Жанр: Классика
Рассказы и повести
Генрих Сенкевич
Рассказы и повести
Ангел.
(1978) Картинка деревенской жизни
*
Бартек-победитель.
(1882)
*
Журавли.
(1895)
*
За хлебом.
(1879)
*
Из дневника познанского учителя.
(1879)
*
Комедия ошибок.
(1977) Картинки американской жизни
*
Наброски углем, или Эпопея под названием
Что происходило в Бараньей Голове
.
(1976)
*
На маяке.
(1880)
*
Нет пророка в своем отечестве.
(1872)
*
Органист из Пониклы.
(1893)
*
Орсо.
(1879)
*
Сахем.
(1883)
*
Старый слуга.
(1875)
*
Янко-музыкант.
(1878)
Критика:
* Сац И. А.
Рассказы и повести Сенкевича.
Послесловие
^
Генрик Сенкевич
Ангел
Картинка деревенской жизни
---------------------------------------------------------------------
Книга: Г.Сенкевич. Повести и рассказы
Перевод с польского Н.Подольской
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1957
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 2 декабря 2001
---------------------------------------------------------------------
Схоронив Каликстову, в городке Деришкурове отслужили по ней панихиду, а
после панихиды в костеле осталось еще несколько старух, чтобы допеть псалмы.
Было только четыре часа пополудни, но зимой об эту пору уже смеркается, и в
костеле стало темно. Необычно большой алтарь тонул во мраке; две свечки еще
теплились возле дароносицы, и их мерцающее пламя слабо освещало золотые
дверцы и над ними ноги распятого на кресте Спасителя, пробитые огромным
гвоздем. Шляпка этого гвоздя выделялась на алтаре круглой блестящей точкой.
Остальные свечи только что погасили, и над ними вились тоненькие струйки
дыма, наполняя воздух чисто церковным запахом воска.
У подножья алтаря суетились старик и мальчик. Один подметал, другой
стаскивал ковер со ступеней. В те минуты, когда бабы переставали петь,
слышно было, как старик сердитым шепотом бранит мальчика и как о
запорошенные снегом окна бьются воробьи, которым холодно и голодно было на
дворе.
Женщины с молитвенниками сидели на скамьях у входных дверей. Там было
бы еще темнее, если б не несколько сальных свечек, которые они зажгли, чтобы
облегчить себе чтение. Пламя одной свечи довольно ясно освещало хоругвь с
изображением грешников, адского пламени и чертей, прикрепленную к стоящей
впереди скамье. На других хоругвях нельзя было ничего разобрать.
Сидящие на скамьях женщины не пели, а бормотали сонными голосами
псалом, в котором все время повторялись слова:
Когда приидет наш последний час,
Пред Сыном будь заступницей за нас...
Царящий в костеле полумрак, торчащие над скамьями хоругви, желтые лица
старух, пугливо трепещущие огоньки свечей - все это вызывало гнетущее
чувство и даже страх. Унылая заупокойная песнь была вполне под стать
окружающему.
По временам женщины переставали петь; одна из них вставала со скамьи и
дрожащим голосом говорила: "Богородица, дева, радуйся". Остальные
подхватывали: "Господь с тобою..." Но поскольку в тот день схоронили
Каликстову, они после "Богородицы" прибавляли: "Царствие небесное и вечный
покой подаждь, господи, усопшей рабе твоей и сотвори ей вечную память".
Марыся, дочка Каликстовой, сидела на скамье рядом с одной из старух. На
свежую могилу ее матери в это время тихо падал пушистый снег, но девочке
было всего десять лет, и она, казалось, не сознавала ни своей утраты, ни
того сострадания, которое вызывала. Ее личико с огромными голубыми глазами
было детски безмятежно и даже безучастно. На нем проступало лишь легкое
любопытство - не больше. Раскрыв рот, она сосредоточенно глядела на хоругвь,
где были нарисованы грешники в адском огне, потом перевела взгляд в глубь
костела, потом на окна, в которые бились воробьи.
Глаза ее смотрели все так же равнодушно. Бабы между тем в десятый раз
принялись бормотать сонными голосами:
Когда приидет наш последний час...
Девочка накручивала на палец прядь своих светлых волос, заплетенных
сзади в две косички, тоненькие, как мышиные хвостики. Ей, видимо, было
скучно. Но вот внимание ее привлек старик. Он вышел на середину костела и
стал дергать узловатую веревку, свисавшую с потолка, Звонил он по
Каликстовой, но делал это совершенно механически, думая, наверно, о чем-то
другом.
Звон этот означал также, что вечерняя служба окончена. Бабы, повторив в
последний раз свою просьбу о ниспослании им легкой кончины, вышли из костела
на рынок. Одна из них вела за руку Марысю.
- Куликова, - спросила у нее другая, - что думаете с девчонкой-то
делать?
- А что с ней делать? Вот поедет Войтек Маргула, которого на почту
прислали, обратно в Лещинец, он ее и захватит. А то куда же ее девать?
- А в Лещинце что она делать будет?
- И-и, милая! Да то же, что и здесь. Пусть уж ее идет, откуда пришла.
