Жанр: Классика
Вудсток, или кавалер
...ы меня презирать.
Она прижала к глазам платок, но, как ни старалась удержаться, зарыдала от
отчаяния. Это тронуло старика.
- Не знаю, что и подумать, - сказал он, - ты как будто говоришь искренне,
ты всегда была хорошая и добрая дочь. Не понимаю, как ты позволила этому
молодому бунтовщику прокрасться в твое сердце. Может быть, это случилось в
наказание мне - ведь я считал честь своего дома кристально чистой? И вот
позорное пятно, и на самой драгоценной жемчужине - на моей дорогой Алисе. Ну, не
плачь, у нас без того довольно огорчений! Где это Шекспир сказал:
...Дочь моя,
Зачем отягощать мой скорбный жребий?
Прошу тебя, будь мягче и добрей,
Чем этот век, сразивший Гарри Перси.
- Как я рада слышать, сэр, - ответила девушка, - что вы опять прибегаете к
помощи вашего любимца! Наши маленькие размолвки почти всегда приходят к концу,
когда Шекспир выступает на сцену.
- Книга его была верной спутницей моего благословенного монарха, - заметил
сэр Генри Ли, - после библии (да простится мне, что я упоминаю обе эти книги
вместе); он находил в Шекспире больше утешения, чем где бы то ни было, а раз я
болею той же болезнью, то и лекарство мне нужно такое же.
Я, правда, не обладаю искусством моего государя толковать темные места, я
человек неотесанный, меня в деревне учили только владеть оружием и охотиться.
- А вы сами видели когда-нибудь Шекспира, сэр? - спросила девушка.
- Глупая девочка, - ответил баронет, - он умер, когда я был еще совсем
ребенком, - ты же двадцать раз слышала это от меня! Но ты хочешь увести старика
подальше от щекотливой темы. Ну, хоть я и не слепой, но могу закрыть глаза и
идти за тобой. Бена Джонсона я знавал, могу рассказать тебе кое-что про наши
встречи в "Русалке" - там было много вина, но много и ума. Мы не дымили табаком
в лицо друг другу, не хлопали глазами, когда хлопали пробки бутылок. Старик Бен
признал меня одним из своих сыновей в поэзии. Я ведь показывал тебе стихи "Моему
горячо любимому сыну, почтенному сэру Генри Ли из Дитчли, рыцарю и баронету"?
- Что-то не припомню, сэр, - сказала Алиса.
- Сочиняешь ведь, обманщица! - с упреком промолвил отец. - Но больше тебе
незачем меня дурачить. Злой дух пока отступил от Саула. Сейчас нам надо
подумать, что делать с Вудстоком - покинуть его или оборонять?
- Отец! - воскликнула Алиса. - Разве можете вы питать хоть малейшую
надежду отстоять Вудсток?
- Не знаю, девочка, - ответил сэр Генри, - одно только верно: на прощание
я бы с радостью скрестил с ними оружие. И кто знает, на кого снизойдет
благословение божье? Вот только что будет с моими беднягами слугами, если они
примут участие в такой безнадежной схватке? Сознаюсь, эта мысль меня удерживает.
- И справедливо, сэр, - сказала в ответ Алиса, - ведь в городе солдаты, а
в Оксфорде их целых три полка.
- Ох, несчастный Оксфорд! - воскликнул сэр Генри. Его душевное равновесие
было нарушено, и потому его разбросанные мысли можно было одним словом повернуть
в любую сторону. - Город ученых и верноподданных! Грубые солдаты - неподходящие
обитатели для твоих храмов науки и поэтических беседок но твой чистый и яркий
свет не погаснет от смрадного дыхания тысячи неотесанных дураков, пусть они даже
дуют на него, как Борей. Неопалимая купина не будет истреблена в огне нынешнего
гонения.
- Правда, сэр, - согласилась Алиса, - и небесполезно будет вспомнить, что
всякое волнение среди верноподданных в такое неблагоприятное время побудит их
еще больше навредить университету, - ведь он считается рассадником всего, что
поддерживает.короля в наших местах.
