Жанр: Классика
Вудсток, или кавалер
...но если бы он согласился на некоторые условия,
ответ мог бы быть иным, - сказал Кромвель. - Вижу, ты не в силах понять мои
намерения, поэтому я тебе их частично объясню. Но имей в виду - если язык твой
выдаст мой план и выболтает больше того, что я велю тебе передать твоему
господину, клянусь всей кровью, пролитой за это страшное время, ты умрешь
мучительной смертью.
- Будьте спокойны, сэр, - сказал Уайлдрейк. Его смелый и беспечный нрав
был укрощен и подавлен, как сокол в присутствии орла.
- Тогда слушай, - сказал Кромвель, - и не пропусти ни слова. Ты знаешь
молодого Ли, по имени Альберт, такого же изменника, как и отец, того самого, кто
вместе с наследником участвовал в сражении под Вустером, - благодарю бога за
дарованную нам победу.
- Знаю, что есть такой молодой человек, Альберт Ли, - ответил Уайлдрейк.
- А не известно ли тебе.., я спрашиваю не потому, что хочу совать нос в
секреты достойного полковника, а единственно затем, чтобы хорошенько все
выяснить и знать, как лучше ему помочь... Не известно ли тебе, что твой
господин, Маркем Эверард, влюблен в сестру этого самого мятежника, в дочь
королевского лесничего по имени сэр Генри Ли?
- Обо всем этом я слышал, - ответил Уайлдрейк, - да и не буду отрицать,
что верю молве.
- Ну, тогда слушай дальше. Когда наследник Карл Стюарт бежал с поля боя
под Вустером, спасаясь от упорного преследования, и вынужден был отделиться от
своих сторонников, я знаю из достоверных источников, что Альберт Ли был одним из
последних, если не самым последним, кто оставался при нем.
- Это чертовски на него похоже! - вскричал роялист, не выбирая выражений и
забыв, перед кем стоит. - Клянусь своей шпагой, он достойный сын своего отца!
- Ага! Клянешься; - угрожающе сказал генерал, - вот как ты исправился!
- С вашего позволения, я никогда не клянусь, - ответил Уайлдрейк,
опомнившись, - разве только когда при мне заговорят об изменниках и роялистах,
вот тут-то старые привычки и возвращаются, и я бранюсь, как кавалерист из войск
Горинга.
- Стыдись, - сказал генерал, - какая тебе польза заставлять других слушать
твои непотребные богохульства? Да и тебе самому это впрок не пойдет.
"Можно, конечно, грешить и повыгоднее, чем браниться и богохульствовать",
- чуть было не сорвалось с уст роялиста, но вместо этого он выразил сожаление о
том, что досадил генералу.
Разговор принял наиболее интересный для Уайлдрейка оборот; он решил не
терять возможности завладеть тайной, уже готовой слететь с уст Кромвеля, но
достичь этого можно было, только держа замок на собственных устах.
- Что за здание Вудсток? - отрывисто спросил генерал.
- Старинная постройка, - отвечал Уайлдрейк. - Если судить по одной ночи,
которую я провел в замке, там хоть отбавляй потайных лестниц, подземных
коридоров и всяких погребов, что обычно встречаются в вороньих гнездах такого
сорта.
- И, конечно, есть укромные места для попов, - заметил Кромвель. - В таких
древних постройках редко случается, чтобы не было тайных стойл для укрытия этих
вефильских тельцов.
- Ваше превосходительство, - ответил Уайлдрейк, - можете смело поклясться
в этом.
- Я никогда не клянусь, - сухо ответил генерал. - Ну, а как ты думаешь,
приятель? Я задаю тебе прямой вопрос. Где скорее всего будут скрываться эти два
вустерских беглеца, о которых ты знаешь?
Должны же они где-то скрываться. И вернее всего - в этом старом доме со
всеми его тайниками и закоулками, которые молодой Альберт Ли знает с раннего
детства.
