Жанр: Классика
Рассказы и повести
...лее возбуждаясь, пришел в экстаз. Маэстро
импровизировал. Кончик бича, рассекая воздух, уже два раза оставил на шее
атлета багровые полосы, которые вечером придется скрыть под пудрой.
Орсо молчал, по с каждым ударом он подвигался на шаг вперед, а директор
отступал назад. Так они обошли всю арену. Постепенно директор начал пятиться
с арены, совсем как укротитель из клетки, пока, наконец, не исчез у входа в
конюшню... Совсем как укротитель.
Но, когда он уходил, его взгляд упал на Дженни.
- На коня! - крикнул он. - С тобой я рассчитаюсь после.
Еще не замерли последние слова, как белая юбочка мелькнула в воздухе и
Дженни, как обезьянка, в одно мгновение вскочила на спину лошади. Директор
исчез за занавесом, а лошадь начала бегать по кругу, изредка ударяя копытами
о барьер.
- Гоп! Гоп! - тоненьким голоском покрикивала Дженни. - Гоп! Гоп!
Но это "гоп! гоп!" звучало как рыдание. Лошадь скакала все быстрее,
стуча копытами и все больше наклоняясь в стремительном беге. Стоя на седле,
с ножками, плотно прижатыми одна к другой, девочка, казалось, едва касалась
его кончиками пальцев; ее обнаженные розовые ручки резко взмахивали,
удерживая равновесие, волосы и газовая юбочка, откинутые назад движением
воздуха, неслись следом за ее легкой фигуркой, делая ее похожей на летящую
птицу.
- Гоп! Гоп! - не переставая покрикивала девочка. Между тем слезы
застилали ей глаза, так что она должна была запрокидывать голову, чтобы хоть
что-нибудь видеть. Бег коня совсем одурманивал ее: уходящие вверх ряды
скамеек, и стены, и арена - все закружилось вокруг нее. Она покачнулась раз,
другой, и, наконец, упала на руки Орсо.
- О Орсо! Бедный Орсо! - восклицала, рыдая, девочка.
- Что с тобой, Джи? - шептал мальчик. - Чего ты плачешь? Мне не очень
больно, право не очень.
Дженни закинула ему на шею обе руки и целовала его щеки. От волнения
она дрожала всем телом, а плач ее перешел в рыдания.
- Орсо! Орсо! - повторяла она, не в силах вымолвить ничего больше, а
руки ее судорожно сжимались вокруг его шеи. Если бы побили ее, то и тогда
она не плакала бы сильнее. Кончилось тем, что Орсо принялся ласкать и
утешать ее. Забыв о боли, он схватил ее на руки и прижал к сердцу, впервые
почувствовав, что он любит ее, а не только предан ей, как пес своей госпоже.
Он тяжело дышал и шептал дрожащими губами:
- У меня ничего не болит... Когда ты со мной, мне так хорошо...
Дженни!.. Дженни!..
Между тем директор метался по конюшне и кипел от злости. В его сердце
бушевала ревность. Он видел девочку на коленях перед Орсо, а с некоторых пор
прелестное дитя возбуждало в нем низменные инстинкты. И теперь, увидев их
вдвоем, он жаждал мести. Для него было бы величайшим наслаждением побить ее,
очень сильно побить, и он не мог устоять против этого искушения. Вскоре он
позвал ее.
Дженни тотчас вырвалась из объятий атлета и в мгновение ока исчезла в
темном проходе, ведущем к конюшням. Орсо был точно сам не свой и, вместо
того чтобы следовать за ней, добрался неверным шагом до скамейки и сел, с
трудом переводя дыхание.
В это время девочка, вбежав в конюшню, где было еще темнее, чем на
арене, сначала никого там не увидала. Но, боясь, как бы ее не обвинили в
том, что она не сразу явилась на зов, она повторяла тихим и испуганным
голосом:
- Я уже здесь, сударь, я уже здесь!
В эту самую минуту директор схватил ее за маленькую ручку и хриплым
голосом произнес:
- Иди!
Его гнев и ругань испугали бы ее меньше, чем то молчание, с каким он
вел ее в сторону артистической уборной. Откинувшись назад, она упиралась что
было силы и быстро повторяла:
- Мистер Гирш! Золотой мой! Миленький мой! Я больше никогда не буду!
Но он с силой втащил ее в длинную темную каморку, в которой находился
склад костюмов, и запер дверь на ключ.
