Жанр: Классика
Рассказы и повести
... конюхов в блестящих ботфортах и
выстраиваются двумя шеренгами от выхода из конюшен на арену. Сквозь их ряды
на арену вылетает разгоряченный конь без седла и узды, а на нем - легким
облаком из муслина, лент и тюля - танцовщица Лина. Начинается бешеная скачка
под звуки музыки. Лина так прекрасна, что обеспокоенная ее видом молоденькая
дочь пивовара с Опунция-гассе, Матильда, склоняясь к уху молодого Флосса с
этой же улицы, тихонько спрашивает его, любит ли он еще ее. Между тем конь
скачет, дыша как локомотив, щелкают бичи, несколько выбежавших на арену
вслед за танцовщицей клоунов визжат и отпускают друг другу пощечины,
сверкающей молнией мелькает танцовщица. Гремят аплодисменты. Что за
великолепное представление! Но первый номер быстро кончается. Наступает
второй. Слово "сахем! сахем передается из уст в уста. Никто уже не обращает
внимания на клоунов, продолжающих награждать друг друга пощечинами. В это
время конюхи вносят деревянные козлы свыше десяти футов высотой и ставят их
по обеим сторонам арены. Оркестр перестает играть "Янки-Дудль", раздается
мрачная ария командора из "Дон-Жуана". Между козлами натягивают проволоку.
Внезапно со стороны входа взлетает сноп красных бенгальских огней и заливает
арену кровавым светом. Сейчас в его сиянии появится грозный сахем, последний
из племени Черных Змей. Но что это? Выходит не сахем, но сам директор
труппы, достопочтенный мистер Дин. С низким поклоном обращается он к публике
и просит "великодушных и уважаемых джентльменов, а также прекрасных и не
менее уважаемых леди вести себя с чрезвычайным спокойствием, не аплодировать
и сохранять полную тишину, "так как вождь находится сегодня в крайне
раздраженном состоянии и более обыкновенного дик и злобен". Эти слова
производят немалое впечатление, и - странное дело! - те же самые почтенные
граждане Антилопы, которые пятнадцать лет тому назад вырезали население
Чиаватты, испытывают теперь чрезвычайно неприятное чувство. Минуту назад,
когда прекрасная Лина исполняла свои трюки на коне, они радовались, что
сидят близко, почти возле самого барьера, откуда все так прекрасно видно, а
теперь они посматривают с явной тоской на верхние ряды и в противовес всем
законам физики находят, что внизу куда более душно, чем наверху.
______________
* Холодной воды! Холодного пива! (нем.).
Но неужели этот сахем еще что-нибудь помнит? Ведь он с малых лет
воспитывался в труппе достопочтенного мистера Дина, состоящей
преимущественно из немцев. Возможно ли, чтобы из его памяти еще не
изгладились впечатления раннего детства? Это казалось неправдоподобным.
Окружение и пятнадцать лет работы в цирке, исполнение разных трюков ради
аплодисментов публики должны были сделать свое дело.
Чиаватта! Чиаватта! Ведь вот они, немцы, тоже на чужой земле, вдали от
родины, но не думают о ней больше, чем им позволяет это бизнес. Прежде всего
нужно есть и пить. Об этой истине должен хорошо помнить каждый обыватель и
последний вождь из племени Черных Змей.
Эти размышления неожиданно прерывает какой-то дикий свист со стороны
конюшен - и на арене появляется с трепетом ожидаемый сахем. По толпе
пробегает взволнованный шепот: "Это он! Это он!" - и наступает тишина.