- Правильно, девочка, - ответил баронет, - негодяям достаточно будет
малейшего повода, чтобы конфисковать те жалкие остатки, которые не уничтожила в
колледжах междоусобная война. Это, да еще беспокойство за судьбу моих бедных
воинов... Словом, ты меня обезоружила, девушка! Я буду терпелив и спокоен, как
великомученик.
- Дай бог, чтобы вы сдержали слово, сэр! - воскликнула дочь. - Но вы
всегда так горячитесь при виде этих людей, что...
- Ты что, меня за ребенка принимаешь, Алиса? - рассердился сэр Генри. - Ты
же знаешь, я могу смотреть на гадюку, на жабу или на клубок плодящихся ужей, не
чувствуя особого отвращения; и хотя круглоголовый, да еще в красном мундире, по
моему мнению, ядовитее гадюки, противнее жабы, отвратительнее клубка ужей, но
появись сейчас хоть один из них, ты увидишь, как вежливо я его приму.
Не успел он произнести последние слова, как воин-проповедник вышел из
своей зеленой засады и, шагнув вперед, неожиданно появился перед старым рыцарем,
который уставился на него так, как будто слова его вызвали дьявола из
преисподней.
- Кто ты такой? - громким и сердитым голосом спросил сэр Генри; в эту
минуту дочь в ужасе схватила его за руку - она не полагалась на то, что отец
останется верным своим миролюбивым решениям при виде непрошеного гостя.
- Я один из тех, - ответил солдат, - кто не боится и не стыдится назвать
себя поденщиком в великих трудах Англии, уф.., да, я простой и честный поборник
правого дела.
- А какого дьявола ты ищешь здесь? - свирепо спросил старый баронет.
- Жду любезного приема, какой полагается посланцу парламентских
комиссаров, - ответил солдат.
- Нужен ты тут, как бельмо на глазу! - воскликнул рыцарь. - А кто эти твои
комиссары, любезный?
Солдат не очень учтиво протянул ему свиток, который сэр Генри взял двумя
пальцами, точно это было письмо из зачумленного дома, - он отодвинул его от глаз
так далеко, что едва мог разобрать написанное, и начал читать вслух. Он называл
по очереди имена комиссаров и давал каждому краткую характеристику, обращаясь к
Алисе, но таким тоном, который показывал, что ему безразлично, слышит его солдат
или нет:
- Десборо - деревенщина Десборо, самый льстивый шут в Англии, человек,
которому лучше бы сидеть дома, как древнему скифу, под тенью своей повозки, будь
он проклят... Гаррисон - кровожадный, лицемерный фанатик, так начитался библии,
что всякое убийство может оправдать священным писанием, будь проклят и он...
Блетсон - ревностный республиканец, участник гаррисоновских мошеннических дел,
башка набита новомодными идеями об управлении государством, цель его -
приставить хвост к голове; умник, отметает законы старой Англии для того, чтобы
болтать о Риме и о Греции, видит ареопаг в Уэстминстер-холле, а старину Нола
принимает за римского консула... Погодите, он еще станет у них диктатором! И
поделом им! Блетсона тоже к черту.
- Вот что, приятель, - сказал солдат. - Я охотно обошелся бы с вами
вежливо, но мне не подобает слушать, как о достойных людях, у которых я под
началом, говорят в таком непочтительном и неподобающем тоне. И хоть, я знаю, вы,
мятежники, считаете что имеете право на такие проклятия - вы без этого жить не
можете, - все-таки не к чему посылать их тем, у кого побуждения чище и речи
приличнее.
- Ты лицемерный мошенник! - вскричал баронет. - Хотя, впрочем, ты отчасти
и прав - не к чему проклинать тех, кто и так черен, как дым в преисподней.
- Прошу тебя, воздержись, - продолжал солдат - ради приличия, если уж ты
такой бессовестный... Сквернословие не идет седой бороде.
- Это сущая правда, даже если сказал ее сам дьявол, - согласился баронет.
