Жанр: Классика
Рассказы и повести
...осподин началь...
Но он действительно был очень занят: в это время уже начался рекрутский
набор, было много дела, кроме того, по своему положению он должен был дать
бал в Ословицах, а эту женщину он все равно не мог понять, поэтому он махнул
рукой и воскликнул:
- Все водка, водка! А ведь совсем еще молодая и красивая. - И потом,
обернувшись к Репихе, прибавил таким тоном, что сна готова была сквозь землю
провалиться: - Когда протрезвишься, обратись в волостной суд, а он пусть
представит твою жалобу мне.
И поспешил дальше, а за ним и просители, повторяя:
- Господин начальник! Одно словечко, господин начальник! Будьте так
милостивы, господин начальник!
Но вот коридоры опустели. Везде стало тихо, только ребенок Репихи стал
громко кричать. Наконец, она очнулась точно после глубокого сна, встала,
подняла ребенка и каким-то чужим голосом принялась его убаюкивать:
- А-а, а-а, а-а!
Потом вышла на улицу. Небо заволокло тучами, где-то вдалеке гремело.
Было душно.
Что происходило в душе Репихи, когда она шла снова мимо реформатской
церкви, возвращаясь в Баранью Голову, я не берусь описывать. Вот если бы
панна Ядвига очутилась в подобном положении, тут уж я написал бы
сенсационный роман, в котором доказал бы самым ярым позитивистам, что еще
существуют на свете идеальные существа. Но панна сумела бы разобраться в
своих впечатлениях. Душевная скорбь выразилась бы у нее в не менее скорбных,
а вместе с тем гораздо более драматических словах и мыслях. Этот порочный
круг, глубокое и мучительное ощущение беспомощности, бессилия и насилия,
роль листочка, сметенного бурей, глухое сознание того, что спасения ждать
неоткуда, - все это, несомненно, вдохновило бы панну Ядвигу на самый
драматический монолог, который мне бы осталось только записать, чтобы
завоевать себе славу. А Репиха что? Этот простой народ, когда страдает,
только страдает - и больше ничего. Репиха в руках жестокой судьбы, которая
беспощадно преследовала ее, выглядела так, как выглядит птица, замученная
злым ребенком. Она шла куда глаза глядят, ветер гнал ее, пот стекал по лицу
- вот и все. Время от времени заболевший ребенок, открыв ротик, дышал так,
как будто умирал, а мать шептала ему: "Ясек, сыночек мой любимый!" - и
прижимала губы к его пылающему лобику. Она миновала реформатскую церковь и
вышла в поле, но вдруг остановилась: навстречу ей шел пьяный мужик.
Тяжелые тучи все ниже нависали в небе, и в них затаилось что-то
грозное, словно надвигалась буря. Все чаще сверкали молнии, но мужик ни на
что не обращал внимания. Полы его кафтана развевались на ветру, шапка
сдвинулась набекрень, он шел, шатаясь из стороны в сторону, и горлачил:
Пошла Дода в огород
Пастернак копать,
А я Доду палкой в ногу -
Дода удирать.
У дуду! У дуду!
Увидев Репиху, он остановился, раскинул руки и крикнул:
Ой, пойдем в лесочек,
Поцелуй разочек!
Он хотел ее облапить, но Репиха, испугавшись за себя и за ребенка,
бросилась бежать. Мужик за ней, но спьяна не удержался на ногах и упал.
Правда, он сразу же вскочил, но уже не пытался ее догнать, а схватил камень
и с силой пустил ей вслед, так что в воздухе засвистело.
От внезапной жгучей боли в голове у Репихи потемнело в глазах, и она
присела на землю. Однако, вспомнив о ребенке, побежала дальше. У креста
бедняжка остановилась и, оглянувшись, увидела, что мужик был от нее на
расстояния по меньшей мере полуверсты и, шатаясь, направлялся к городу.