- Правильно, - проговорил Уайлдрейк, стараясь отвечать с напускным
безразличием, в то время как мысль о таком обороте дела и о его последствиях
молнией промелькнула в его сознании и он похолодел от ужаса. - Я бы тоже так
подумал, если бы не считал, что рота, по приказу парламента занявшая Вудсток,
весьма вероятно, спугнет их, как кошка сгоняет голубей с голубятни. Соседство,
прошу прощения, с генералами Десборо и Гаррисоном вряд ли понравится беглецам с
вустерского поля сражения.
- Я бы тоже так думал на их месте, - заметил генерал, - и, наверно, много
еще пройдет времени, пока наши имена перестанут внушать только ужас врагам
нашим. Но если уж ты плетешь интриги в пользу своего покровителя, ты, полагаю,
мог бы придумать кое-что посущественнее для достижения его нынешних целей.
- Ума моего не хватит, чтобы проникнуть в глубину ваших достойных
намерений, - ответил Уайлдрейк.
- Тогда слушай и постарайся все уразуметь, - продолжал Кромвель. - Победа
при Вустере, несомненно, была великой милостью божьей. Но наша благодарность
показалась бы ничтожной, если бы мы не сделали всего, что в наших силах, для
окончательного закрепления и завершения того великого дела, которое так успешно
выполнено руками нашими; в смирении и простоте душевной мы объявляем: мы вовсе
не заслуживаем того, чтобы мир помнил, какую роль мы в этом играли; напротив, мы
молим и просим, чтобы имена и дела наши были преданы забвению, лишь бы великое
дело не осталось незавершенным. Однако ж нам в нашем положении больше, чем
другим, важно, если вообще такие ничтожные создания, как мы, могут говорить о
себе самих как об участниках перемен, произведенных не нами, не нашей силой, а
судьбой, которая нас призвала, а мы исполняли ее веления покорно и смиренно... Я
говорю, что нам следует действовать в соответствии с теми великими подвигами,
которые совершались, да и сейчас совершаются, в нашей стране. Таковы мои простые
и безыскусные рассуждения. И очень желательно, чтобы этот наследник, этот король
шотландский, как он себя величал.., этот Карл Стюарт.., не спасся от народа той
страны, в которой с его приездом началось столько смут и кровопролития.
- Не сомневаюсь, - сказал роялист, опустив глаза, - что мудрость вашей
милости направляет все дела к наилучшему завершению; молю бога, чтобы старания
ваши были вознаграждены по заслугам.
- Благодарю тебя, друг, - ответил Кромвель со смиренным видом, - мы, без
сомнения, получим заслуженную мзду; мы находимся в руках справедливого хозяина,
никогда не забывающего субботней награды за труды. Но пойми меня, друг мой, я
хочу только выполнить свою долю в этом добром деле.
Я с радостью сделаю все, что в моих слабых силах, для твоего достойного
господина и даже для тебя в твоем положении... Такие люди, как я, общаются с
простым народом не затем, чтобы беседа с ними была забыта, как нечто
повседневное. Мы говорим с людьми, подобными тебе, только тогда, когда желаем
наградить или наказать их; надеюсь, что, выполнив поручение, ты заслужишь
награду из рук моих.
- Ваше превосходительство, - заметил Уайлдрейк, - говорите как человек,
привыкший повелевать.
- Правильно! Люди склоняются перед такими умами, как мой, из страха и
почтения, - сказал генерал. - Но хватит об этом; я не требую, чтобы подчиненные
зависели от меня больше, чем все мы зависим от силы небесной. И я желал бы
отдать этот слиток золота в руки твоего господина. Он воевал против Карла
Стюарта и против отца его. Но он близкий родственник старого баронета Генри Ли и
привязан к его дочери. Тебе, друг мой, тоже придется быть начеку. Твой
залихватский вид привлечет к тебе доверие любого мятежника. Ты узнаешь о
приближении добычи, которая, как кролик к убежищу в скалах, придет к этой норе.
