять.
- Полковник Эверард, - сурово возразил Холдинаф, - выполняя свой долг, я
привык говорить людям правду в глаза; скажу вам откровенно (я вам раньше
говорил, но более осторожно), у вас есть склонность примешивать мирские знания и
оценки к исследованию таинственных сил потустороннего мира; это так же
бессмысленно, как вычерпывать пригоршней воду из Айсиса. В этом ваше
заблуждение, дорогой сэр, и оно дает, людям много поводов смешивать ваше
почтенное имя с именами тех, кто защищает колдунов, вольнодумцев, атеистов и
даже таких людей, как Блетсон. Если бы правила нашей церкви свято исполнялись,
как было в начале этого великого раздора, его бы давно отлучили и подвергли
телесному наказанию, чтобы спасти его душу, пока еще не поздно.
- Вы ошибаетесь, мистер Холдинаф, - сказал полковник Эверард, - я не
отрицаю сверхъестественных явлений, не могу я, да и не осмеливаюсь, поднимать
голос против свидетельства многих веков, подтвержденного такими учеными мужами,
как вы. Я допускаю возможность подобных явлений, но должен сказать, что в наши
дни не слыхал ни об одном факте, который был бы так достоверен, чтобы можно было
точно и определенно сказать: "Тут замешаны Сверхъестественные силы, не иначе".
- Тогда слушайте, что я, вам поведаю, - сказал богослов, - даю слово
человека, христианина и, более того, служителя нашей святой церкви, хоть, и,
недостойного, но учителя и пастыря христианских душ.
Вчера я поместился в полупустой комнате с таким огромным зеркалом, что
Голиаф из Гефа мог бы свободно осматривать себя с головы до ног в медных
доспехах. Я нарочно выбрал эту комнату: мне сказали, что она ближе всего к
галерее, где, говорят, на вас самого напал вчера дьявол... Так это, разрешите
спросить?
- На меня действительно напал там какой-то злоумышленник, - ответил
полковник Эверард, - это вам верно сказали.
- Вот я и избрал себе позицию получше, подобно отважному генералу, который
раскидывает лагерь и роет окопы как можно ближе к осажденному городу.
Правду вам скажу, полковник Эверард, я почувствовал страх; ведь даже Илия
и другие пророки, повелевавшие стихиями, страдали некоторыми недостатками,
присущими нашей бренной природе; что же говорить о таком ничтожном грешнике, как
я... Но я не терял веры и мужества, я припоминал тексты из священного писания,
которые могли пригодиться не в качестве заговоров и талисманов, как у
ослепленных папистов - у них ведь много всяких бесполезных знаков вроде
крестного знамения; для меня же это было подкрепление и поддержка, которой, как
щитом, вооружает человека истинная вера, и упование на божественное провидение,
чтобы отвратить и одолеть огненные стрелы сатаны; вооружился я и подготовился
таким образом, сел и стал читать и писать, чтобы направить свои мысли в русло,
подходящее к тому положению, в котором я оказался; я стремился не дать
разыграться страху, порожденному праздным воображением. Поэтому я обдумал и стал
излагать на бумаге то, что считал полезным для нашего времени; может быть,
какая-нибудь жаждущая душа и воспользуется плодами того, что я тогда сочини
...Закладка в соц.сетях