В эту минуту она почувствовала что-то странно теплое. Она дотронулась
рукой до шеи, посмотрела на пальцы и увидела кровь.
Опять у нее потемнело в глазах, и она лишилась чувств.
Очнулась она у подножия креста, на земле. Вдруг вдалеке показался
кабриолет из Осцешина, он быстро приближался, и вскоре Репиха увидела
молодого пана Осцешинского. С ним была гувернантка из усадьбы.
Осцешинский не знал Репихи, но она не раз встречала его в костеле и
сразу узнала. С трудом поднявшись, она хотела подойти к кабриолету и
попросить молодого пана хоть ребенка подвезти, чтобы спасти его от буря, но
не могла двинуться.
Между тем помещик поравнялся с ней и, увидев у креста незнакомую
женщину, крикнул:
- Эй, эй, садись!
- Пошли вам господь...
- Да наземь, наземь!..
О, пан Осцешинский был шутник, вся округа знала его проделки. Уж он-то
никого не пропустит по дороге; вот и с Репихой пошутил и как ни в чем ни
бывало покатил дальше. Репиха услышала, как они весело смеялись с
гувернанткой, потом видела, как целовались и, наконец, скрылись в темной
дали.
Репиха осталось одна. Но недаром говорят: "Бабу да жабу и топором не
убьешь", - через часок она поднялась и, хотя ноги у нее подгибались,
все-таки пошла.
- За что же дитя страдает? Рыбка моя золотая! - то и дело повторяла
она, прижимая к груди больного Яся.
Но вскоре у нее начался бред, и она забормотала, как пьяная.
- А в избе-то люлька пустая, а мой-то с ружьем пошел на войну...
Ветер сорвал у нее чепец с головы; густые волосы рассыпались по плечам,
развеваясь на ветру. Вдруг сверкнула молния, а вслед за ней где-то совсем
близко ударил гром и запахло серой; она опустилась наземь и сразу очнулась.
"И слово стало плотью!" - вскрикнула она в испуге и посмотрела на небо. Оно
показалось ей до того грозным, беспощадным и разъяренным, что она запела
дрожащим голосом: "Под твою защиту..." Какой-то зловещий медный свет,
пробиваясь сквозь тучи, падал на землю. Репиха вошла в лес, но в лесу было
еще темнее и страшнее. Время от времени поднимался вдруг шум, словно
испуганные сосны шептались между собой. "Что-то будет? О господи!" И снова
наступала тишина. Иногда в глубине леса раздавался чей-то голос; у нее
мурашки пробегали по телу: уж не нечистый ли смеется в болоте, не лешие ли
затеяли страшный хоровод и вот-вот явятся за ней... "Только бы из лесу уйти,
- думала она, - а там сейчас мельница и Мельникова изба". Она бежала из
последних сил, глотая воздух запекшимися губами. Между тем небесная плотина
рухнула над ее головой; дождь, смешанный с градом, полил как из ведра;
сорвался ветер и понесся по лесу, сгибая сосны до земли; лес застлало
дымкой, туманом, волнами дождя; дорогу уже нельзя было разглядеть, деревья
гнулись, бились по земле, скрипели и тревожно шумели; послышался треск
ветвей; стемнело.
Репиху покинули силы.
- Спасите, люди добрые! - простонала она слабым голосом, но никто ее не
услышал. Вихрь спирал ей дыхание. Тогда она поняла, что ей отсюда не уйти.
Она сняла с себя платок, кофту, фартук, разделась чуть не до рубашки и
укутала ребенка, потом увидела поблизости плакучую березу, подползла к ней
на четвереньках и, положив ребенка на сухое местечко, упала наземь рядом с
ним.
- Господи! Прими мою душу! - прошептала она и закрыла глаза.
Наконец, буря утихла. Наступила ночь, тучи рассеялись, и кое-где
показались звезды. Под березой все так же неподвижно белела фигура Репихи.