- Я стараюсь понять ваше превосходительство, - отвечал роялист, - и
сердечно благодарю за доброе мнение; молю бога, чтобы мне представился
подходящий случай доказать вам свою благодарность.
Но все же осмелюсь заметить, что план вашего превосходительства кажется
маловероятным, пока Вудсток находится в руках парламентских комиссаров.
И старый баронет и его сын, а в особенности беглец, которого вы, милорд,
упомянули, будут чрезвычайно осторожны и не приблизятся к замку, пока там
комиссары.
- Об этом я тебе так долго и толкую, - ответил генерал. - Я уже сказал,
что не расположен лично отдать приказ об изгнании комиссаров из замка по столь
ничтожному поводу; правда, у меня, кажется, довольно власти в государстве, и я
могу презреть злословие тех, кто меня осудит. Словом, я не хотел бы использовать
преимущество своего положения и меряться силами с комиссией, получившей
полномочия не от меня, если в этом нет чрезвычайной необходимости или по крайней
мере большой пользы для государства. Поэтому, если твой полковник из любви к
республике возьмется найти способ предотвратить величайшую опасность, которая
неизбежно будет грозить ей из-за бегства наследника, если он постарается
захватить его, когда тот появится в Вудстоке, что я считаю весьма вероятным, я
передам с тобою приказ комиссарам немедленно покинуть замок и приказ отряду
моего полка, который стоит в Оксфорде, выгнать комиссаров в шею, если те будут
упираться, пусть даже придется начать с Десборо, хоть он и женат на моей сестре.
- Позвольте заметить, сэр, - сказал Уайлдрейк, - с вашим всемогущим
приказом я, пожалуй, и сам, без помощи ваших храбрых и благонравных воинов,
сумею выставить комиссаров.
- Это меня меньше всего беспокоит, - ответил генерал. - Хотел бы я видеть,
как эти смельчаки смогут усидеть на месте, если я кивну, чтобы они убирались..,
исключая, конечно, высокоуважаемый парламент, от которого исходят наши
полномочия; однако некоторые полагают, что с его занятиями политикой будет
покончено раньше, чем настанет время обновить его. Поэтому мне особенно хочется
знать, возьмет ли твой господин на себя это многообещающее дело. Я твердо
уверен, что с таким лазутчиком, как ты, да еще с бывшим роялистом (ведь ты, я
думаю, можешь возобновить свои выпивки, беспутство, потасовки, когда захочешь),
он сможет проведать, где укрылся этот Стюарт. Молодой Ли сам навестит старика,
он напишет ему или каким-нибудь другим способом даст о себе знать. В любом
случае вы с Марком Эверардом должны быть начеку. - При этих словах лицо его
побагровело, он встал со стула и в волнении зашагал по комнате. - Горе вам, если
вы дадите молодому авантюристу ускользнуть от меня...
Лучше уж вам оказаться в самом глубоком каземате в Европе, чем дышать
воздухом Англии, если вы только надумаете меня обмануть. Я говорил с тобой
открыто, приятель, более откровенно, чем обычно, - обстоятельства того требуют.
Но пользоваться моим доверием - все равно что стоять на часах у порохового
погреба: малейшая искра испепелит тебя. Передай своему господину то, что я
говорил, но не передавай, как я это сказал. Ну вот, опять я поддался гневу!
Уходи... Пирсон передаст тебе приказы с печатями. Впрочем, постой.., ты хочешь
что-то спросить?
- Я хотел бы знать, - сказал Уайлдрейк, ободренный волнением генерала, -
какова наружность этого молодого рыцаря, на случай, если мне доведется
повстречать его?
- Говорят, он худощавый, высокий, смуглый, бесстрашный. Вот его портрет,
недавно его написал хороший художник. - Он повернул один из портретов, стоявших
лицом к стене, но это был не Карл Второй, а его несчастный отец.
Первым порывом Кромвеля было поскорее повернуть портрет обратно, и,
казалось, ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы посмотреть на него.
