Жанр: Классика
Рассказы и повести
...дился, а сердился он не на шутку. Но
удивительнее всего было то, что Миколай, который обычно в таких случаях не
лез за словом в карман, на этот раз молчал, как убитый. Видно, обозлился
старик. Напрасно пытались расспрашивать его другие, что да как это
случилось. Он только огрызался и никому не сказал ни слова.
Однако потрепали его основательно. Наутро он расхворался так, что
пришлось посылать за доктором. В конце концов доктор выяснил, как было дело.
За неделю до этого отец задал взбучку приказчику, и тот на другой же день
сбежал. Отправился он к некоему пану Цоллю, немцу, злейшему врагу моего
отца, и поступил к нему в услужение. На ярмарке оказался и пан Цолль вместе
с бывшим нашим приказчиком и несколькими батраками, которые пригнали на
продажу откормленных на убой волов. Пан Цолль первый заметил Миколая,
подошел к его телеге и принялся поносить моего отца. За это Миколай обозвал
его отступником, а когда пан Цолль прибавил еще какое-то оскорбление по
адресу отца, Миколай отплатил за него кнутом. Тогда на него набросились
приказчик и батраки Цолля и избили до крови.
Отец мой, услышав этот рассказ, едва не заплакал. Он не мог себе
простить, что распек Миколая, который сознательно умолчал об этой истории.
Когда он выздоровел, отец пошел его пожурить. Старик вначале ни в чем не
хотел признаваться и, по своему обыкновению, ворчал, но потом
расчувствовался и пустил слезу, так же как и отец. После этого отец вызвал
Цолля на дуэль, которую немец надолго запомнил.
А между тем если бы не доктор, самоотверженный поступок Миколая так бы
и остался никому не известным. Тем не менее этого доктора Миколай долгое
время ненавидел. А произошло это так: у меня была прелестная молодая
тетушка, сестра отца, которая жила у нас. Я очень ее любил, потому что добра
она была так же, как хороша собой, и меня ничуть не удивляло, что любили ее
все, в том числе и доктор, человек молодой, умный и весьма уважаемый во всей
округе. Вначале Миколай благоволил к доктору, даже называл его молодцом и
говорил, что тот ловко сидит на коне; но когда доктор стал бывать у нас с
явными намерениями относительно тети Марыни, чувства Миколая к нему
изменились до неузнаваемости. Он стал обходиться с ним вежливо, но холодно,
как с совершенно посторонним человеком. Прежде, бывало, он нередко ворчал и
на него. Когда иной раз он поздно засиживался у нас, Миколай, кутая его в
дорогу, бубнил: "И что это по ночам шататься? Никуда не годится, да и где
это видано!" Теперь он перестал ворчать, зато молчал, как истукан. Милейший
доктор скоро понял причину этой перемены и хотя по-прежнему добродушно
улыбался старику, в душе ему, наверно, было неприятно.
Однако тетя Марыня не разделяла вкусов Миколая и, к счастью молодого
эскулапа, питала к нему прямо противоположные чувства; и вот, в один
прекрасный вечер, когда луна освещала гостиную как-то особенно красиво,
когда с садовых клумб вливалось в открытые окна благоухание жасмина, а тетя
Марыня пела за роялем: "Io questa notte sogno", доктор Стась приблизился к
ней и спросил дрожащим голосом, знает ли она, что он жить без нее не может.
Тетя, разумеется, выразила сомнение по этому поводу, после чего начались
взаимные излияния и клятвы с обращением к луне, призывавшейся в свидетели, и
так далее, все в таком же роде, как это обычно бывает в подобных случаях.
К несчастью, как раз в эту минуту вошел Миколай звать их к чаю Увидев,
что происходит, он бегом бросился к отцу, но тот ушел осматривать дворовые
постройки, и, не застав его дома, старик отправился к моей матери, которая,
мягко улыбаясь, попросила его не вмешиваться.