- Но-о-о!.. - вдруг раздался чей-то голос в темноте. Минуту спустя
послышался стук колес и шлепанье лошадиных копыт по лужам.
Это Гершек, арендатор из Вжецёндз, продав в Ословицах гусей,
возвращался домой.
Увидев Репиху, он подошел к ней.
Глава X
Победа гения
Гершек усадил Репиху в телегу и хотел было везти ее в Баранью Голову,
но по дороге встретился с Репой, который догадавшись, что жену застигла
буря, выехал ей навстречу.
Бедная женщина пролежала целые сутки, но на другие встала, потому что
ребенок расхворался. Пришли кумушки, обкурили его освященными травами, а
когда это не помогло, старая кузнечиха взяла решето и черную курицу и
заговорила болезнь. Ребенку и в самом деле сразу стало легче, но беда была с
Репой: он глушил теперь водку без всякого удержу, и не было никакой
возможности с ним сладить. Странное дело: когда Репиха пришла в себя и
спросила его о ребенке, он не только не выказал ей сочувствия, а грубо
проговорил: "Шатайся больше невесть где, а ребенка пусть черти возьмут!
Задал бы я тебе, если бы ты мне его загубила!" Эта неблагодарность вызвала у
нее чувство глубокой горечи, она хотела было его упрекнуть, но не могла
ничего сказать, а только посмотрела на него сквозь слезы и голосом,
исходившим прямо из сердца, крикнула с страшной болью: "Вавжон!" Мужик так и
вскочил с сундука и с минуту молчал, не смея взглянуть на жену, наконец
заговорил, но уже совсем по-иному: "Марыся, дорогая, прости ты меня! Вижу,
что понапрасну я тебя обидел". Он громко зарыдал и бросился целовать ей
ноги; тогда и она заплакала. Он чувствовал, что не стоит такой жены. Но этот
мир недолго продолжался. Горе, жгучее, как рана, разжигало их друг против
друга. Репа, возвращаясь домой, пьяный или трезвый, не разговаривал с женой
и садился на сундук, волком уставясь в землю. Так он просиживал часами,
словно окаменев. Жена суетилась, работала, как и раньше, но тоже молчала.
Иной раз им и хотелось заговорить, но оба испытывали какую-то неловкость.
Так они и жили, словно в обиде друг на друга, и в избе их водворилась
могильная тишина. Да и о чем им было говорить, когда оба знали, что спасения
нет и судьба их решена.
Прошло несколько дней. Репу стала преследовать какая-то страшная мысль.
Он пошел к исповеди, к ксендзу Чижику, но ксендз велел прийти на следующий
день. А на следующий день Репа пошел не в костел, а в корчму. Люди слышали,
как он спьяна говорил, что раз бог не хочет ему помочь, так он продаст душу
дьяволу. С тех пор все стали его избегать, и над его домом нависло какое-то
проклятие. Злые языки уже поговаривали, что войт и писарь правильно сделали,
сдав его в солдаты, потому что из-за одного такого негодяя может обрушиться
тара господня на всю Баранью Голову. Кумушки тоже не плошали и стали
рассказывать про Репиху всякие небылицы
Как-то высох у Репы колодец. Репиха пошла к корчме за водой и по дороге
услышала, как мальчишки говорили: "Вон солдатка идет!" А один даже сказал:
"Не солдатка, а дьяволова жена!" Бедная женщина, не промолвив ни слова,
пошла дальше, хоть и заметила, как они перекрестились, наполнила ведро водой
и скорее домой, а тут Шмуль стоит возле самой корчмы. Увидев Репиху, он
вынул изо рта фарфоровую трубку, с которой никогда не расставался, и
крикнул:
- Эй, Репиха!
Она остановилась и спрашивает:
- Чего вам?
А он:
- Были вы в суде?
- Была!
- Были у ксендза?
- Была!
- Были в усадьбе?
- Была!
- Были в присутствии?