Глядишь, и в усадьбе приютят сироту, позволят переночевать в людской.
Разговаривая так, шли они через рыночную площадь к корчме. Сумерки
сгущались. Стояла тихая зимняя погода; небо заволокли тучи, и было сыро,
пахло талым снегом. С крыш капало, площадь покрывало грязное месиво из снега
и соломы. В городке с его жалкими, облезлыми домишками было так же уныло,
неприютно, как и в костеле. Кое-где в окнах светились огоньки; дневная суета
улеглась, и только в корчме шарманка наигрывала оберек.
Играла она, зазывая гостей. В корчме не было ни души. Бабы вошли,
выпили водки. Куликова и Марысе протянула полрюмки с такими словами:
- На-ка, глотни. Сирота ты теперь, не видать тебе больше ласки.
Слово "сирота" напомнило кумушкам смерть Каликстовой.
- За ваше здоровье, Куликова! Выпейте! - сказала Капустинская. - И-и,
касатки! Как ее паралич-то схватил, она и охнуть не успела. Ксендз
исповедовать пришел, а она уже холодная лежит.
Куликова на это заметила:
- Я уже давно говорила, что она на ладан дышит. Намедни пришла она ко
мне в воскресенье, я и говорю ей: "Эй, Каликстова, Каликстова, отдали бы вы
лучше Марыську в усадьбу". А она отвечает: "Одна она у меня на свете, никому
я ее не отдам". А сама в слезы, видать истомилась вся. Потом пошла в
канцелярию, к войту, бумагу выправить. Четыре злотых и шесть грошей стала ей
эта бумага. "Для доченьки, говорит, не жалко". И-и, касатки! У нее в ту пору
глаза уже были вытаращены, а после смерти и вовсе выкатились. Хотели их
закрыть, да сколько ни старались, ничего не вышло. Люди говорили, что она,
мол, и мертвая все на дочку свою глядела.
- Выпьем с горя еще по стаканчику!
Шарманка все играла плясовую. Кумушки слегка захмелели. Куликова все
повторяла жалобным голосом: "Бедная ты, бедная", а Капустинская вспомнила
покойного своего мужа:
- Как помирал он, то уж так вздыхал, так вздыхал, так вздыхал... -
твердила она и, растягивая слова, невольно стала повторять их нараспев, в
такт шарманке, а потом и вовсе перешла на мотив оберека и, подбоченясь,
запела:
Он вздыхал, вздыхал, вздыхал,
Ой, вздыхал, как помирал!
Но вдруг заплакала навзрыд, бросила шесть грошей шарманщику и выпила
еще водки. Куликова тоже растрогалась, но она излила свои чувства на Марысю:
- Не забудь, сиротка, что сказал тебе пан ксендз, когда мамку твою в
могилу зарывали: андел хранит тебя... - Тут она внезапно замолчала и,
удивленным взором посмотрев вокруг, с необычайной энергией добавила:
- Говорю андел - значит, андел!
Никто ей не перечил. Марыся, беспомощно моргая своими бедными глупыми
глазенками, уставилась на Куликову, а та разглагольствовала:
- Ты сиротка, к тебе нечистая сила не подступится, Сирот андел хранит.
Он добрый. На, вот тебе десять грошей. Иди хоть пешком в Лещинец, все равно
не заблудишься: он тебя доведет.
Капустинская запела:
Под сенью крыл хранит тебя навечно,
Его защите вверься ты беспечно,
- Тише! - крикнула Куликова и снова обратилась к Марысе: - Говори,
глупая, кто хранит тебя?
- Андел, - тоненьким голосом ответила девочка.
- Сиротинушка ты, ягодка моя, букашечка! Андел с крылышками тебя
хранит, - совсем расчувствовавшись, пробормотала Куликова и с пьяной, но
искренней горячностью прижала девочку к своей груди.
Девочка расплакалась. В этот миг в ее несмышленой головенке и
неискушенном сердце, может быть, пробудилась какая-то смутная догадка.
Корчмарь крепко спал за стойкой, сальные свечи оплыли грибами;
шарманщик перестал играть: его забавляла сцена, происходившая у него на
глазах.
В корчме наступила тишина, но вот за дверью зачавкали по грязи копыта и
кто-то крикнул:
- Тпру!
Вошел Войтек Маргула с зажженным фонариком. Поставив его на пол, он
стал похлопывать руками, чтобы разогреться, а потом крикнул корчмарю:
- Дай-ка стаканчик!
- Маргула, леший тебя заешь, - воскликнула Куликова, - отвези девчонку
в Лещинец!
- Как не отвезти, коли велено, - ответил он и, приглядевшись к бабам,
заметил: - Ну и нализались вы, как...
- Да пропади ты пропадом... - огрызнулась Куликова. - Говорю, береги
девчонку - значит, береги. Сирота она. Знаешь ты, олух, кто хранит ее?
Но Войтек не снизошел до ответа: этот предмет, видно, мало его занимал,
и он обратился к другому, то есть к стакану с водкой.
- Чтоб вам... - начал было он, но не договорил, потому что в этот
момент опрокинул водку в рот, сморщился, плюнул и, ставя стакан, недовольно
сказал: - Да это ж вода, а не водка. Налей-ка из другой бутылки!