Сконфуженный Миколай замолчал, но весь вечер терзался, а когда отец
перед сном зашел в контору написать еще какие-то письма, старик последовал
за ним и, встав в дверях, принялся многозначительно покашливать и шаркать
ногами.
- Чего тебе, Миколай? - спросил отец.
- Да вот я, того... Как же это называется? Да вот я хотел спросить,
верно ли, что наша паненка, того... женится, то-бишь выходит замуж?
- Верно. А что?
- А то, что не может быть, чтобы паненка вышла за этого... пана
цирюльника.
- Что еще за цирюльник? Да ты ошалел, Миколай. И надо же тебе всюду
совать свой нос!
- Да разве паненка не наша паненка? Разве не дочь она пану полковнику?
Пан полковник никогда бы этого не позволил. Что же, наша паненка не стоит
помещика и самого знатного пана? А доктор - это, с позволения сказать, что?
Люди паненку засмеют.
- Доктор - умный человек.
- Умный, неумный, - это как сказать. Мало я, что ли, докторов
навидался? Слонялись они у нас по лагерю да Б штабе вертелись, а чуть что,
как бой, так их и нет. Сколько раз пан полковник их ланцетниками обзывал.
Покуда человек здоров, доктор небось его не тронет, а как свалится
полумертвый, он уж тут как тут и лезет к нему с ланцетом. Это не хитрость -
резать того, кто и защитить себя не может, потому что у него и руки ничего
не держат. А ты попробуй-ка его порежь, когда он здоров и держит винтовку.
Подумаешь! Важное дело - ножом кости ковырять! На черта это сдалось! А пан
полковник - тот бы из гроба встал, кабы узнал про это. Какой уж он солдат -
доктор-то! И такой же он помещик! Да быть того не может! Не пойдет за него
паненка. Нет этого в завещании. Да и куда ему нашей паненки добиваться.
К великому горю Миколая, доктор не только добивался паненки, но и
добился. Полгода спустя справили свадьбу, и дочь пана полковника, невзирая
на потоки слез, которые проливали все родные и домочадцы вообще, а Миколай в
особенности, уехала с доктором делить его судьбу.
Миколай на нее не обижался, да и не мог долго питать к ней обиду:
слишком он ее любил, но доктора старик не хотел простить. Даже никогда не
упоминал его имени и вообще старался не говорить о нем. Кстати сказать, тетя
Марыня была очень счастлива с доктором Станиславом. Через год бог дал им
прекрасного мальчишку, еще через год - девочку, а потом так уж и пошло по
очереди, как по расписанию. Миколай любил этих детей, как родных, носил их
на руках, нянчил, целовал, но что в сердце его таилась еще какая-то горечь
из-за мезальянса тети Марыни - это я неоднократно замечал. Помню, однажды в
рождественский сочельник сели мы за стол разговляться, как вдруг издали по
обледенелой дороге послышалось громыхание экипажа. Мы всегда ждали множество
родных, поэтому отец сказал:
- Посмотри-ка, Миколай, кто там едет.
Миколай вышел и через минуту вернулся с сияющим лицом.
- Паненка едет! - крикнул он издали.
- Кто такой? - спросил мой родитель, хотя уже понимал, о ком идет речь.
- Паненка!
- Какая паненка?
- Наша паненка, - ответил старик.
Надо было видеть эту паненку, когда она вошла в комнату с тремя детьми.
Хороша паненка! Тем не менее старик умышленно никогда ее иначе не называл.