- Была!
- И ничего не добились?
Репиха только вздохнула, а Шмуль продолжал:
- Ну, до чего же вы глупы! Наверное, во всей Бараньей Голове не
найдется глупее вас! И зачем вы туда ходили?
- А куда же мне было идти? - возразила она.
- Куда? - повторил Шмуль. - А на чем у вас контракт? На бумаге. А не
будет бумаги, так не будет и контракта; разорвите бумагу - и дело с концом!
- О господи, - говорит Репиха, - да будь она у меня, давно бы я ее
разорвала.
- Так что же? Будто вы не знаете, что бумага у писаря? Ну, а я знаю
хорошо, что вы много у него можете добиться. Он же сам мне сказал: пусть,
говорит, Репиха придет ко мне и попросит, так я, говорит, сейчас же бумагу
разорву - и дело с концом!
Репиха ничего ему не ответила, только схватила ведро и пошла домой.
Между тем на дворе стемнело.
Вечером пан писарь, уже полураздетый, в одном белье, задрав кверху
козлиную бородку, лежал в кровати и читал "Тайны Тюильрийского дворца",
издания Бреслауэра. Он читал сцену, в которой посол испанский Олозага
целовал ножки королевы Евгении. Эта сцена была так чудесно написана, что
писаря прямо подбрасывало на кровати.
Горит свеча, потрескивает муха в сале... Вдруг писарь слышит, как
кто-то - стук! стук! - в дверь, но так тихо, что он едва ловит ухом этот
стук.
- Кто там? - громко спросил он, сердясь, что ему помешали.
- Я, - ответил кто-то шепотом.
- Кто это "я"?
Голос пролепетал едва внятно:
- Я, Репиха.
Писарь вскочил и отворил дверь. Репиха вошла так робко, что хотела
что-то сказать - и не смогла. А он был добрый человек - Золзикевич - и
ободрил ее. Хоть он и был не одет, он сразу же обнял ее, говоря:
- Ты за контрактом, Марыся?
- Да...
Тогда он притянул ее к себе, обнял крепче и поцеловал в дрожащие губы.
- А теперь что? - спросил он игриво.
Женщина побелела как полотно.
- Да будет воля божья, - шепнула она.
Пан писарь... погасил свечу.
Конец страданиям
На небе уже скрылась Большая Медведица и заблестели звезды, когда дверь
скрипнула и Репиха тихо вошла к себе в избу. Вошла и остановилась как
вкопанная. Она думала, что Репа, по обыкновению, заночует в корчме, между
тем он сидел на сундуке, подперев голову руками и уставясь в землю.
На очаге догорал огонь.
- Ты где была? - мрачно спросил Репа.
Она, не отвечая, повалилась ему в ноги и горько зарыдала:
- Вавжон! Вавжон! Ведь для тебя это, для тебя! На этакий срам пошла.
Обманул он меня. Только надругался надо мной и прогнал. Вавжон! Ты-то хоть
пожалей меня! Любый мой! Вавжон!..
Репа достал из сундука топор.
- Нет, - тихо проговорил он, - уж теперь-то пришел конец тебе, бедняга!
Уж не жить тебе больше, не видать света белого. Уж не будешь ты, бедняга, в
избе сидеть, а будешь на погосте лежать... уж ты...
Она в ужасе поглядела на него.
- Ты что же, убить меня, что ли, хочешь?
А он:
- Ну, Марыся, не трать попусту времени, молись богу, ты, бедняга, и не
почуешь боли...
- Да ты вправду, Вавжон?..
- Клади голову на сундук...
- Вавжон, помилосердствуй!
- Клади голову на сундук! - крикнул он уже с пеной У рта.
- О господи! Спасите! Люди добрые, спаси...
Раздался глухой удар, потом стон и стук головы об пол, второй удар и
более слабый стон, потом третий удар, четвертый, пятый, шестой... На пол
ручьем хлынула кровь, огонь в очаге погас. Репиха содрогнулась всем телом,
потом вытянулась и так застыла.