Только шипит бенгальский огонь, все время горящий у входа. Все взгляды
устремлены на вождя, который должен выступить сейчас на могиле своего
племени. Индеец действительно заслуживает внимания. Он выглядит
по-королевски величественно. Плащ из белых горностаев - атрибут вождя -
покрывает его высокую и столь дикую фигуру, что он напоминает плохо
прирученного ягуара. В его как бы вылитом из меди лице есть что-то орлиное,
на нем светятся холодным блеском поистине глаза индейца: спокойные и как
будто равнодушные, но в то же время зловещие. Он всматривается в публику,
словно выискивая себе жертву; в довершение ко всему он вооружен до зубов. На
голове его развеваются перья, у пояса висят томагавк и нож для
скальпирования, и только в руке вместо лука он держит длинный шест, который
служит ему для сохранения равновесия. Остановившись на середине арены, он
неожиданно издает военный клич. Herr Gott!* - ведь это же клич Черных Змей!
Кто уничтожил Чиаватту, тот хорошо запомнил это страшное завывание. Но -
поразительная вещь! - у тех, которые пятнадцать лет тому назад не испугались
тысячи таких воинов, сейчас выступил холодный пот при виде одного. Но вот
директор, приблизившись к сахему, начинает что-то говорить, как бы желая
умиротворить и успокоить его. Дикий зверь почувствовал узду - уговоры
подействовали, и через минуту сахем уже раскачивался на проволоке. Устремив
взгляд на люстру, он продвигается вперед. Проволока сильно прогибается под
ним, иногда ее совсем не видно, и тогда кажется, что индеец повис в воздухе.
Он идет точно в гору, делает шаг вперед, отступает и снова идет вперед,
удерживая равновесие. Его раскинутые руки, покрытые плащом, похожи на
исполинские крылья. Вот он зашатался... падает! Нет! Вихрем срывается
короткое, отрывистое "браво!" и умолкает. Лицо вождя делается все более
грозным. В его глазах, устремленных на люстру, загорается зловещий огонь.
Все встревожены, ко никто не нарушает тишины. Тем временем сахем
приближается к другому концу проволоки, останавливается - и неожиданно из
его груди вырывается песнь войны.
______________
* Господи боже! (нем.).
Как странно! Вождь поет по-немецки. Но это вполне понятно. Очевидно, он
забыл язык своего племени. Впрочем, никто не обращает на это внимания. Все
слушают песню, которая растет и крепнет. Это не то пение, не то какой-то
безгранично тоскливый вой, дикий и хриплый, полный зловещих нот.
Он пел: "Каждый год после великих дождей пятьсот воинов выходили из
Чиаватты на тропу войны или на великий весенний лов. Когда они возвращались
с войны, их украшали скальпы, когда возвращались с охоты, то привозили мясо
и шкуры буйволов, а жены радостно встречали их и танцевали в честь Великого
Духа.
Чиаватта была счастлива! Женщины хозяйничали в вигвамах, дети,
подрастая, превращались в красивых девушек и храбрых воинов. Воины умирали
на поле славы и отправлялись охотиться вместе с духами своих предков в
серебряные горы. Их топоры никогда не обагрялись кровью женщин и детей, ибо
воины Чиаватты были благородными мужами. Чиаватта была могущественна. Но
пришли из-за далеких морей бледнолицые и бросили огонь на Чиаватту. Не в бою
победили Черных Змей бледнолицые воины, но прокрались ночью, как шакалы, и
обагрили ножи свои кровью спящих воинов, женщин и детей...
И вот нет Чиаватты, а на ее месте бледнолицые построили свои каменные
вигвамы. Погибшее племя и сожженная Чиаватта взывают к мести".
Голос вождя становится все более хриплым. Раскачиваясь на проволоке, он
кажется теперь каким-то зловещим вестником мести, парящим высоко над
человеческой толпой. Даже директор выражает явное беспокойство В цирке
воцарилась гробовая тишина.
Вождь продолжает дальше: "От целого племени осталось только одно дитя.
Было оно маленьким и слабым, но поклялось Духу Земли, что отомстит, что
увидит трупы бледнолицых мужчин, женщин и детей, увидит пожар, кровь!"