Но в конце концов прошла и его неприязнь к доктору Стасю. Тяжело
заболела тифом его Ганя. Горестны были и для меня эти дни, потому что Ганя,
моя ровесница, была единственной подругой моих игр и я любил ее почти как
сестру. Так вот доктор Стась три дня не покидал ее комнату. Старик, любивший
Ганю всеми силами души, во время ее болезни ходил, как отравленный, не ел и
не спал, и, хотя к постели больной, кроме моей матери, не разрешалось никому
приближаться, он неотлучно сидел у дверей ее комнаты, предаваясь жестокому,
неумолимому горю, от которого разрывалась его грудь. Душа его была закалена
трудами и лишениями, равно как и ударами судьбы, однако она едва не
сломилась под бременем отчаяния у одра единственного его дитяти. А когда,
наконец, после многих дней смертельной опасности доктор Стась, тихо отворив
дверь из спальни больной, вышел в соседнюю комнату, где ждали его приговора,
и, сияя от счастья, прошептал лишь одно словечко: "спасена", старик не
выдержал, заревел в голос и повалился ему в ноги, бормоча сквозь рыдания:
"Благодетель мой, благодетель!"
Ганя действительно вскоре после этого выздоровела, а доктор Стась,
разумеется, стал любимцем старика.
- Молодец, - твердил он, поглаживая длинные, как у сома, усы, -
молодец! И на коне хорошо сидит, и, кабы не он, моя Ганя... Тьфу, не
сглазить бы! Не хочу и вспоминать.
Но не прошло и года после этого события, как старик сам стал
недомогать. Его прямой сильный стан согнулся. Он одряхлел, перестал брюзжать
и привирать. Наконец, лет в девяносто Миколай совсем впал в детство. Он уже
не работал, а только мастерил силки для птиц и развел их в своей горенке
великое множество, особенно синичек. За несколько дней до смерти он уже
никого не узнавал; но перед самой кончиной догорающая лампада его сознания
еще раз ярко вспыхнула. Помню, родители мои, ради здоровья матери, жили в ту
пору за границей. Однажды вечером я сидел у камина с меньшим моим братом
Казиком и ксендзом, который тоже заметно стал сдавать. Студеный ветер,
взметая столбы снега, ударял в стекла; ксендз Людвик молился, я с помощью
Казика собирал оружие к завтрашней охоте по свежему следу. Вдруг нам дали
знать, что старый Миколай отходит. Ксендз Людвик поспешил в домовую часовню
за святыми дарами, а я во весь дух побежал к старику. Он лежал в постели
очень бледный, даже желтый и едва ли не начал уже коченеть, но был спокоен и
в полной памяти.
Прекрасна была эта облысевшая голова, украшенная двумя шрамами, -
голова старого солдата и честного человека. Пламя погребальной свечи озаряло
мертвенным светом стены горенки. По углам жалобно попискивали синички. Одной
рукой старик прижимал к груди распятие, другую держала, покрывая ее
поцелуями, бледненькая, как цветок лилии, Ганя. Вошел ксендз Людвик, и
началась исповедь; потом умирающий пожелал видеть меня.
- Нет моего пана и дорогой пани, - прошептал он, - тяжко мне без них
умирать. Но вы здесь, панич мой золотой, господин мой... не оставьте эту
сиротку... Господь наградит вас. Не сердитесь на меня... Если я в чем
виноват... простите... Нередко я вам докучал, но всегда был предан...
Вдруг, снова очнувшись, он воскликнул громко и поспешно, как будто ему
уже не хватало дыхания:
- Панич!.. Господин мой!.. Сиротка!.. Господи, в руки... твои...
- Предаю душу этого храброго солдата, верного слуги и праведного
человека, - торжественно докончил ксендз Людвик.
Старец умер.
Мы преклонили колени, и ксендз стал читать вслух молитвы по усопшим.
С того дня прошло много лет. На могиле верного слуги буйно разросся
кладбищенский вереск. Настало грустное время. Буря разрушила священный и
тихий очаг в моей деревушке. Ныне ксендз Людвик уже в могиле, тетя Марыня -
в могиле; я пером добываю горький хлеб насущный, а Ганя...
Эх! Слезы застилают глаза!