Дженни бросилась на колени. Подняв на него умоляющие глаза, сложив
руки, дрожа как лист и заливаясь слезами, она пробовала смягчить его гнев,
но он, сняв со стены нагайку, промолвил только:
- Ложись!
Тогда она, помертвев от страха, стала с отчаянием цепляться за его
ноги. Каждый нерв дрожал в ней, как натянутая струна. Но напрасно она
умоляла его, прижимая свои побелевшие губки к его лакированным голенищам. Ее
страх и мольбы, казалось, еще сильнее возбуждали его. Схватив Дженни,
которая отчаянно отбивалась ногами, он бросил ее на груду лежащей на столе
одежды и, наконец, ударил.
- Орсо! Орсо! - закричала девочка.
В ту же минуту дверь закачалась на своих петлях, затрещала сверху
донизу и целая створка, выломанная с чудовищной силой, с грохотом повалилась
на землю.
В дверях появился Орсо.
Нагайка выпала из рук директора, лицо покрылось смертельной бледностью,
потому что Орсо был действительно страшен. Глаза его закатились так, что
видны были только одни белки, толстые губы были покрыты пеной, голова
опущена, как у быка, а тело напряглось, точно он приготовился к прыжку.
- Вон! - закричал директор, стараясь криком превозмочь страх.
Но плотина была уже прорвана. Орсо, обычно такой послушный малейшему
мановению руки своего хозяина, на этот раз не отступил, а, только ниже
нагнув голову, зловеще надвигался на "маэстро бича", расправляя свои
железные мускулы.
- Help! Help!* - завопил маэстро.
______________
* На помощь! (англ.).
Его услыхали.
Четверо огромных негров ринулись из конюшни и набросились на Орсо.
Завязалась страшная борьба, на которую директор смотрел, лязгая зубами.
Долгое время можно было различить только клубок темных, судорожно
барахтающихся, то сплетающихся, то расплетающихся тел; в наступившей тишине
раздались стоны, хрип и свистящее дыхание. Но вскоре один из негров,
выброшенный с нечеловеческой силой из этой бесформенной кучи, перевернулся в
воздухе и упал возле директора, ударившись с глухим стуком головой об пол;
затем вылетел еще один, и, наконец, над клубком сплетенных тел поднялся один
Орсо, еще более страшный, окровавленный, с взлохмаченными волосами. Коленями
он придавил двух лежащих в обморочном состоянии негров. Потом он выпрямился
и снова направился к директору.
Маэстро закрыл глаза.
В ту же самую секунду он почувствовал, что ноги его уже не касаются
земли, что он летит по воздуху, и после этого он уже ничего не мог
чувствовать, так как, ударившись всем телом об оставшуюся створку двери,
рухнул замертво наземь.
Орсо вытер пот с лица и приблизился к Дженни.
- Идем! - сказал он.
Он взял ее за руку, и они вышли. Как раз в это время весь город
следовал за процессией цирковых повозок и за машиной, наигрывающей
"Янки-Дудль", поэтому около цирка было совершенно пусто. Только попугаи,
раскачивающиеся на своих кольцах, наполняли воздух криком. Взявшись за руки,
дети пошли куда глаза глядят; где-то в конце улицы виднелись простирающиеся
до самого горизонта поля, поросшие кактусами. Молча проходили они мимо
домов, укрытых в тени эвкалиптов, затем Миновали городскую скотобойню, около
которой тысячами кружились черные с красными крылышками скворцы, перескочили
через большую оросительную канаву, вошли в рощицу померанцевых деревьев и,
пройдя ее, очутились среди кактусов.
Это была уже пустыня. Всюду, насколько хватало глаз, громоздились все
выше и выше колючие кактусы; переплетающиеся и растущие один из другого
листья преграждали дорогу, цепляясь своими колючками за платье Дженни. Порою
кактусы достигали такой высоты, что дети оказывались словно в лесу, но зато
в этом лесу их уже никто не смог бы найти. И они шли, сворачивая то вправо,
то влево, лишь бы уйти подальше. Местами, где пирамиды кактусов были
поменьше, можно было видеть на самом краю горизонта голубые горы Санта-Ана.
Они шли по направлению к горам. Была страшная жара. В кустах стрекотала
пепельно-серая саранча. Солнечные лучи потоками лились на землю. Иссохшая
земля была испещрена сеткою трещин, жесткие листья кактусов, казалось,
плавились от жары, а цветы поблекли и завяли. Дети шли в молчаливом
раздумье. Но все, что окружало их, было так ново, что вскоре они оба всецело
отдались впечатлениям и даже забыли об усталости. Дженни перебегала глазами
от одной группы растений к другой, с любопытством всматривалась в самую гущу
кактусов, время от времени тихо спрашивая товарища:
- Это и есть пустыня, Орсо?