- Я, слава богу, могу последовать доброму совету, хотя бы он исходил от самого
сатаны. Итак, любезный, возвращайся к своим комиссарам и передай им, что сэр
Генри Ли, хранитель вудстокских угодий, имеет здесь право пользоваться всем -
землями и живностью. Права мой так же неограниченны, как и их права на
собственное добро, конечно, если у них есть что-нибудь, кроме того, что они
награбили у честных людей. Но, несмотря на это, он уступит место тем, кто
опирается на право сильного, и не подвергнет опасности жизнь честных и преданных
людей, когда перевес явно не на их стороне. Он заявляет, что уступает не потому,
что признает этих так называемых комиссаров или сам лично боится их; он хочет
избежать пролития английской крови - ее и так много пролито за последнее время.
- Здорово сказано, - заметил посланец комиссаров, - а потому прошу, пойдем
в дом, там ты официально передашь мне утварь, золотые и серебряные украшения
египетского фараона, который оставил их тебе на хранение.
- Какую утварь? - воскликнул в запальчивости старый баронет. - Чью утварь!
Некрещеный пес! Говори почтительно в моем присутствии о великомученике, иначе я
надругаюсь над твоим презренным трупом! - И, оттолкнув дочь правой рукой, старик
схватился за рукоять шпаги, Его противник, наоборот, сохранил полное
хладнокровие и, махнув рукой для большей выразительности, продолжал спокойно,
отчего гнев сэра Генри еще усилился:
- Ну, любезный друг, прошу тебя, утихомирься и не скандаль. Не к лицу
седым волосам и слабым рукам горячиться и буйствовать, словно ты пьянчуга какойнибудь.
Не заставляй меня защищаться оружием, послушайся голоса разума. Разве ты
не видишь, что господь решил великий спор в пользу нас и наших сторонников, а не
тебя и твоих? Поэтому со смирением сложи свои обязанности и передай мне движимое
имущество твоего господина, Карла Стюарта.
- Терпение - послушная лошадь, но и она может понести! - вскричал баронет,
дав волю гневу.
Он выхватил шпагу, висевшую у пояса, нанес солдату сильный удар, быстро
отвел ее и, забросив ножны на дерево, встал в позицию, держа острие своей шпаги
на расстоянии полуярда от посланца.
Тот быстро отскочил назад, сбросил с плеч длинный плащ и, обнажив свой
огромный палаш, тоже встал в позицию. Клинки со звоном скрестились, а Алиса в
ужасе стала звать на помощь. Но бой был недолог.
Старый рыцарь напал на такого же искусного фехтовальщика, каким был сам;
кроме того, у солдата были сила и подвижность, уже утраченные стариком, да еще и
хладнокровие, которого сэр Генри совершенно лишился в своем гневе. Не успели они
обменяться тремя ударами, как шпага баронета взвилась в воздух, словно
отправилась на поиски ножен, а багровый от стыда и гнева сэр Генри остался
безоружным во власти своего противника. Республиканец не обнаружил желания
воспользоваться своим торжеством, его угрюмое и мрачное лицо не изменилось ни во
время боя, ни после победы, как будто борьба не на жизнь, а на смерть была для
него такой же безопасной игрой, как простое фехтование на рапирах.
- Теперь ты у меня в руках, - сказал он, - и по праву победителя я мог бы
загнать тебе шпагу под пятое ребро, как Абнер, сын Ниры, поразил насмерть
Асаила, когда тот гнался за ним на холме Амма, что против Гияха, на пути к
пустыне Гаваонской, но я не собираюсь проливать твою старческую кровь. Ты,
конечно, находишься во власти моей шпаги и моего копья, но зачем же бедный
грешник и поистине такой же червь, как ты, станет укорачивать твой век, когда ты
можешь с пути заблуждений вернуться на пучь истинный, если господь продлит дни
твои для раскаяния и исправления.
Сэр Генри Ли все еще стоял в замешательстве, не зная, что ответить, когда
появилось четвертое лицо, привлеченное к месту происшествия криками Алисы. Это
был Джослайн Джолиф, один из младших егерей заповедника. Увидев, что происходит,
он поднял свою дубинку, с которой никогда не расставался, описал в воздухе
восьмерку и обрушил бы дубинку на голову республиканца, если бы сэр Генри не
остановил его:
- Нам приходится теперь опустить дубины, Джослайн - прошло наше время.