1875
Генрик Сенкевич
Янко-музыкант*
---------------------------------------------------------------------
Книга: Г.Сенкевич. Повести и рассказы
Перевод с польского В.Г.Короленко
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1957
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 2 декабря 2001
---------------------------------------------------------------------
______________
* Рассказ "Янко-музыкант" публикуется в переводе В.Г.Короленко, недавно
обнаруженном в архиве писателя литературоведом А.Храбровицким.
Родилось это на свет слабое такое да тщедушное. Кумушки, собравшиеся
участливой кучкой у скамьи, на которой лежала родильница, покачивали
головами над этой матерью и над этим ребенком. Шиманиха, жена кузнеца, самая
разумная из них, обратилась к больной с словом утешения.
- Давайте, - говорит, - я над вами громницу* зажгу. Вы уж, - говорит, -
не жилица на свете, вам уж на тот свет собираться, да его преподобие
позвать, чтобы грехи вам разрешил.
______________
* Восковая свеча, получаемая накануне пасхи у всенощной; ее держат за
образами в переднем углу и приписывают [ей] силу талисмана во время грозы.
Ее же зажигают у одра умирающего. (Прим В.Г.Короленко).
- Ба! - другая говорит. - А мальчишку-то сейчас крестить надо; он и
ксендза не дождется, и то хорошо, коли "стригой"* не останется.
______________
* Стрига - душа ребенка, умершего до крещения. (Прим. В.Г.Короленко).
Говоря таким образом, зажгла громницу, а затем, взяв на руки ребенка,
прыснула на него водой, так что бедняга стал жмуриться, да и говорит при
этом:
- Крещу тебя во имя отца и сына и духа святого и даю тебе имя Ян*, а
теперь душенька христианская, ступай, откуда пришла. Аминь!
______________
* Ян - Иван. (Прим. В.Г.Короленко).
Но христианская душа, очевидно, не имела ни малейшего желания "идти,
откуда пришла", и вообще не желала оставлять крохотного тела, а начала
брыкаться худенькими ножками этого тела и плакать, да тихо таково да
жалостно, что кумушки говорили промеж себя: "Котенок не котенок - кто его
знает, что уж это такое!"
Послали за ксендзом. Приехал, сделал свое дело, уехал; больной стало
лучше. Через неделю вышла баба на работу. Малый еле тянет, а все-таки тянет,
да на четвертый год "укуковала" кукушка хворость, он и поправился, да
кое-как через пень-колоду перевалил за десятый годок.
Худой был всегда да загорелый, щеки впалые, а брюхо раздутое. Волосенки
белые-белые, точно вот лен, спадали все на лоб, закрывая большие глаза
навыкате, всегда широко раскрытые, точно глядевшие в какую-то неведомую
необъятную даль. Зимой сидел малый за печкой, тихо всхлипывая от холода, а
порой так и с голодухи, когда матушке нечего было положить ни в горшок, ни в
печку. Летом ходил в рубашонке, опоясанной кромкой, и в соломенном
обдерганном "капылюхе"*, из-под которого поглядывал точно птица, задирая
головенку кверху. Мать, бедная "коморница"**, жившая изо дня в день точно
ласточка под чужой крышей, может, и любила там малыша как-нибудь по-своему,
да и била же часто и тала обыкновенно "подмененышем". Восьми лет ходил малый
за стадом в качестве подпаска или порой, когда дома есть было нечего, в бору
собирал грибы. Как уж его там волки не съели, - божья милость, видно!
______________
* Шляпа с широкими полями. (Прим. В.Г.Короленко).
** Коморник - имеет в польском языке несколько значений, между прочим -
межевщик, землемер. Здесь это слово значит: нанимательница квартиры в чужом
доме. (Прим. В.Г.Короленко).