Однако пустыня оказалась совсем не пустынной. Из дальних зарослей
доносились призывы самцов-куропаток, а вокруг раздавался писк, возня,
ворчанье - словом, самые разнообразные звуки, принадлежащие маленьким
зверюшкам, живущим среди кактусов. Порою срывалась целая стая куропаток;
хохлатые птицы убегали прямо по земле на своих длинных ногах, черные белки с
приближением детей скрывались под землю, зайцы и кролики так и разбегались
во все стороны; суслики, сидящие на задних лапках перед норками, напоминали
толстых немецких фермеров, стоящих в дверях своих домов. Немного отдохнув,
дети пошли дальше. Вскоре Дженни захотелось пить, и Орсо, в котором
проснулась свойственная индейцам сообразительность, легко вышел из
положения, нарвав плодов кактуса. Было их множество, и росли они, как и
цветы, на листьях. Правда, очищая их, оба они искололись о тонкие, как
волоски, шипы, но зато плоды пришлись им по вкусу. Сладковато-кислые плоды
утолили и жажду и голод. Пустыня накормила детей, как мать: подкрепившись,
они могли идти дальше. Кактусы громоздились все выше и выше, можно было
подумать, что они растут друг на друге. Земля под ногами постепенно, но
неуклонно шла в гору. Еще раз оглянувшись с пригорка, они увидели Анагейм,
уже потерявший свои очертания и напоминающий издали большую группу деревьев,
растущих в низине. Цирка уже совсем не было видно. Тем не менее дети без
устали шли к горам, которые вырисовывались все отчетливее. Местность начала
приобретать иной характер. Среди кактусов появились кусты и даже деревья.
Начиналась лесистая часть предгорья Санта-Ана. Орсо сломал одно деревцо
поменьше и, оборвав ветки, сделал из него дубинку, которая в его руках могла
стать грозным оружием. Инстинкт индейца подсказал ему, что в горах лучше
иметь хотя бы палку, чем идти с голыми руками, тем более что солнце начало
уже медленно опускаться к западу. Большой огненный диск, который был виден
уже далеко за Анагеймом, погружался Б океан. Вскоре солнце совсем исчезло, и
на западе загорелись огни, словно длинные, раскинутые через все небо,
красные, золотые и оранжевые ленты. На этом ярком фоне торчали острыми
зубцами горы; кактусы принимали фантастические очертания, похожие то на
людей, то на зверей. Глаза Дженни слипались от усталости, но оба они спешили
из последних сил к горам, сами не понимая зачем. Вскоре они увидели скалы и,
добравшись до них, нашли ручей. Напившись воды, они пошли дальше вдоль его
русла. Между тем скалы, вначале лишь изредка встречавшиеся, встали сплошной
стеной, чем дальше, тем все более высокой. Наконец, дети вошли в каньон, то
есть в ущелье. Заря угасала. Мрак все больше и больше окутывал землю.
Местами, где лианы перебрасывались с одной стены ущелья на другую, образуя
как бы свод над ручьем, было совершенно темно и очень страшно. Вверху
слышался шум невидимых снизу деревьев, и Орсо догадывался, что там - пуща,
которая, наверное, кишит дикими зверями. Время от времени оттуда доносились
какие-то подозрительные звуки, а когда спустилась ночь, стало явственно
слышно хриплое завывание рыси, рычание ягуаров и плачущие голоса койотов.
- Боишься, Джи? - спрашивал Орсо.
- Нет! - отвечала девочка.
Но она была совершенно измучена и не могла идти дальше, поэтому Орсо
взял ее на руки и понес. Сам же он шел все вперед в надежде набрести на
жилье какого-нибудь скваттера или мексиканский поселок. Раза два ему
показалось, что он видит вдали светящиеся глаза дикого зверя. Тогда он одной
рукой прижимал к груди заснувшую Дженни, а другой стискивал в руке свою
палку. Он и сам мучительно устал. Хотя он обладал огромной силой, Дженни уже
начинала оттягивать ему руку, тем более что он нес ее все время на одной
левой руке, оставляя правую свободной на случай нападения. По временам он
замедлял шаг, чтобы перевести дух, а потом шел дальше. Вдруг он остановился
и стал напряженно прислушиваться. Ему показалось, что до его слуха донеслись
звуки колокольчиков, какие обычно скваттеры привязывают на ночь коровам и
козам. Ускорив шаг, он дошел до поворота ручья. Звук колокольчиков
становился все отчетливее, а вскоре к нему присоединился и лай собаки.