Но он заставил себя взглянуть и, прислонив портрет к стене, отступил
медленно и твердо, словно бросил вызов собственным чувствам; он решил найти
такое место, с которого можно было лучше рассмотреть портрет. У Уайлдрейка все
закипело внутри, когда он увидел портрет своего государя в руках главного
виновника его смерти; к счастью, опасный собеседник в этот момент не смотрел в
его сторону. Будучи человеком вспыльчивым и отважным, Уайлдрейк с большим трудом
сдержал свои чувства, и, если бы во время этой вспышки гнева у него было под
рукой оружие, Кромвель, может быть, не продвинулся бы дальше на пути к верховной
власти.
Но эта непроизвольная и внезапная вспышка негодования, взволновавшая столь
заурядного человека, каким был Уайлдрейк, не устояла перед могучим порывом
чувств такой сильной личности, как Кромвель. Когда роялист взглянул на его
мрачное и решительное лицо, на котором отразилось необычайное внутреннее
смятение, его собственный гнев улегся, сменившись страхом и изумлением, подобно
тому как яркий огонь поглощает и затмевает свет тех огней, что горят более
тускло; так и люди с большим и властным умом покоряют и подавляют порывом своих
страстей волю и чувства более слабых, так могучий поток реки поглощает ручей,
встреченный им на пути.
Уайлдрейк застыл в позе молчаливого, неподвижного, помертвевшего от страха
зрителя, а Кромвель с твердой суровостью во взгляде и движениях, как человек,
принуждающий себя взглянуть на предмет, который вызывает у него болезненное
отвращение, продолжал рассуждать о портрете покойного короля в выражениях
отрывистых и кратких, но голос его при этом был тверд. Его слова, казалось, не
столько были обращены к Уайлдрейку, сколько выражали стремление отвести душу,
переполненную воспоминаниями о прошлом и предчувствием будущего.
- Этот фламандский художник, - говорил он, - этот Антонио Ван-Дейк, какая
у него сила! Железо крушит.., воины истребляют друг друга на поле боя... а
король так и стоит, не подвластный времени; и внуки наши, читая его историю,
смогут посмотреть на его портрет и сравнят печальные черты с горестным
рассказом... Это была суровая необходимость...
Это было ужасное деяние... Спокойный и гордый взор этот мог бы повелевать
толпами пресмыкающихся французов, угодливых итальянцев или церемонных испанцев,
но в сдержанном англичанине взгляд его пробуждал только природное мужество. Не
обвиняй несчастного, умирающего грешника в его падении, если небо не дало ему
силы устоять. Строптивый конь сбрасывает слабого всадника и топчет его
насмерть... А ловкий, опытный наездник вскакивает в пустое седло, натягивает
узду и вонзает шпоры до тех пор, пока горячий конь не подчинится господину.
Можно ли судить того, кто, пустив коня в галоп, победно скачет среди
прочих людей, преуспев там, где падают и погибают неловкие и слабые? Поистине,
он получает награду свою. Разве мне больше дела до этого куска раскрашенного
холста, чем остальным?
Нет уж, пусть на других глядят с упреком эти гордые, но печальные глаза,
это холодное, спокойное лицо. Тем, кто свершает великие дела, нечего трепетать
при виде раскрашенной тени. Не жажда богатства и власти извлекла меня из
ничтожества. Угнетенная вера и попранная свобода Англии - вот знамя, за которым
я следовал.
Он возвысил голос так, как будто выступал в свою собственную защиту перед
невидимым судилищем; дежурный офицер Пирсон заглянул в кабинет, но быстро
скрылся, заметив, что командующий говорит громким голосом, с горящими глазами,
вытянув руку и выставив вперед ногу, словно генерал, приказывающий войскам идти
в наступление.
- Не собственная выгода побудила меня действовать, - продолжал Кромвель. -
Я бросаю вызов всему миру, да, вызываю живого или мертвого; всякого, кто
утверждает, что я вооружился в защиту личных интересов или для наживы. В армии
нет ни единого солдата, который бы пришел туда с меньшей злобой против этого
злополучного...