Очень уж был он нерасторопен и, как обыкновенно деревенские ребята при
разговоре с чужими, он пихал в рот указательный палец. Не ожидали люди,
чтобы малыш "дошел", и еще менее, чтобы мать дождалась от сынка поддержки,
потому что и в работе он ничего не стоил. И в кого только он удался -
неизвестно, на одно лишь был очень падок, именно на игру. Повсюду ему
слышались какие-то звуки, и как от земли немного поднялся, повырос, ни о чем
более и не думал. Пойдет это в бор за коровой или с "двояками"* по ягоды
соберется, ничего не наберет, с пустыми руками вернется, да и говорит,
шепелявя:
______________
* Два горшка, соединенные ушком. (Прим. В.Г.Короленко).
- Матуля, так штой-то в бору "игрляет". Ой, ой!
А мать ему:
- Сыграю я тебе, погоди!
Да и бывало: игрывала по нем большой кухонной ложкой. Малыш визжал,
обещал: "Не буду, не буду!", а сам все думал: "Играло штой-то в бору,
играло!" Вечерами он жадно ловил разноголосицу неугомонившейся еще к ночи
деревни, и уж, верно, ему чудилось, что вся деревня звучит каким-то
концертом. Даже на работе, раскидывая Б поле навоз, он слушал с интересом,
как ветер играл между зубьями вил.
Увидел этак однажды "карбовый"*, как он стоял недвижно, с вставшими по
ветру волосами, жадно слушая музыку ветра и вил, - увидел, снял это с себя
крепкий ремень да и вывел мальчика из приятного созерцания знатною
встрепкой. Да куда уж тут! Так его люди и прозвали: "Музыкант Янко!"...
Весной он бегал из дому к ручью делать свирели из ивовой коры, а по вечерам,
когда лягушки в прудах затягивали свой тысячеголосый торжественный хор,
когда в траве отзывался дергач, большие жуки гудели, обивая блестящие
росинки, и петухи, рассевшись на изгородях, выкрикивали в разных местах по
деревне, - "Музыкант Янко" не мог сомкнуть глаз, и уж бог один знает, какую
только музыку мог он слышать и в этой нескладице... В костел мать его и
водить перестала, а то, бывало, как загудит орган или запоют на хорах
сладким голосом божественную песню, у ребенка глаза застилает туманом, и
глядит он кругом таково странно, точно вот с того света.
______________
* Надсмотрщик. (Прим. В.Г.Короленко).
Сторож, ходивший по деревне ночным дозором и, чтобы отогнать сон,
считавший на небе звезды или тихо беседовавший с собаками, много раз
примечал белую рубашонку Музыканта, который тихо подкрадывался по
направлению к корчме. Однако мальчик не входил, конечно, в корчму, - он
подползал только к стенке и там, прикорнув и затаив дыхание, слушал. Внутри
гремел веселый "обертас"*, порой парубок выкрикивал "У-га!", и раздавалось
притопывание каблуков, то опять звонкие девичьи голоски выносились: "Что
же!" Скрипки напевали тихо и нежно: "Будем ести, будем пити, будем душу
веселити", а контрабас грубым голосом вторил с надлежащей важностью: "Как
бог даст! Как бог даст!" Снопы яркого света брызгали из окон в темноту
летней ночи, и каждый брус в корчме, казалось, вздрагивал, колебался и
пел... А музыкант Янко только слушал и слушал!..
______________
* Танец. (Прим. В.Г.Короленко).
И чего только не отдал бы Янко за эти скрипки, выводившие тонкими
нежными голосками: "Будем ести, будем пити, будем душу веселити", за эти
звенящие певучие дощечки. Ба! да откуда возьмешь их и где только их делают?!
Эх, дали бы ему раз, хоть один только разочек взять что-либо подобное в
руки. Где уж!.. Он мог только слушать, и он слушал, слушал до тех пор, пока
из ночной темноты не раздавался голос ночного стражника:
- А не пойдешь ты домой, полуночник!
Тогда уж он мелькал в темноте своими босыми пятками, а за ним вдогонку
неслись голоса скрипок: "Будем ести, будем пити, будем душу веселити", и
исполненный важности контрабас добавлял свое: "Как бог дал, как бог дал, как
бог дал!"