Последние слова перешли уже в бешеный рев. По цирку, подобно внезапным
порывам вихря, пронесся шум. В головах замелькали, оставшись без ответа,
тысячи вопросов. Что предпримет сейчас этот взбесившийся тигр? Чем он
угрожает? Хочет отомстить? Он? Один? Остаться или бежать? Или, может быть,
защищаться? Но как?
- Was ist das? Was ist das?* - раздались испуганные женские голоса.
______________
* Что это, что это? (нем.).
Вдруг нечеловеческий вопль вырвался из груди вождя, он закачался еще
сильнее, вскочил на деревянные козлы, стоящие под люстрой, и поднял шест.
Страшная мысль молнией пронеслась в головах: он разобьет люстру и зальет
цирк потоками горящего керосина. Из груди зрителей вырвался общий крик. Но
что это? С арены кричат: "Стой! Стой!" Вождя уже нет. Он соскочил и исчез в
проходе. Не сжег цирк? Куда же он девался? Но вот он выходит снова,
запыхавшийся, измученный, страшный. В руках он несет жестяную миску и,
протягивая ее зрителям, говорит умоляющим голосом: "Was gefaillihg fur den
letzten der Schwarzen Schlangen!"* У зрителей отлегло от сердца. Значит, все
это следовало по программе? Значит, это всего-навсего уловка директора,
рассчитанная на больший эффект? Сыплются доллары и другие монеты. Как же
отказать последнему из племени Черных Змей - в Антилопе, на пепелище прежней
Чиаватты. У людей есть сердце...
______________
* Подайте, что можете, последнему из Черных Змей! (нем.).
После окончания представления сахем пил пиво и ел клецки в пивной "Под
золотым солнцем". Видно, влияние среды сыграло свою роль. Он пользовался в
Антилопе огромной популярностью, в особенности у женщин. Сплетничали даже...
1883
Генрик Сенкевич
Старый слуга
---------------------------------------------------------------------
Книга: Г.Сенкевич. Повести и рассказы
Перевод с польского Е.Рифтиной
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1957
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 2 декабря 2001
---------------------------------------------------------------------
Наряду со старыми управителями, приказчиками и лесниками с лица земли
почти совсем исчез и вымирающий тип старого слуги. Помню, в годы моего
детства у родителей моих еще служил один из таких мамонтов; но недалеко то
время, когда лишь кости подобных ископаемых будут изредка находить ученые
где-нибудь на старых кладбищах, под толстым слоем забвения. Звали его
Миколай Суховольский, и был он шляхтичем из шляхетского поселка Сухая Воля,
о котором часто упоминал в своих рассказах. К отцу моему Миколай перешел по
наследству от его блаженной памяти родителя, при котором был ординарцем во
времена наполеоновских войн. Когда Миколай поступил в услужение к моему
деду, он и сам в точности не помнил и на вопрос этот отвечал, понюхивая
табак:
- В ту пору и я еще был желторотым, да и у пана полковника, упокой
господи душу его, еще молоко на губах не обсохло.
В доме моих родителей он исполнял самые разнообразные обязанности: был
и официантом и лакеем; летом в роли приказчика присматривал за жатвой, в
зимнюю пору - за молотьбой; у него хранились ключи от винного погреба, от
чуланов и кладовой, он же заводил и часы, но прежде всего он брюзжал.
Я не помню случая, когда бы Миколай обошелся без воркотни. Ворчал он и
на отца моего и на мать; я боялся его, как огня, хотя и любил; в кухне он
затевал перебранку с поваром, молодых лакеев таскал за уши по всему дому и
никогда ничем не был доволен. Когда он бывал под хмельком, что случалось с
ним каждую неделю, все его сторонились; и не то чтобы он позволял себе
вступать в пререкания с паном или с пани, но как привяжется он к кому-либо,
так и ходит за ним целый день и все придирается и зудит.
За обедом он стоял за стулом отца, но сам не прислуживал, а только
следил за прислуживающим лакеем и с необыкновенным ожесточением отравлял ему
существование.