В эту минуту дверь отворилась и вошла молодая особа, в которой по сходству
с генералом сразу можно было узнать его дочь, хотя черты ее были мягкие и
женственные. Она подошла к Кромвелю, нежно, но твердо взяла его под руку и
сказала ему с упреком в голосе:
- Нехорошо, отец... Вы же обещали, что этого больше не будет.
Генерал поник головой, как будто устыдился своей вспышки или того, что
дочь имеет на него такое влияние. Но отцовские чувства взяли верх; не
поворачивая головы в сторону портрета, который его так сильно взволновал, и не
глядя на Уайлдрейка, окаменевшего от изумления, он вышел из комнаты.
* Глава IX
Так, так.. Вы узнали то, что
Вам не полагалось бы знать.
"Макбет"
(Перевод Ю. Корнеева)
Как мы уже сказали, Уайлдрейк в крайнем изумлении остался один. Ходили
слухи, что Кромвель, этот серьезный и проницательный политик, хладнокровный и
отважный полководец, человек, преодолевший столь большие трудности и вознесшийся
на такую высоту, что, казалось, он уже оседлал покоренную страну, был, подобно
многим гениальными людям, от природы склонен к меланхолии, которая иногда
проявлялась в его словах и поступках; первые признаки ее были замечены, когда он
полностью забросил беспутные чудачества юности и стал строго соблюдать
религиозные обряды - они как бы сближали его с миром высшей духовности. Говорят,
что этот необыкновенный человек в молодости был подвержен религиозному экстазу
или, как он сам говорил, на него находило пророческое вдохновение: он
предугадывал свое будущее величие и таинственную силу, которой ему было суждено
обладать, так же как в юности ему было суждено предаваться необузданным шалостям
и крайнему беспутству. Чем-то в этом роде можно было, вероятно, объяснить и
гнев, вспыхнувший сейчас.
Изумляясь тому, что он видел и слышал, Уайлдрейк в то же время испытывал
некоторое беспокойство за себя. Хоть он и не был самым осторожным из смертных,
он обладал достаточно здравым смыслом, чтобы понять, насколько опасно оказаться
свидетелем слабости людей, облеченных высокой властью; его так надолго оставили
одного, что он уже начал опасаться, не собирается ли генерал принять меры, чтобы
упрятать или удалить свидетеля своего унижения: ведь Уайлдрейк видел, как он,
мучимый угрызениями совести, спустился с высот, где обычно парил над подлунным
миром.
В этом Уайлдрейк был несправедлив к Кромвелю - тот не отличался ни
чрезмерной подозрительностью, ни бессмысленной жестокостью. Примерно через час
появился Пирсон, велел Уайлдрейку следовать за ним и провел его в дальние покои,
где тот увидел генерала, сидевшего на низком диване. Дочь его была в той же
комнате, но держалась поодаль, занятая каким-то рукоделием; она едва повернула
голову, когда вошли Пирсон и Уайлдрейк.
По знаку главнокомандующего Уайлдрейк подошел к нему.
- Друг мой, - сказал тот, - твои прежние товарищи роялисты смотрят на меня
как на врага и ведут себя по отношению ко "мне так, как будто хотят сделать и
меня своим врагом. Говорю тебе, они действуют себе во вред; я всегда считал и
считаю их честными и благородными безумцами, которые настолько лишились
рассудка, что сами лезут в петлю и бьются головой об стенку во имя того, чтобы
человек по имени Стюарт, и никакой другой, был королем над ними. Глупцы! Разве
нельзя из букв составить слово, которое будет звучать не хуже, чем Карл Стюарт,
если перед ним поставить этот магический титул?
Ведь слово "король" - как зажженная лампа, бросающая золотой свет на любое
сочетание букв, а люди должны проливать кровь за какое-то имя! Но тебе я не
сделаю зла. Вот письменный приказ очистить Вудстокский замок и передать его в
ведение твоего господина или того, кого он назначит по своему усмотрению. Он,
конечно, прихватит с собой дядю и хорошенькую кузину. Счастливого пути...