Теперь Орсо был уверен, что они приближаются к какому-то жилью. Это было
более чем своевременно: он вконец измучился и выбился из сил.
Орсо миновал еще один поворот и увидел свет; по мере того как он
подвигался вперед, его зоркие глаза стали различать костер, собаку,
по-видимому привязанную к дереву, которая рвалась и лаяла, и, наконец,
сидящего около огня человека.
"Дай бог, - подумал Орсо, - чтобы это был человек из "доброй книжки".
Затем он решил разбудить Дженни.
- Джи! - позвал он. - Проснись, сейчас будем есть.
- Что это? - спрашивала девочка. - Где мы?
- В пустыне.
Она окончательно проснулась.
- А что это там за свет?
- Там живет какой-то человек. Сейчас мы будем есть.
Бедный Орсо был очень голоден.
Тем временем они уже приблизились к костру. Собака лаяла все яростней,
а старик, сидящий у огня, заслонив рукой от света глаза, всматривался в
темноту. Затем он спросил:
- Кто там?
- Это мы, - ответила тоненьким голоском Дженни, - и нам очень хочется
есть.
- Подойдите сюда, - сказал старик.
Они вышли из-за огромного камня, за которым укрывались, и стали перед
костром, держась за руки. Старик взглянул на них изумленными глазами; с уст
его сорвалось невольное восклицание:
- What is that?*
______________
* Что это? (англ.).
Ибо перед его глазами предстало видение, которое могло изумить всякого
в безлюдных горах Санта-Ана. Ведь и Орсо и Дженни были одеты в цирковые
костюмы. Прелестная девочка в своем розовом трико и коротенькой юбочке,
появившись так внезапно, выглядела при свете костра как сказочная фея. А за
ней стоял необычайно коренастый мальчик, тоже одетый в трико телесного
цвета, обтягивающее его могучие мускулы. Старый скваттер смотрел на них
широко раскрытыми глазами.
- Кто вы такие? - спросил он.
Маленькая женщина, очевидно, рассчитывая больше на свое красноречие,
защебетала:
- Мы из цирка, дорогой господин. Мистер Гирш сильно побил Орсо, а потом
хотел бить меня. Но Орсо не дал меня бить и сам побил мистера Гирша и еще
четырех негров. И вот мы убежали в пустыню и долго пробирались среди
кактусов, и Орсо нес меня, а потом мы пришли сюда, и нам очень хочется есть.
Лицо старого отшельника постепенно прояснилось, а взгляд его с
добродушным отеческим выражением остановился на прелестной девочке, которая,
очевидно, спешила высказать все одним духом.
- Как тебя зовут, крошка?
- Дженни.
- Ну, так добро пожаловать, Дженни, и ты, Орсо! Я так редко вижу
людей... Подойди ко мне, Дженни.
Маленькая женщина без долгих размышлений обняла своими обнаженными
ручками старца и крепко поцеловала его. Он решительно казался ей героем из
"доброй книжки".
- А господин Гирш не найдет нас здесь? - спрашивала она, отстраняя свое
розовое личико от сморщенного лица старого колониста.
- Пулю он найдет, - возразил старец и потом добавил: - Вы говорите, что
вам хочется есть?
- О да, очень!
Скваттер разгреб золу и вытащил оттуда великолепный кусок оленьего
окорока, аромат которого распространился вокруг. Они принялись за еду.
Ночь была великолепная: на небе высоко над ущельем взошла луна, в чаще
сладко запели маукависы, весело трещал огонь, и Орсо стал урчать от
удовольствия. И он и девочка набросились на еду как волки, - только старый
отшельник не мог есть, и неизвестно почему при взгляде на маленькую Дженни у
него навертывались на глазах слезы.
Может быть, он и сам был когда-то отцом, а может быть, просто в
пустынных горах редко видел людей...
С тех пор все трое стали жить вместе.
1879
Генрик Сенкевич
Сахем
---------------------------------------------------------------------
Книга: Г.Сенкевич. Повести и рассказы
Перевод с польского И.Добровольской
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1957
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 2 декабря 2001
---------------------------------------------------------------------
В городе Антилопе, расположенном у реки того же названия, в штате
Техас, все от мала до велика спешили на цирковое представление. Оживление
жителей было понятно, так как со времени основания города сюда впервые
приехал цирк с танцовщицами, акробатами и музыкантами. Город возник недавно.