- Зевай, зевай по сторонам, - ворчал он, - я тебе покажу, как
оглядываться. Видали! Нет того, чтобы мигом подать, будет теперь волочить
ноги, как старая корова в походе. Ты только оглянись еще раз! Он не слышит,
что его пан зовет... Перемени пани тарелку. Чего пасть разинул? Ну что?
Видали? Нет, вы посмотрите на него!
В разговоры, ведущиеся за столом, он всегда вмешивался и всегда всему
противился. Иной раз, бывало, отец, сидя за столом, обернется к нему и
скажет:
- Миколай, после обеда вели Матеушу запрягать лошадей: мы поедем
туда-то.
А Миколай:
- Ехать надумали? Отчего же не ехать? Ого! На то и лошади. Пусть-ка
лошадки себе ноги поломают по такой дороге. Визит так визит. Господам-то
можно. Разве я запрещаю? Я не запрещаю. Отчего бы и нет! И счета могут
погодить, и молотьба может погодить. Визит-то - он больше к спеху.
- Наказание с этим Миколаем! - крикнет подчас отец, выйдя из себя.
А Миколай свое:
- Да разве я говорю, что я не дурак. Я знаю, что дурак. Управитель-то
поехал любезничать с княжеской экономкой в Неводов, а господам с визитом
нельзя ехать? Или их визит хуже княжеской экономки? Можно слуге, можно и
пану.
И уж как заладит старый брюзга одно и то же, невозможно его унять.
Мы, то есть я и меньшой брат, боялись его, как я уже упоминал, чуть ли
не больше, чем нашего гувернера, ксендза Людвика, и несомненно больше, чем
обоих родителей. С сестрами он обходился учтивее. Даже называл их
"паненками", хотя они были моложе, зато нас "тыкал" без всяких церемоний.
Для меня, однако, было в нем не" что особенно притягательное - это пистоны,
которые он всегда носил в кармане. Не раз, бывало, после уроков я робко
вхожу в буфетную, улыбаюсь как только могу любезнее и, подольстившись со
всей обходительностью, заискивающе заговариваю:
- Миколай! Добрый день, Миколай. Вы будете сегодня чистить оружие?
- Чего тебе тут надо? Вот повяжу тебе тряпку - и баста.
А затем передразнивает меня:
- Миколай! Миколай! Понадобятся пистоны, тогда Миколай хорош, а нет,
так хоть волк его заешь. Шел бы лучше учиться. От стрельбы ума не
наберешься.
- Я уже кончил уроки, - отвечаю я, едва не плача.
- Кончил уроки. Гм! Кончил. Учится, учится, а голова, как пустой ранец.
Не дам, и все тут. - Говоря это, он уже шарил по карманам. - Еще попадет ему
в глаз пистон, а отвечать будет Миколай. Кто виноват? Миколай. Кто дал
стрелять? Миколай.
Продолжая ворчать, он шел в комнату отца, вынимал пистолеты, продувал
их, уверяя еще раз сто, что все это на черта сдалось, потом зажигал свечу,
вкладывал пистон и давал мне целиться, но и тогда еще нередко нес я тяжелый
крест.
- Как он пистолет держит, - говорил Миколай, - что твой цирюльник -
клистир. Где уж тебе свечи гасить, разве что задувать заместо причетника в
костеле В ксендзы тебе идти, заупокой читать, а не быть солдатом.
Тем не менее он обучал нас своему прежнему военному ремеслу. Часто
после обеда я и мой брат учились маршировать под его команду, а вместе с
нами маршировал и ксендз Людвик, у которого это получалось очень смешно.
Несколько минут Миколай искоса поглядывал на него, а потом, хотя он
только и боялся и уважал одного ксендза, не утерпев, говорил:
- Эх, и маршируете же вы, ваше преподобие, точь-в-точь как старая
корова.