Вскоре после этого кровавое зарево разлилось по небу, разорвав мрак:
горели господские постройки.
А теперь я скажу вам кое-что на ушко, милые читательницы. Репу не взяли
бы в солдаты. Условия, написанного в корчме, было недостаточно. Но, видите
ли, мужики в таких делах мало смыслят, а интеллигенция благодаря своей
нейтральности - тоже не многим больше, и следовательно... следовательно,
Золзикевич, который все это понимал, мог твердо рассчитывать, что дело,
наверное затянется и страх бросит женщину в его объятия.
И этот великий человек не просчитался. Вы спросите, что с ним
случилось? Да что же с ним могло случиться? Репа, после того как он поджег
господские постройки, хотел отомстить и писарю, но на крик "пожар"
проснулась вся деревня, и Золзикевич был спасен.
Таким образом, он и поныне занимает должность писаря в Бараньей Голове,
но надеется, что в скором времени будет избран в судьи. Он как раз прочитал
роман "Варвара Убрик" и надеется также и на то, что в самом недалеком
будущем панна Ядвига пожмет ему руку под столом.
Оправдаются ли его надежды - покажет будущее.
Генрик Сенкевич
На маяке
---------------------------------------------------------------------
Книга: Г.Сенкевич. Повести и рассказы
Перевод с польского М.Вальдена
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1957
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 2 декабря 2001
---------------------------------------------------------------------
I
Однажды в Аспинвале, недалеко от Панамы, пропал без вести сторож с
маяка. Случилось это во время бури, и все предполагали, что несчастный,
должно быть, подошел к самому берегу скалистого островка, на котором стоит
маяк, и набежавший вал снес его в море. Это предположение было тем более
вероятно, что на следующий день не нашли его лодки, обыкновенно стоявшей тут
же, у подножья маяка. Надо было как можно скорее нанять кого-нибудь на место
погибшего сторожа, - маяк имел немалое значение для местного пароходного
движения, а также для судов, идущих из Нью-Йорка в Панаму. Залив Москитов
изобилует мелями и рифами, между которыми трудно проходить даже днем, а
ночью, когда часто над морем, согреваемым тропическим солнцем, поднимается
туман, проход судов почти невозможен. Единственным путеводителем для
многочисленных судов является тогда свет маяка. Найти сторожа было поручено
пребывающему в Панаме консулу Соединенных Штатов. Но это была нелегкая
задача, во-первых, потому, что подыскать его нужно было в течение двенадцати
часов, во-вторых, сторож должен быть очень добросовестным человеком, а
потому нельзя было принимать первого встречного, и в довершение всего
кандидатов вообще не оказалось. Жизнь на маяке необыкновенно трудна и
нисколько не привлекает ленивых южан, любящих бродяжничать. Сторож,
охраняющий маяк, живет почти как узник. Только раз в неделю, по
воскресеньям, он имеет право отлучаться с островка. Продовольствие и свежую
воду ему ежедневно привозят из Аспинваля, причем лодка, доставив ему
припасы, немедленно уезжает, и на всем островке, имеющем не более морга, не
остается никого. Сторож живет на маяке и обязан содержать его в порядке:
днем давать сигналы, вывешивая разноцветные флаги согласно показаниям
барометра, а вечером зажигать фонарь. Работа на маяке была бы не трудна,
если бы не приходилось подниматься наверх по крутой винтовой лестнице в
четыреста с лишком ступеней, а сторож подчас совершает это путешествие по
нескольку раз в день. Вообще это монашеская жизнь, даже больше чем
монашеская - отшельническая. Неудивительно, что мистер Исаак Фальконбридж
был крайне озабочен подысканием человека, способного заменить покойного, и
легко понять его радость, когда в тот же самый день совершенно неожиданно
явился желанный заместитель. Это был уже старый человек, лет семидесяти, а
может быть, и больше, но еще крепкий, бодрый, с военной выправкой. Волосы у
него были совсем белые, лицо смуглое, как у креолов, но, судя по голубым
глазам, он не был южанином. Выражение лица у него было подавленное и
печальное, взгляд прямой и честный. Он сразу понравился Фальконбриджу.