Нужно уметь плыть по течению; ведь сейчас дьявол всем заправляет, он превращает
рабов наших в наших наставников.
Тут из густых зарослей на помощь баронету подоспел еще один союзник. Это
был крупный волкодав, по силе - мастиф, по виду и по проворству - борзая. Бевис
был самым благородным из всех животных, которые когда-либо загоняли оленя:
рыжий, как лев, с черной мордой и черными лапами, окаймленными снизу белой
полоской. Это был послушный, но сильный и смелый пес. Как раз когда он собирался
броситься на солдата, команда сэра Генри:
"Спокойно, Бевис! " - превратила льва в ягненка, и он не сбил солдата с
ног, а стал ходить вокруг него, обнюхивать его так, точно пускал в ход всю свою
сообразительность, чтобы понять, кто этот незнакомец, которого ему приказывают
щадить, несмотря на его сомнительную внешность. Видимо, он остался доволен:
взъерошенная шерсть улеглась, он перестал рычать, выражая недоверие, опустил уши
и завилял хвостом.
Сэр Генри был очень высокого мнения о проницательности своего любимца.
- Бевис согласен с тобой, - шепотом сказал он Алисе, - он советует
покориться. В этом я вижу перст господа, паказующего гордыню - главный порок
нашего дома. Приятель, - громко продолжал он, обращаясь к солдату, - ты завершил
курс науки, который я не мог усвоить за десять лет беспрерывных бедствий. Ты
отменно доказал, как неразумно думать, что правое дело может вдохнуть силу в
слабую руку.
Прости меня, боже, но я мог бы стать богохульником и подумать, что
благословение неба всегда на стороне того, у кого шпага длиннее. Но не всегда
так будет. Все в руках божьих! Подай мне клинок, Джослайн, он лежит вон там; и
ножны тоже - вон они висят на дереве. Полно тянуть меня за плащ, Алиса, что за
испуганный вид у тебя! Я не стану безрассудно пускать в ход сверкающую сталь, не
беспокойся! Ну, а тебя, приятель, благодарю и уступаю дорогу твоим начальникам
без дальнейших споров и церемоний.
Джослайн Джолиф ближе тебе по положению, чем я, он передаст тебе охотничий
замок и все, что в нем есть. Не прячь ничего, Джолиф, пусть берут все. А я
никогда больше не переступлю порога этого дома...
Вот только где нам переночевать? Не хотел бы я никого беспокоить в
Вудстоке. Да.., да.., пусть так и будет! Джослайн, мы с Алисой пойдем в твою
хижину у источника Розамунды и укроемся под твоей крышей хотя бы на эту ночь, ты
ведь приютишь нас? ..
Что это? Хмуришь лоб?
Джослайн действительно выглядел смущенным, он взглянул сначала на Алису,
потом поднял глаза к небу, затем опустил взгляд на землю, оглянулся вокруг и
наконец пробормотал:
- Конечно... Как же иначе... Вот только я побегу посмотрю, все ли там в
порядке.
- Хватит там порядка.., хватит порядка... Пожалуй, скоро мы будем рады
свежей соломе в сарае, - заметил баронет, - но если ты боишься приютить людей
подозрительных и злонамеренных, как теперь говорят, не стыдись и скажи прямо,
приятель. Правда, я помог тебе, когда ты был всего только Робином-оборванцем (В
Нью-Форесте помощника егеря называют в просторечии Робином-оборванцем. (Прим,
автора.)), произвел тебя в егери, да и еще кое в чем помог. Но что из того?
Моряки вспоминают о ветре тогда, когда он нужен им в плавании, люди повыше тебя
и то поплыли по течению, так почему такому бедняге, как ты, не последовать их
примеру?
- Бог простит вашу милость за такие суровые слова, - ответил Джолиф. -
Хижина - ваша, какова есть, будь она хоть королевским дворцом. Уж как бы мне
хотелось, чтобы она стала дворцом как раз для вашей милости и мисс Алисы..
Только я.., только не разрешит ли мне ваша милость пойти вперед.., а вдруг там
кто-нибудь из соседей.., или.., или.., ну, просто приготовить все для мисс Алисы
и для вашей милости., ну, просто привести все в порядок.