Мною, как старшим, он больше всего командовал, и мне больше всего
доставалось. Однако же, когда меня отдавали в школу, Миколай ревел так, как
будто случилось страшное несчастье. Родители рассказывали мне, что потом он
еще сильней захандрил и пилил их недели две. "Взяли да и увезли дитя, -
говорил он. - Пускай его помирает! Уу! У! А на что ему школа? Будто он не
помещик. Латынь будет учить? В Соломоны его прочат. И что это за распутство!
Уехало дитя, уехало, а ты, старик, топчись из угла в угол да ищи, чего не
терял. На черта это сдалось!"
Помню, когда я в первый раз приехал на праздники, в доме все еще спали.
Едва начинало светать; утро было зимнее, шел снег. Тишину нарушал лишь лай
собаки да скрип колодезного журавля на скотном дворе. Ставни в доме были
закрыты, только в кухне ярко горели окна, заливая розовым светом сугроб под
завалинкой. И вот я подъезжаю, грустный, расстроенный, потому что первый мой
табель был совсем неважный. Просто я еще не успел оглядеться, не привык к
школьным порядкам, к дисциплине и на первых порах растерялся. Я боялся отца,
боялся сурового молчания ксендза Людвика, который привез меня из Варшавы.
Поддержки ждать было неоткуда, и вдруг - смотрю: открывается дверь из кухни,
и старый Миколай с красным от стужи носом бредет по снегу, неся на подносе
чашки с горячими дымящимися сливками.
Увидел он меня да как крикнет: "Паничек, золотой мой, драгоценный!" -
и, поспешно ставя поднос, опрокидывает обе чашки, облапливает меня за шею и
давай обнимать и целовать. С того дня он всегда уже величал меня паничом.
Тем не менее потом он попрекал меня этими сливками добрые две недели.
"Несет человек преспокойно сливки, - говорил старик, - а он тут-то и
подъезжает. Выбрал тоже время, в самый раз..."
Отец хотел или по крайней мере сулил выдрать меня за привезенные мною
две посредственные отметки - по каллиграфии и по-немецкому; но, с одной
стороны, мои слезы и обещания исправиться, с другой - вмешательство моей
обожаемой матери и, наконец, скандалы, которые устраивал Миколай, этому
воспрепятствовали. Миколай не имел представления, что за тварь - эта
каллиграфия, но о наказании за немецкий и слышать не хотел.
- Да что он, лютер или какой шваб? - говорил он. - А пан полковник
знал, что ли, по-немецки? А вы-то сами (тут он оборачивался к моему отцу)
знаете? А? Когда мы встречали немцев под... как бишь он зовется? Под
Лейпцигом и черт весть где еще, так мы, грит, не разговаривали с ними
по-немецки, а все ж таки, грит, они-то, грит, живо показывали нам спину, и,
грит, все тут.
В старости Миколай отличался еще одним свойством. Он неохотно
рассказывал о походах, в которых некогда участвовал, но в редкие минуты,
когда на него найдет, бывало, добрый стих, он вдруг разговорится и уж тут
врет напропалую. Однако делал он это без злого умысла, - должно быть, в
старой его голове все события перемешались и выросли до фантастических
размеров. Что бы он где ни услыхал о военных похождениях времен своей
молодости, все он приписывал себе и деду моему, полковнику, и сам свято
верил в то, что рассказывал. Иной раз на гумне, надзирая за крепостными,
которые молотили хлеб, он как начнет разглагольствовать, так мужики и работу
побросают и, опершись на цепы, слушают, разиня рты, его россказни. Тут он,
бывало, спохватится - и давай орать:
- Вы чего пасти на меня уставили, точно пушки, а?
И опять: таки-так! таки-так! Какое-то время слышался лишь стук цепов,
ударяющих по соломе, но, с минуту помолчав, старик снова начинал:
- Пишет мне сын мой, что нынче произвели его в генералы у королевы
Пальмиры. Хорошо ему там, грит, жалованье, грит, большое получает, только
то, грит, что морозы стоят там страшенные...