Оставалось только проэкзаменовать его, и между ними завязался следующий
диалог:
- Откуда вы? - спросил консул.
- Я поляк.
- Что вы делали до настоящего времени?
- Странствовал по свету.
- Сторож на маяке должен сидеть на одном месте.
- Я нуждаюсь в отдыхе.
- Служили вы когда-нибудь? Можете ли представить свидетельства о том,
что вы честно выполняли свой долг на государственной службе?
Старик вынул из-за пазухи сверток в шелковом линялом платке, похожем на
лоскут старого знамени, развернул его и сказал:
- Вот свидетельства. Этот крест я получил в тысяча восемьсот тридцатом
году; второй - испанский крест, его мне дали во время карлистской войны;
третий - французский, Почетного легиона; четвертый я получил в Венгрии.
Потом я сражался в Соединенных Штатах против южан, там не дают крестов, но
вот свидетельство.
Фальконбридж взял бумагу и принялся читать.
- Гм... Скавинский? Это ваша фамилия?.. Во время атаки вы
собственноручно захватили два знамени... Да... вы были храбрым солдатом!
- Я сумею быть и добросовестным сторожем.
- Но там по нескольку раз нужно подниматься на башню. Здоровые ли у вас
ноги?
- Я прошел пешком плены*.
______________
* Пленами называются неизмеримые степи между Нью-Йорком и Калифорнией
(Прим. автора).
- All right. Знакомы ли вы с морской службой?
- Я три года служил на китобойном судне.
- Вы перепробовали разные занятия?
- Я не знал только покоя.
- Почему?
Старик пожал плечами:
- Такова судьба.
- Боюсь, что вы слишком стары для работы на маяке.
- Сэр, - внезапно заговорил старик взволнованным голосом. - Я очень
устал и измучен. Как видите, я много пережил. Именно о таком месте я в
последнее время мечтал. Я стар и нуждаюсь в покое. Пора сказать себе: вот
здесь ты, наконец, осядешь, это твоя гавань! Ах, сэр, это зависит только от
вас. В другой раз такого места не найдешь. Какое счастье, что я оказался в
Панаме... Умоляю вас... Видит бог, я разбит, как корабль, который потонет,
если не войдет в гавань... Осчастливьте старика... Клянусь, я честный
человек, но... я слишком устал... мне довольно скитаться...
Голубые глаза старика выражали такую мольбу, что Фальконбридж, у
которого было доброе, простое сердце, почувствовал себя растроганным.
- Well*, - сказал он. - Я принимаю вас. С этой минуты вы сторож маяка.
______________
* Хорошо (англ.).
Лицо старика просияло невыразимой радостью.
- Благодарю вас.
- Можете ли вы сегодня же отправиться на маяк?
- Так точно.
- В таком случае - good bye!* Еще одно слово: после первого же упущения
по службе вы будете уволены.
______________
* До свидания! (англ.).
- All right!
В тот же вечер, когда солнце зашло за перешеек и после лучезарного дня
наступила без сумерек ночь, новый сторож, очевидно, был уже на своем посту:
в положенный час маяк, как всегда, бросил на воду яркий сноп света. Ночь
была тихая, спокойная и, как часто бывает в тропиках, насыщена светлым
туманом, образующим вокруг луны радужный круг с мягкими расплывающимися
краями. Начинался прилив, и море слегка волновалось. Скавинский стоял на
площадке возле гигантского фонаря и снизу казался маленькой черной точкой.