Большой праздник выпадал на долю Янка, когда ему удавалось послушать
любимые скрипки - на свадьбе или после жнитва. После таких праздников он
забивался за печку и целые дни просиживал молча, посматривая из темноты
сверкающими, как у котенка, глазами. Кой-как снарядил он и себе скрипочку из
теса и конских волос, но она не умела играть так прекрасно, как те, что
подвизались в корчме; она звенела тихо, таково тихо, точно вот мошка мелкая
или комары. Однако он играл на этой скрипке от утра и до ночи, хоть за это
столько ему пинков доставалось, что наконец он стал похож на незрелое
избитое яблоко. Да уж такая была натура: малыш худел все больше и больше,
только живот все выпячивался, да белые волосы становились все гуще, да
глазенки раскрывались все шире, да все чаще дрожали в них светлые детские
слезки. А щеки и грудь западали все глубже и глубже...
Он нисколько не походил на других детей, скорее напоминал он свою же
скрипку из жалкого теса, издававшую тихие, еле звенящие звуки. Притом каждый
год к весне он начинал помаленьку обмирать от голода, так как в это время
ему приходилось питаться сырой морковью да еще мечтами об обладании
настоящею, всамделишною скрипкой.
Не к добру привели беднягу эти мечты!
На барском дворе у лакея была скрипка, и он пиликал на ней в час серых
сумерек, желая этим прельстить горничную панны. Янко подползал временами
промеж густого лопушника к самым дверям лакейской, чтобы поближе
присмотреться к инструменту. А скрипка висела на стене, прямо против дверей,
и у бедняги вся душа сосредоточивалась в глазах, устремленных к этой
недоступной святыне, к которой он недостоин прикоснуться; это был предмет
его жгучей, страстной любви. И он пожелал ее. Раз, хоть раз один взять ее в
руки или хоть взглянуть на нее прямо и вблизи... Бедное маленькое мужичье
сердечко билось и трепетало от счастья при одной этой мысли.
Однажды ночью в лакейской не было ни души. Господа давно уже гуляли за
границей, дом стоял пустырем, а лакей коротал вечера у горничной. Янко,
притаившись в лопушнике, давно уже созерцал сквозь широко раскрытую дверь
предмет своих страстных желаний. На небе как раз стоял полный месяц, и свет
его, падая косвенно в отверстие двери, рисовал на противоположной стене
светлый, яркий, выделявшийся из темноты четырехугольник. Этот светлый
четырехугольник, сползая вдоль стены, все приближался к месту, где висела
скрипка, и, наконец, она, вся освещенная, вынырнула из мрака. Тогда она
засияла из глубины темной комнаты точно серебряным светом; все выпуклости и
изгибы сверкали так сильно, что глаза Янка не выносили этого блеска. В этом
волшебном освещении видны были совершенно ясно: изящный перехват, струны,
перегиб ручки. Шпеньки белели и искрились подобно светящимся червячкам, и
тут же серебряной нитью свесился тонкий смычок...
Ах, все было так прекрасно, так волшебно прекрасно! И взор Янка
светился все разгоравшейся страстью. Сидя на корточках меж листьями лопуха,
с локтями, упертыми в худые колени, с открытым ртом, он все смотрел и
смотрел. Страх удерживал его на месте, непонятное непобедимое желание
толкало вперед. Колдовство, что ли, какое?!. Скрипка, вся сверкающая, ясная,
казалось, выплывала из мрака вперед, приближалась к ребенку... то опять
очертания темнели, она точно удалялась, чтобы приблизиться опять и опять.
Чудеса, видимое колдовство! Между тем подул ветер, деревья тихо прошумели,
залопотали широкие листья лопушника, и Янку послышалось так явственно:
- Ступай, Янко! Там нет никого... Ступай же, Янко!..