Кстати сказать, с детьми Миколаю не повезло. Сын у него действительно
был, но большой негодяй; едва он подрос, как бог весть что натворил, затем
бежал из дому и бесследно исчез; была у него и дочь, в свое время, говорят,
чудо-девушка, но потом стала путаться со всеми служащими, какие только жили
в деревне, и, наконец, произведя на свет дочь, умерла. Дочь ее назвали
Ганей. Она была моя ровесница, прелестная, но хрупкая девочка. Помню,
нередко мы с ней играли в солдаты: Ганя была барабанщиком, а крапива - нашим
неприятелем. Добра и кротка она была, как ангел. Ей тоже выпала тяжкая доля
в жизни, но эти воспоминания сюда не относятся.
Возвращаюсь поэтому к рассказам старика. Я сам слышал его рассказ о
том, как в Мариамполе однажды взбесились у улан восемнадцать тысяч лошадей,
которые вдруг через все заставы ворвались в Варшаву. Сколько же народу они
затоптали! Что это был за судный день, покуда их переловили, легко себе
представить! В другой раз он рассказал, но уже не на гумне, а всем нам, в
доме, следующую историю:
- Хорошо ли я дрался? А что же, разве не мог я хорошо драться? Раз,
помню, была война с австрияком. Стою это я в шеренге, ну! говорю, в шеренге,
а тут подъезжает ко мне главнокомандующий противной стороны, стало быть
австрияков, и говорит: "Эй ты, Суховольский, я, грит, тебя знаю! Кабы мы,
грит, поймали тебя, враз, грит, всю бы войну и прикончили".
- А о полковнике он не упоминал? - спросил мой отец.
- А как же! Я ведь так и сказал: "Тебя, грит, с полковником".
Ксендз Людвик, потеряв терпение, заметил:
- Ну и лжешь ты, Миколай, словно особое жалованье за это получаешь.
Старик нахмурился и хотел было огрызнуться, но так как ксендза он
побаивался и уважал, то решил смолчать, однако, желая загладить свои слова,
через минуту прибавил:
- Вот то же самое говорил и капеллан ксендз Секлюцкий. Раз как ткнул
меня австрияк штыком под двадцатое, то-бишь под пятое ребро, стало мне худо.
Ну, думаю, придется помирать - и исповедуюсь в грехах своих всемогущему
господу богу перед ксендзом Секлюцким, а ксендз Секлюцкий слушает, слушает
да под конец и говорит: "Побойся, грит, ты бога, Миколай: да ты же все
солгал!" А я ему на это: "Может быть, но больше я ничего не помню".
- И вылечили тебя?
- Ну вот, вылечили, вылечили! Чего меня лечить? Я сам себя выходил.
Намешал два заряда пороху в мерочку водки да как глотнул ее на ночь, так на
другой день встал здоровехонек, что твоя рыбка.
Я бы и больше наслушался этих небылиц и больше бы их записал, если бы
ксендз Людвик - не понимаю, кстати, почему - не запретил Миколаю их
рассказывать, боясь, что они "окончательно вскружат мне голову". Бедный
ксендз Людвик, будучи ксендзом и мирным деревенским жителем, не знал,
во-первых, что у каждого юноши, которого буря выгоняет из тихого семейного
уголка на широкую арену жизни, неизбежно не раз будет кружиться голова, а
во-вторых, что кружат головы отнюдь не старые слуги и их рассказы.
Да и вообще влияние Миколая не могло быть для нас вредным, напротив:
старик сам следил за нами и за нашим поведением даже чересчур усердно и
сурово. Это был человек добросовестный в полном смысле этого слова. Со
времен солдатчины у него сохранилась одна прекрасная черта - именно эта
добросовестность и точность в выполнении приказов. Помню, одну зиму волки
стали производить у нас огромные опустошения и обнаглели настолько, что по
ночам повадились стаями забегать в деревню. Отец мой, сам страстный
зверолов, решил устроить облаву, но ему хотелось, чтобы руководил ею сосед
наш, пан Устжицкий, известный охотник на волков, и он написал ему письмо,
потом позвал Миколая и сказал:
- Арендатор едет сейчас в город, ты отправишься с ним, но по дороге
выйдешь в Устжице и отдашь пану письмо. Только смотри - непременно привези
мне ответ; без ответа не возвращайся.