Поразмысли над моими словами. Говорят, что красота - притягательная сила для
долговязого молодца, которого ты знаешь, но я думаю, сейчас его путь направляют
другие звезды, а не ясные глаза и белокурые волосы. Что бы там ни было, ты
знаешь мои намерения, гляди в оба.., зорко следи за каждым оборванцем, который
слоняется у изгороди или по тропам: сейчас такое время, когда под плащом нищего
может укрываться вельможная особа. Вот тебе несколько золотых - думаю, таких
твой кошелек и не видывал.
Еще раз повторяю - помни, что слышал, и, - выразительно добавил он,
понизив голос, - забудь, что видел. Мое почтение твоему господину, еще раз
говорю: помни.., и забудь...
Уайлдрейк откланялся, после чего вернулся в гостиницу и поспешно уехал из
Уиндзора.
К вечеру того же дня роялист явился к своему другу круглоголовому,
который, как было условлено, с нетерпением ожидал его в вудстокской гостинице.
- Где ты пропадал? Что видел? Почему ты так смущен? Почему не смотришь мне
в глаза? Отчего не отвечаешь?
- Оттого, - отвечал Уайлдрейк, снимая дорожный плащ и шпагу, - что ты
засыпал меня вопросами. У человека только один язык, а у меня он к тому же
совсем прилип к гортани.
- А вино его развяжет? - спросил полковник. - Впрочем, я уверен, ты
использовал это средство в каждом трактире по пути... Заказывай, друг, все, что
хочешь, только поскорее.
- Полковник Эверард, - возразил Уайлдрейк, - я сегодня не выпил даже
стакана холодной воды.
- Так вот отчего ты не в духе! Полечись глоточком вина, если хочешь, но
брось ты этот молчаливый и таинственный вид, тебя просто не узнать.
- Полковник Эверард, - важно отвечал роялист, - я теперь другой человек.
- Ты и вправду, кажется, меняешься с каждым днем и с каждым часом. Ну
ладно, ладно; скажи-ка, ты видел генерала и достал у него приказ о том, чтобы
комиссары очистили Вудсток?
- Видел я этого дьявола, - ответил Уайлдрейк, - и, как ты говоришь, достал
у него приказ.
- Сейчас же давай его сюда! - вскричал Эверард, хватая пакет.
- Погоди, Марк, - остановил его Уайлдрейк. - Если бы ты знал, на каких
условиях он получен...
Если бы ты знал то, о чем я не могу тебе рассказать, какие надежды
основаны на том, что ты его примешь... Вот мое мнение, Марк Эверард: лучше бы ты
схватил голыми руками раскаленную подкову с наковальни, чем принял этот клочок
бумаги.
- Ладно, ладно, - нетерпеливо промолвил Эверард, - опять какое-нибудь
возвышенное понятие о честности; все это хорошо в меру, но может с ума свести,
если доводится до крайности. Раз я должен говорить с тобой открыто, не думай,
что я без прискорбия смотрю на падение нашей древней монархии, что стремился
заменить ее новой формой власти; но разве сожаление о прошлом должно мешать мне
думать о будущем и стараться упрочить его по мере сил моих? Королевская власть
ниспровергнута, хотя бы ты и все роялисты Англии поклялись, что это не так, -
ниспровергнута и больше не возродится.., во всяком случае, очень долго не
возродится. Парламент обескровлен - из него силой выпроводили всех, у кого
хватало мужества отстаивать свободу своих убеждений. Теперь он сведен к
горсточке государственных деятелей, потерявших уважение народа за то время, что
они стоят у власти. Парламент не сможет долго удержаться, не подчинив себе
армию, а армия - в прошлом слуга, а теперь господин положения - откажется
подчиниться. Воины знают свою силу, они понимают, что армия может получать
жалованье и постой во всей Англии, где ей будет угодно. Говорю тебе, Уайлдрейк,
надо поддерживать единственного человека, который может укрощать их и ладить с
ними, а то в стране будет объявлено военное положение. Только мудрость и
терпимость Кромвеля сохранят нам наши права. Теперь ты знаешь мои сокровенные
мысли. Поверь, я понимаю, что это не лучший выход, но единственно возможный. И я
желал бы, может быть не так горячо, как ты, но все же очень желал бы, чтобы
король возвратился на престол на условиях доброго согласия, приемлемых и для
него и для нас. Ну вот, дорогой Уайлдрейк, хоть ты и считаешь меня бунтовщиком,
знай, что я бунтовщик поневоле. Видит бог, я всегда хранил в своем сердце любовь
и уважение к королю, даже когда обнажал шпагу против его дурных советчиков.