- Совсем это ни к чему, - возразил баронет, в то время как Алиса едва
сдерживала волнение, - коли жилище твое в беспорядке, оно еще лучше подойдет
побежденному рыцарю: чем оно непригляднее, тем более похоже на весь мир, - в нем
теперь нет никакого порядка. Проводи этого человека. Как тебя зовут, любезный?
- Джозеф Томкинс мое имя от рождения, - отвечал секретарь, - а люди зовут
меня Честный Джо или Верный Томкинс.
- Если ты заслужил такие имена при твоих занятиях, ты настоящее сокровище,
- сказал баронет, - а коли нет, не красней, Джозеф, если ты и не честен: тем
скорее ты прослывешь честным. В наше время одно дело быть, а другое - слыть.
Прощай, любезный, и прости, славный Вудсток!
С этими словами старый баронет повернулся и, предложив руку дочери,
удалился в чащу, точно так, как впервые предстал перед читателем.
* Глава III
О рыцари харчевен придорожных!
Чтоб мир узнал об этих днях тревожных,
О непокорных кланах, о боях, О том, что вам был неизвестен страх,
О дерзких нападеньях, об отваге,
О стычках, где сверкали ваши шпаги,
Кто б ни стоял за вами - бог иль черт,
Я расскажу о вас.
"Предание о капитане Джонсе"
Некоторое время Джозеф Томкинс и егерь Джолиф постояли молча, глядя на
тропинку, где скрылись за деревьями баронет из Дитчли и прелестная мисс Алиса.
Потом они в недоумении посмотрели друг на друга, как смотрят люди, когда не
знают, друзья они или враги и с чего начать разговор. Они услышали, как баронет
свистнул Бевису, но умный пес, хоть и повернул голову, навострив уши, когда
раздался знакомый клич, не повиновался ему, а продолжал обнюхивать плащ Джозефа
Томкинса.
- Ты, должно быть, человек особенный, - начал егерь, поглядывая на нового
знакомого. - Слыхал я, что есть люди, которые умеют ворожбой уводить собак и
оленей.
- Ты лучше поменьше рассуждай о моих умениях, приятель, - ответил Джозеф
Томкинс, - а подумай, как выполнить приказание своего господина.
Джослайн ответил не сразу, но затем, как бы в знак перемирия, воткнул
конец своей дубинки в землю, оперся на нее и сказал сумрачно:
- Так мой строптивый старый рыцарь и вы, господин проповедник, вместо
вечерни обнажили клинки друг против друга? Счастье твое, что я не подоспел,
когда звенели ваши шпаги. Я бы отзвонил отходную над твоей башкой.
Индепендент угрюмо усмехнулся:
- Ничего, друг, тебе повезло! Пономарю тоже здорово заплатили бы за
похоронный звон. Но к чему нам враждовать, к чему мне поднимать на тебя пуку? Ты
просто бедный слуга своего господина, и мне не хочется проливать в этом деле ни
твою кровь, ни свою собственную. Ты, значит, должен мирно передать мне во
владения Вудстокский дворец, как вы его называете... Правда, в Англии теперь нет
дворцов, да и не будет больше до тех пор, пока мы не войдем во дворец Нового
Иерусалима и на земле не наступит царствие святых.
- Начал ты здорово, друг Томкинс, - сказал егерь, - если так дальше
пойдет, вы все того и гляди станете царями. Не знаю, как там с вашим
Иерусалимом, а Вудсток для начала недурной кусочек. Ну что ж, угодно пограбить?
.. Угодно? .. Хотите забрать все полностью? Ты ведь слышал, что мне приказано?
- Гм, не знаю, как и быть, - сказал Томкинс, - только бы не попасть в
засаду, я ведь здесь один.