Миколай взял письмо, собрался и уехал с арендатором. Вечером арендатор
вернулся - Миколая нет. Отец думал, что он, должно быть, заночевал в Устжице
и вернется завтра вместе с нашим соседом. Между тем проходит день - Миколая
нет, проходит второй - нет, третий - нет. В доме стон стоит. Отец,
испугавшись, что на старика напали волки, когда он возвращался, рассылает
людей. Ищут везде, но не находят ни следа. Отправляется нарочный в Устжицу.
В Устжице говорят, что Миколай был, но пана не застал и допытывался, где он
может находиться, потом занял у лакея четыре рубля и ушел неизвестно куда.
Мы голову ломали, стараясь понять, что все это могло означать. На следующий
день вернулись из других деревушек с сообщением, что нигде его не нашли. Мы
уже начали его оплакивать, но на шестой день, к вечеру, когда отец отдавал
распоряжения в конторе, за дверью вдруг послышались шаркание ног,
покашливание и негромкая воркотня, по которой он сразу узнал Миколая.
Действительно, то был Миколай, простуженный, исхудавший, усталый, с
ледяными сосульками на усах, сам на себя не похожий.
- Побойся ты бога, Миколай! Что ты делал столько времени?
- Что делал, что делал, - ворчит Миколай. - А что мне было делать? В
Устжице я пана не застал и поехал в Бзин. В Бзине мне сказали, что на черта
я туда тащился, потому что пан поехал в Каролювку. Поехал и я туда. В
Каролювке его уж в помине не было. Ему-то нужда, что ли, чужие углы
обживать? Что же он, не пан? Пешочком-то он не ходит. Верно я говорю. Из
Каролювки пошел я в город, потому что говорили, будто пан в уезде. А что ему
делать в уезде? Он не какой-нибудь войт. Поехал себе в губернию. Что же, мне
возвращаться было, что ли? Я и пошел в губернию и отдал ему письмо.
- Ну и дал он тебе ответ?
- Дать-то дал. Как же не дать, только все смеялся надо мной, да так,
что все зубы до единого было видно. "Пан твой, грит, звал меня охотиться в
четверг, а ты, грит, мне письмо отдаешь в воскресенье. Уже, грит, охота
кончилась". И опять засмеялся. Вот оно - письмо. Чего ему не смеяться? Будто
он...
- А что же ты ел за это время?
- Да какая беда, что не ел со вчерашнего дня? Будто я тут голодаю.
Будто мне ложку похлебки жалеют? Не ел, так сейчас поем...
С тех пор никто уже не давал Миколаю безоговорочных приказаний, и
всякий раз, когда его куда-нибудь посылали, ему говорили, что делать, на
случай если он кого-нибудь не застанет дома.
Но вот несколько месяцев спустя Миколай поехал в ближний город на
ярмарку покупать рабочих лошадей, а толк он знал в лошадях как нельзя лучше.
Вечером пришел управляющий сказать, что Миколай вернулся, лошадей купил, но
вернулся избитый и стыдится показываться на глаза. Отец тотчас пошел к нему.
- Что с тобой, Миколай?
- Подрался, - буркнул он коротко.
- Постыдился бы ты, старик. Буянить вздумал на ярмарке? Совсем потерял
рассудок. Стар ты, а глуп! Да ты знаешь ли, что другого за такой поступок я
бы выгнал вон? Постыдился бы ты! Верно, напился пьян. Тебе должно пример
показывать людям, а ты мне их портишь.
Отец мой действительно рассер
...Поділитися у соцмережах