Еще пятнадцать лет тому назад здесь не только не было ни одного дома, но и
во всей ближайшей округе не было белых. На небольшом пространстве,
образуемом разветвлением реки, как раз на том месте, где находится Антилопа,
стояло индейское селение под названием Чиаватта. Это была столица племени
Черных Змей; в свое время они так досаждали поселенцам соседних немецких
колоний: Берлина, Грюнденау и Гармонии, что жизнь колонистов стала
невыносимой. Правда, индейцы только защищали свой "территориум", который
правительство штата Техас закрепило за ними на вечные времена
торжественнейшими трактатами; но какое дело было до этого колонистам
Берлина, Грюнденау и Гармонии? Верно только одно, что они отбирали у племени
Черных Змей землю, воду и воздух, а взамен несли цивилизацию; краснокожие же
благодарили их на свой манер, то есть снимали с их голов скальпы. Такое
положение не могло продолжаться долго. Однажды в лунную ночь четыреста
поселенцев из Берлина, Грюнденау и Гармонии, призвав на помощь мексиканцев
из Ла Ора, напали на спящую Чиаватту. Успех правого дела был полный.
Чиаватта была сожжена, а все ее жители, не исключая женщин и детей,
поголовно вырезаны. Уцелели только небольшие отряды воинов, бывшие в это
время на охоте. Из самого селения никому не удалось спастись, главным
образом потому, что его кольцом охватили разветвления реки, которая,
разлившись, как обычно весной, окружила поселок огромным водным
пространством. По именно такое местоположение Чиаватты, погубившее индейцев,
пришлось по сердцу немцам. Отсюда трудно спасаться бегством, но зато здесь
удобно защищаться. Учитывая это, колонисты из Берлина, Грюнденау и Гармонии
стали перебираться туда, и вот в мгновение ока на месте дикой Чиаватты
возникла цивилизованная Антилопа. Через пять лет она насчитывала уже две
тысячи жителей.
На шестой год на противоположном берегу нашли залежи ртути,
эксплуатация которых удвоила число жителей. Еще через год на городской
площади по суду Линча были повешены и остальные девятнадцать воинов из
племени Черных Змей, схваченные в близлежащем лесу Мертвых, - и с тех пор
уже ничто не препятствовало расцвету Антилопы. В городе выходили две газеты
и один журнал. Железная дорога соединяла Антилопу с Рио-дель-Норте и
Сан-Антонио; на Опунция-гассе высились три школы, в том числе одна высшая.
На площади, где были повешены последние воины из племени Черных Змей,
построили благотворительное заведение; пасторы каждое воскресенье
проповедовали с церковных кафедр любовь к ближнему, уважение к чужой
собственности и прочие необходимые в цивилизованном обществе добродетели, а
один лектор, попавший сюда проездом, прочел даже как-то раз в Капитолии
доклад "О правах наций".
Жители побогаче поговаривали о том, что нужно бы основать университет и
что городу должно посодействовать в этом направлении правительство штата.
Антилоповцам повезло. Торговля ртутью, апельсинами, ячменем и вином давала
им превосходные доходы. Они были добродетельны, трудолюбивы, бережливы,
несколько педантичны и толсты. Кто посетил бы в последнее время Антилопу,
насчитывающую уже более десяти тысяч жителей, ют не узнал бы в богатых
местных купцах тех беспощадных завоевателей, которые пятнадцать лет тому
назад сожгли Чиаватту. Дни они проводили в лавках, мастерских и конторах,
вечера просиживали в пивной "Под золотым солнцем" на улице Гремучих Змей.
Слушая их немного медлительную и гортанную речь, возгласы: "Mahlzeit!
Mahlzeit!"*, и эти флегматичные разговоры: "Nun ja, wissen Sie, Herr Muller,
ist das aber moglich?"**, звон пивных кружек, шипение пива, плеск пролитой
на пол пены, наблюдая их невозмутимость и самодовольство, глядя на
филистерские, заплывшие жиром лица, на рыбьи глаза, Можно было подумать, что
находишься в какой-нибудь пивной в Берлине или в Мюнхене, но никак не на
пепелище Чиаватты. Но в городе уже все было ganz gemutlich***, и о сожженной
Чиаватте никто не вспоминал. И вот в этот вечер люди спешили в цирк:
во-первых, потому, что после трудового дня развлечение равно приятно, как и
полезно; во-вторых, потому, что жители гордились его приездом. Всем
известно, что цирк не приедет в первый попавшийся городишко, и прибытие
труппы достопочтенного мистера Дина подтверждало в известной мере вес и
значение Антилопы.