Там-то по приказу парламента еще служат благодарственный молебен в честь
армии... А вдруг старик и барышня захотят кое-что взять из одежды и собственных
вещей? Не стану им мешать, пусть берут! Поэтому, если ты хочешь произвести
передачу имущества завтра утром, надо, чтобы при этом были мои единомышленники и
мэр-пресвитерианин, чтобы все происходило при свидетелях, а если мы будем одни и
ты будешь сдавать, а я - принимать, это Велиалово отродье может сказать: "Ну
вот, верный Томкинс стал эдомитянином, честный Джо, как измаилит, встает
пораньше и делит добычу со слугами короля... ну да, с теми, кто носит бороды и
зеленые куртки в память о короле и его сановниках".
Слушая все это, Джослайн уставился на солдата своими зоркими темными
глазами, точно хотел понять, добрые ли у него намерения. Затем он стал всей
пятерней почесывать свою косматую голову, как будто это помогало ему прийти к
определенному заключению.
- Все это очень хорошо, брат, - сказал он, - но скажу тебе откровенно, в
том доме остались серебряные кубки, блюда, графины и другие вещи с тех времен,
когда мы отправляли серебряную утварь на переплавку, чтобы снарядить отряд
всадников нашего баронета. Так если ты все это не примешь, мне несдобровать -
люди ведь могут подумать, что я там кое-что прикарманил. А я самый честный
парень...
- Который когда-либо воровал оленину, - перебил его Томкинс. - Ну-ну,
виноват, перебил тебя.
- Да будет тебе! - закричал егерь. - Если в кои веки мне и попался на пути
олень и я его подстрелил, так не оттого, что я на руку нечист, а просто чтобы у
старухи Джоун сковородка не заржавела; а что до серебряных мисок, кружек и
прочего, уж я скорее выпью расплавленного серебра, чем стащу что-нибудь из этой
утвари. Вот я и не хочу, чтобы меня обвиняли или подозревали в, краже. Если
желаешь принять сейчас - будь по-твоему! А если нет - считай, что я чист.
- Вот как? - сказал Томкинс. - А кто будет считать, что я чист, если им
покажется, что кое-чего поубавилось? Конечно, уж не достопочтенные комиссары:
они смотрят на замок как на свою собственность. Правильно ты говоришь, тут нужна
осторожность.
Надо быть простофилей, чтобы запереть дверь и уйти.
А что, если мы оба переночуем там? Ни один из нас не сможет ничего тронуть
без другого.
- Ну, что до меня, - ответил егерь, - то мне надо бы пойти домой, устроить
поудобнее старика баронета и мисс Алису: старуха Джоун маленько в уме
повредилась и вряд ли без меня справится. Но мне-то, по правде говоря, не очень
хочется сейчас видеть сэра Генри - он и так не в духе после сегодняшних
передряг, а в хижине может кое с кем встретиться, и это вряд ли охладит его
гнев.
- Вот жалость, - заметил Томкинс, - из себя такой почтенный и видный
человек, а туда же - к зловредным роялистам! Да еще без брани ни шагу, как вся
эта змеиная порода.
- Да уж, надо сказать, у старого баронета нрав крутой, ругань у него с
языка не сходит, - усмехнулся егерь. - А что поделаешь? Привычка - никуда не
денешься! Вот если бы ты сейчас вдруг увидел майский шест; вокруг шеста пляшут
веселые ряженые под звонкие дудки и барабаны, колокольчики звенят, ленты
развеваются. Парни скачут и хохочут, девушки подпрыгивают так, что видны
пунцовые подвязки на голубых чулках. Думаю, что и ты, друг, поневоле стал бы
пообщительнее, забыл бы степенность, отбросил бы свою высокую шляпу в одну
сторону, ненасытный палаш - в другую и начал бы прыгать, как дурни из ХогсНортона,
когда свиньи играют на органе.
- Индепендент свирепо обернулся к егерю:
- Послушай ты, зеленая куртка, вот как ты говоришь с человеком, чья рука
ведет сейчас плуг? Надень лучше узду на язык, а то несдобровать твоим ребрам.
- Слушай, брат, ты мне не угрожай, - ответил Джослайн, - я ведь тебе не
старый баронет, мне не шестьдесят пять лет, по силе и ловкости я тебе не
уступлю, а может, я еще и покрепче, а что помоложе, то наверняка. И что это ты
так взъелся на майский шест? Вот знал бы ты здешнего парня, Фила Хейзелдина, он
был первый плясун от Оксфорда до Берфорда!