Ночь была тихая, светлая. В барском саду над прудом соловей стал
запевать да пощелкивать: "Поди возьми!". Добрая птица лелек* закружилась
бесшумно над его головой: "Нет, нет! Янко!" Но лелек улетел, а соловей
остался, и лопушник, качаясь, все бормотал про себя: "Нет никого, нет
никого!" Скрипка опять выступила вперед, засияла...
______________
* Лелек - козодой.
Маленькая сгорбленная фигурка двинулась осторожно вперед, а между тем
соловей тихо-тихо пощелкивал: "Поди, иди, возьми!"
Белая рубашонка, не закрытая темными листьями, мреет невдалеке от
растворенной двери; усиленное дыхание больной детской груди слышится уже на
пороге. Еще мгновение, и за порогом виднеется одна только босая детская
ножка. Напрасно, ты, лелек, добрая птица, пролетаешь еще раз, крича: "Нет,
Янко, нет!" Янко ступил уже в комнату.
Тут лягушки грянули разом в соседнем пруду из-под темных ветвей
барского сада. Соловей замолк, лопух не шелохнет, стих ветер... Между тем
Янко полз далее и далее, но вдруг его объял ужас. Среди лопухов он
чувствовал себя дома, точно зверенок в родимых кустах, теперь он напоминал
зверенка в ловушке. Его движения стали порывисты, дыхание короткое, со
свистом, к тому же он очутился во тьме. Тихая летняя зарница, промчавшись по
небу от востока и до заката, еще раз осветила комнату и в ней Янко на
четвереньках перед скрипкой, с головой, приподнятой кверху. Но зарница
потухла, туча закрыла луну, и уже ничего не было ни видно, ни слышно...
Только через минуту из темноты вырвался тихий и жалобный звук, точно
кто неосторожно коснулся натянутой струны, и вдруг...
Грубый заспанный голос, по-видимому из темного угла комнаты, окликнул
сердито:
- Кто тут?
Янко притаил дыхание, но грубый голос окликнул вторично:
- Кто тут?
Черкнули по стене спичкой, стало светло, а затем... Ах, боже!
Послышались ругань, удары, детский плач, крики: "О! ради бога!", собачий
лай. В окнах забегали огоньки, в усадьбе поднялся шум, суетня...
На следующий день Янко стоял уже перед судом у вуйта*.
______________
* Вуйт (или войт) - начальник сельской администрации.
Неужто хотят судить малого в качестве вора?.. Вероятно. Посмотрели на
него вуйт и судьи, как он стоял перед ними с пальцем во рту, с широко
раскрытыми испуганными глазами, маленький, худой, запачканный, избитый, не
зная даже, где он, что нужно от него этим людям. Как тут судить этакое
создание, которому всего десять лет, которое еле держится на своих слабых
ножках. В тюрьму его, что ли?.. Где уж! Надо же притом иметь и немного
жалости к детям. Пусть его попросту возьмет сторож, да пусть постегает
маленько розгой, чтобы другой раз не повадно было, и все тут.
- Ну, конечно!
Позвали Стаха, что был сторожем.
- Возьми-ка его да постегай для памяти.
Стах мотнул глуповатой головой, головой зверя, захватил Янка под мышку,
точно котенка, и понес его на гумно. Дитя будто не понимало, что с ним
происходит, или уж очень было запугано, оно не издало ни одного звука, лишь
смотрело из рук, как смотрит пойманная птица. Почем ему знать, что это с ним
хотят делать. Только когда Стах на гумне сгреб его своими лапами, растянул
на земле, поднял рубашонку и вытянул прутом со всего плеча, тогда только
Янко вскрикнул:
- Матуля! - И как его сторож розгой ударит, он свое: "Матуля, матуля!",
но все тише, слабее и, наконец, удары раздавались по-прежнему и уже не
сопровождались детскими криками. Янко замолк.
Бедная,
...Поділитися у соцмережах