Он пытался собраться с мыслями и обдумать свое новое положение, но был еще
слишком подавлен. Старик чувствовал себя как затравленный зверь, которому
удалось, наконец, скрыться от погони где-нибудь на неприступной скале или в
пещере. Наконец-то в его жизни настала пора покоя. Сознание безопасности
наполняло его душу глубоким наслаждением. Теперь, на этой скале, он мог
позабыть обо всех ударах судьбы, которая заставляла его скитаться по свету и
измучила несчастьями и неудачами.
Он и правда был как корабль, разбитый бурей; она ломала на нем мачты,
рвала канаты, паруса, окатывала волнами и, злобно швыряясь пеной, бросала с
высоких гребней громадных морских валов в бездну - и все же он спасся от нее
и ушел в гавань. Картины этой бури одна за другой проносились в его
воображении, и по сравнению с ними особенно светлым казалось ему то тихое
будущее, которое отныне предстояло ему. О главных событиях своей жизни
старик рассказал Фальконбриджу, но о тысяче других приключений не упомянул.
Несчастье преследовало его, и всякий раз, когда он разбивал свой шатер и
разводил огонь, собираясь зажить на покое, откуда-то налетал вихрь, срывал
шатер и, разметав огонь, гнал его самого на погибель. Поглядывая с площадки
маяка на освещенные волны, старик вспоминал все, что пришлось ему испытать.
Он сражался в четырех частях света и за время своих скитаний перепробовал
свои силы почти во всех профессиях. Человек он был работящий и честный, и
ему неоднократно удавалось скопить небольшое состояние, но, несмотря на
величайшую осторожность, он всякий раз снова его неожиданно терял. Он
добывал золото в Австралии, искал алмазы в Африке и был правительственным
стрелком в Восточной Индии. Когда он завел в свое время в Калифорнии ферму,
ее погубила засуха; тогда он стал торговать с дикими племенами, населяющими
Центральную Бразилию, но однажды плот его разбился на реке Амазонке, сам он,
безоружный и почти нагой, в течение нескольких недель блуждал по лесам,
питаясь дикими плодами и поминутно подвергаясь опасности быть растерзанным
хищными зверями. Он открыл кузницу в Арканзасе, но она сгорела во время
пожара, истребившего весь город. Затем в Скалистых горах он попал в руки
индейцев и только чудом был спасен канадскими стрелками. Тогда он поступил
матросом на корабль, делавший рейсы между Багия и Бордо, а потом гарпунщиком
на китобойное судно: оба судна потерпели крушение. Была у него фабрика сигар
в Гаване, но его обокрал компаньон как раз тогда, когда он заболел вомито*.
И вот он в Аспинвале - здесь, казалось, должны были кончиться его невзгоды.
Да и что может грозить ему на этом скалистом островке? Ни вода, ни огонь, ни
люди. Впрочем, люди причинили ему не много зла. Ему чаще случалось встречать
хороших людей, чем дурных. Зато, как ему казалось, его преследовали все
четыре стихии. Люди, знавшие его, говорили, что ему просто не везет, и этим
всё объясняли. Сам он в конце концов стал маньяком. Он верил, что какая-то
могущественная и мстительная сила преследует его всюду - на суше и на море.
Но он не любил об этом говорить и лишь изредка, когда его спрашивали, какая
же это сила, с таинственным видом указывал на Полярную звезду, отвечая, что
это исходит оттуда...
______________
* Желтая лихорадка.
Действительно, неудачи преследовали его с таким непонятным упорством,
что легко могли сломить волю того, кто их испытывал. К счастью, у него было
терпение индейца и могучая, спокойная сила сопротивления, присущая лишь
честным, мужественным сердцам. В свое время в Венгрии Скавинский был весь
исколот штыками, но, несмотря на полнейшую невозможность сопротивляться, не
хотел сдаться. Точно так же не поддавался он в несчастье. Лез в гору упорно,
как мур
...Поділитися у соцмережах