- Ах, чума вас возьми! - воскликнул Уайлдрейк. - Вот в этом-то и есть
ханжество! Все вы так поете! Все вы воевали против короля из чистой любви и
преданности, а никак не иначе. Однако ж я вижу твои стремления, и, сознаюсь, они
мне больше по душе, чем я предполагал. Теперь ваша армия - медведь, старик Нол -
поводырь, а вы - как деревенский констебль, который умасливает поводыря, чтобы
тот не спускал мишку с привязи. Ладно же, будет и на нашей улице праздник! Тогда
и ты и все, кто покинул короля в трудную минуту и поддерживал того, кто сильнее,
пожалуй, переметнетесь на нашу сторону.
Полковник Эверард, не слишком обращая внимание на речи друга, внимательно
читал приказ Кромвеля.
- Такого решительного и безапелляционного приказа я не ожидал, -
проговорил он. - Видно, генерал чувствует свою силу, если так смело выступает
против Государственного совета и парламента.
- Ты готов пустить этот приказ в ход? - спросил Уайлдрейк.
- Разумеется, - ответил Эверард, - но мне нужно будет заручиться помощью
мэра: думаю, он с радостью поглядит, как молодцы уберутся из замка.
Мне, по возможности, не надо прибегать к вооруженной силе.
Он подошел к двери и приказал слуге найти главу города и сообщить ему, что
полковник Эверард желает видеть его как можно скорее.
- Можешь быть уверен, он прибежит, как собака на свист, - сказал
Уайлдрейк. - В наши дни, когда одна шпага стоит больше, чем полсотни цеховых
уставов, при слове "капитан" или "полковник" жирный горожанин бегает рысью. Но
там ведь есть солдаты и тот мрачный плут, которого я напугал тогда вечером,
просунув голову в окошко. Ты думаешь, мошенники не будут сопротивляться?
- Приказ генерала стоит больше, чем дюжина постановлений парламента, -
ответил Эверард. - Но пора тебе поесть, если ты и вправду за всю дорогу ни разу
не перекусил.
- Успею еще, - сказал Уайлдрейк, - говорю тебе, твой генерал попотчевал
меня таким завтраком, что долго будешь сыт, если сможешь переварить его.
Клянусь мессой, этот завтрак камнем лежал на моей совести; я снес его в
церковь и постарался переварить вместе с остальными грехами. Но ничего не
получилось.
- То есть к дверям церкви? - поправил Эверард. - Знаю я тебя, ты всегда
почтительно снимаешь шапку у порога. Ну, а насчет того, чтобы войти, так это с
тобой редко случается.
- Ну что ж, - сказал Уайлдрейк, - я, конечно, снимаю там шапку и преклоняю
колена, но разве не полагается держать себя в церкви так же почтительно, как во
дворце? Нечего сказать, приятно смотреть, когда ваши анабаптисты, браунисты и
прочие сходятся на проповедь, как свиньи к корыту. И богослужения-то никакого!
Но вот и еда; прочтем молитву, если я припомню хоть одну.
Эверард был так поглощен судьбой дяди и своей прекрасной кузины, так полон
надежд вернуть их в мирное жилище под защитой того страшного жезла, который, по
общему мнению, уже правил Англией, что не стал говорить о том, сколь значительна
перемена в поведении его др
...Закладка в соц.сетях