- Тем хуже для него, - отвечал индепендент, - надеюсь, он понял свои
заблуждения: ему, как парню бравому, это нетрудно было, и выбрал он теперь себе
компанию получше, чем лесные бродяги, браконьеры, девы Марион, головорезы,
пьяницы-дебоширы, кровожадные скандалисты, скоморохи, комедианты, развратные
мужики и продажные бабы, шуты, музыканты, сластолюбцы разных мастей.
- Вот кстати у тебя дух перехватило, - заметил егерь, - перед нами как раз
знаменитый вудстокский майский шест.
Они остановились на живописной лужайке, вокруг которой росли огромные дубы
и клены; один дуб, настоящий патриарх лесов, стоял в стороне от других, как
будто не терпел соседства соперников. Он был искривлен, с поломанными ветвями,
но богатырский ствол все еще говорил о том, каких гигантских размеров может
достичь лесной властелин в чащах веселой Англии.
- Это Королевский дуб, - объяснил Джослайн. - Вудстокские старожилы, и те
не знают, сколько ему лет; говорят, что Генрих часто сиживал под ним с
прекрасной Розамундой и смотрел, как девушки пляшут, а парни за кушаки и шапки
состязаются в беге и борьбе.
- Что ж тут удивительного, приятель? - ответил Томкинс. - Тиран и
потаскуха - самые лучшие покровители таких суетных затей.
- Говори что хочешь, друг, - продолжал егерь, - а мне дай свое
рассказывать. Вон в середине луга стоит майский шест, на полвыстрела от
Королевского дуба. Бывало, каждый год король давал десять шиллингов из
вудстокских налогов на новый шест, да еще и подходящее дерево из своего леса.
Теперь наш шест покривился, высох и подгнил, как зачахшая ветка шиповника. Луг
тоже всегда косили и подравнивали, он был похож на бархатный плащ, а нынче - за
ним никто не следит, он зарос сорняком.
- Ладно, друг Джослайн, - сказал индепендент, - какой из всего этого можно
извлечь урок? Какая польза для веры от дудки да барабана? И что поучительного в
волынке?
- Спроси тех, кто поученее, - ответил Джослайн, - а я думаю, не могут люди
всегда шагать степенно и со шляпой, надвинутой на глаза. Молодая девушка
рассмеется - точно нежный цветок расцветет, парень ее за это еще больше полюбит;
ведь когда наступает веселая весна, птенцы щебечут, а оленята резвятся. Нынешняя
пора ничего не стоит против доброго старого времени. Вот ты, господин Длинная
Шпага, осуждаешь праздники, а я видывал, как на зеленой лужайке плясали веселые
девушки да лихие парни. Сам почтенный пастор, и тот не считал за грех прийти
посмотреть наши игры, а мы, как увидим его святую рясу и шарф, ну и стараемся
соблюдать себя.
Случалось, мы позволим себе и соленую шутку, приложимся лишний раз к чарке
ради доброй компании, но это ведь на радостях и за доброго соседа! А если и
доходило дело до дубинки в пьяной потасовке, не было в этом вражды и злобы. По
мне, лучше уж пара затрещин с пьяных глаз, чем кровавые дела, которые мы творим
в трезвом виде с тех пор, как шапка пресвитера взяла верх над митрой епископа и
мы сменили наших достойных пасторов и ученых наставников - у них в проповедях
было столько греческого и латыни, что сам бы дьявол смутился, - сменили их на
ткачей, сапожников и других самозванцев, вот они и лезут на кафедру, вроде того
парня, что залез туда сегодня утром. Виноват! Сорвалось с языка!
- Что ж, приятель, - промолвил индепендент с неожиданным миролюбием, - не
буду с тобой браниться, хоть моя вера тебе и противна. Раз твои уши веселят
звуки барабана, а глаза - прыжки ряженых, неудивительно, что тебе не по душе
здоровая и умеренная пища. Но пойдем-ка в замок, надо покончить с делами до
захода солнца.
- Правда т
...Закладка в соц.сетях