______________
* За ваше здоровье! (нем.).
** Но, знаете, господин Мюллер, возможно ли это? (нем.).
*** Тихо и спокойно (нем.).
Однако была и третья, может быть и самая важная, причина всеобщего
любопытства. Дело в том, что второй номер программы возвещал следующее:
"Прогулку по проволоке, натянутой на высоте пятнадцати метров от земли,
совершит в сопровождении музыки знаменитый гимнаст Красный Ястреб, сахем
(вождь) Черных Змей, последний потомок царского рода и единственный
оставшийся в живых из всего племени: 1) прогулка, 2) прыжки Антилопы, 3)
танец и песнь Смерти". Где-где, а в Антилопе этот сахем мог возбудить
величайший интерес. Достопочтенный мистер Дин рассказывал в пивной "Под
золотым солнцем", что пятнадцать лет тому назад он нашел по пути в Санта Фе
на Плянос де Торнадо старого умирающего индейца с десятилетним мальчиком.
Старик, правда, умер от ран и истощения, однако перед смертью успел
рассказать, что этот мальчик - сын убитого сахема Черных Змей и наследник
его титула.
Труппа приютила сироту, и со временем он стал ее первым акробатом.
Впрочем, достопочтенный мистер Дин только здесь, "Под золотым солнцем",
узнал, что некогда Антилопа была Чиаваттой и что знаменитый канатоходец
будет подвизаться на могиле своего племени Известие это привело директора в
великолепное настроение, ибо теперь можно было наверняка рассчитывать на
great attraction*, только бы суметь как можно лучше использовать эффект.
Разумеется, добродетельные антилоповцы помчались в цирк, чтобы показать
вывезенным из Германии женам и сыновьям, никогда в жизни не видевшим
индейцев, последнего из племени Черных Змей и сказать при этом:
"Смотрите-ка, вот таких, всех до единого, мы вырезали пятнадцать лет тому
назад". "Ach, Herr Jeh!" - как приятно услышать возглас изумления из уст
Амальхен и маленького Фрица. По всему городу только и слышалось: "Сахем!
Сахем!"
______________
* Грандиозный аттракцион (англ.).
Дети уже с самого утра подсматривали в щели дощатого балагана, и их
лица выражали смешанное чувство страха и любопытства; а мальчики постарше,
охваченные уже более воинственным духом, возвращаясь из школы, грозно
маршировали, сами не понимая, зачем они это делают. Восемь часов вечера.
Дивная ясная звездная ночь. Дуновение ветра приносит из-за города
благоухание апельсинных рощ, к которому в городе примешивается запах солода.
Цирк сияет заревом огней. Перед главным входом горят и дымятся огромные
смоляные факелы. Ветерок колеблет клубы дыма и языки яркого пламени,
озаряющего темные очертания только что выстроенного круглого балагана с
остроконечной крышей и усеянным звездами американским флагом на верхушке
Перед входом сгрудилась огромная толпа. Некоторые не смогли пробиться к
кассе, а у иных просто не было денег на билеты. Все глазеют на повозки
труппы и особенно на полотняный занавес главного входа, где изображена битва
белых с краснокожими. В те минуты, когда занавес приоткрывается, видно
освещенное помещение буфета со множеством стеклянных кружек на прилавке. Но
вот занавес раздвигается совсем, и толпа входит внутрь. Пустые проходы между
лавками наполняются шумом людских шагов, и вскоре темная подвижная масса
овладевает всеми проходами сверху донизу. В цирке светло, как днем, так как,
несмотря на то, что не успели провести газовое освещение, огромная люстра,
состоящая из пятидесяти керосиновых ламп, заливает арену и зрителей потоками
света. В ее сиянии видны раскормленные, с жирными подбородками головы
любителей пива, молодые женские лица и прелестные мордашки детей с
вытаращенными от любопытства глазами. На всех лицах застыло одно и то же,
столь свойственное посетителям цирка, выражение любопытства и глупого
довольства. Среди шума разговоров, прерываемых возгласами: "Frisch, Wasser!
Frisch Bier!"* - чувствуется, что все с нетерпением ждут начала. Наконец,
раздается звонок, появляются шесть
...Поділитися у соцмережах