Корчмарь налил из другой. Войтек выпил и скривился еще сильней:
- А арака у тебя не найдется?
Маргуле, очевидно, грозила та же опасность, что и бабам. Следует,
однако, принять во внимание, что в это самое время деришкуровский помещик
сочинял для одного журнала пространный и исчерпывающий трактат под
названием: "Право землевладельца на винный откуп - основа общественного
устройства". Таким образом, Войтек, сам того не ведая, содействовал
укреплению общественных устоев, тем более что это питейное заведение, хоть и
находилось в городке, принадлежало помещику.
Внеся свою ленту этак раз пять кряду, Войтек, правда, позабыл про
фонарь, в котором погасла свечка, но зато не забыл про Марысю. Взяв
полусонную девочку за руку, он сказал:
- Айда, заморыш!
Бабы уснули в своем углу, и никто не попрощался с Марысей. Что ж, дело
житейское: мать ее осталась лежать на кладбище в Деришкурове, а она ехала в
Лещинец.
Они вышли, уселись; Маргула крикнул: "Но-о!" - и лошади тронулись.
Поначалу сани с трудом тащились по уличной грязи, но скоро лошади вынесли их
на широкие белые поля. Сани легко заскользили по снегу, чуть слышно
скрипевшему под полозьями. Только изредка фыркала лошадь да где-то
далеко-далеко лаяла собака.
Так они ехали да ехали. Войтек погонял и напевал себе под нос: "Помнишь
ли, бездельник, что мне обещал..." Но скоро он замолчал и стал клевать
носом. Качнулся вправо, влево... Ему снилось, будто в Лещинце ему надавали
по шее за то, что он потерял сумку с письмами, и сквозь сон он время от
времени бормотала "Чтоб вас!" Марыся не спала, ей было холодно. Широко
раскрытыми глазами смотрела она на белые поля, которые то и дело заслоняла
черная спина Маргулы. Смотрела и думала: "Матуля померла", и в ее
воображении всплывало бледное, худое лицо матери с глазами навыкате. Смутно
она сознавала, что "матули", которую она так любила, нет уже в Лещинце и
больше никогда-никогда там не будет. Ведь она своими глазами видела, как ее
зарывали в землю. Марыся, быть может, заплакала бы с горя, вспоминая все
это, но у нее замерзли ноги, и она заплакала от холода.
Мороза, правда, не было, но погода стояла промозглая, как всегда в
оттепель. У Войтека по крайней мере хоть желудок сохранял изрядный запас
тепла, почерпнутый в корчме. Деришкуровский помещик весьма резонно отмечал,
что "зимой водка согревает, а поскольку она для мужика - единственная утеха,
то, следовательно, лишая крупных землевладельцев исключительного права нести
это утешение в народ, их лишают и возможности влиять на него". На сей раз
Войтек так разутешился в корчме, что ничто на свете его не могло бы
омрачить.
Не омрачило его и то обстоятельство, что, достигнув леса, лошади
поплелись шагом, хотя дорога здесь была куда лучше, а потом забрали в
сторону и опрокинули сани в придорожную канаву. Он, правда, проснулся, но
так и не уразумел, в чем дело.
Марыся стала его тормошить:
- Войтек!
- Чего пищишь?
- Мы перевернулись.
Но Войтек буркнул: "Стаканчик?" - и снова крепко заснул.
Девочка, сжавшись в комочек, примостилась возле саней. Но лицо у нее
скоро совсем застыло, и она опять затеребила спящего:
- Войтек!
Ответа не было.
- Войтек, домой хочу! - сказала Марыся и, немного погодя, добавила: -
Войтек, я пешком пойду!
И она пошла. Ей казалось, что до Лещинца совсем близко. Дорога была
знакомая, она каждое воскресенье ходила по ней с матерью в костел. Но
сегодня она шла одна. Несмотря на оттепель, в лесу лежал глубокий снег. Зато
ночь была совсем светлая Снег искрился, в вышине светились тучи, и в этом
сиянии дорога была видна, как днем. Устремив взор в глубину темного леса,
Марыся отчетливо различала вдали черные неподвижные стволы деревьев, четко
рисовавшиеся на белом фоне. Видела она и снег, снизу доверху облепивший их.
Какое-то всеобъемлющее спокойствие было разлито в лесу, и оно придавало
девочке смелости. С сучьев, на которые намерзла толстая ледяная корка,
падали капли и с тихим шорохом разбивались о ветки и веточки Кроме этого
слабого шороха, в лесу не было слышно ни звука. Безмолвие, глушь, тишина и
снег, снег кругом.
Ветер стих. Осыпанные снегом ветки не шелохнутся. Все спало зимним
сном. Казалось, будто белоснежная скатерть, устилавшая землю, и молчаливый,
запорошенный снегом лес, и бледные тучи на небе - все слилось в одну
сплошную мертвенную белизну. Так бывает в оттепель. Единственным живым
существом, которое, словно крошечная черная точечка, двигалось среди этих
безмолвных исполинов, была Марыся. Милый, добрый лес! Может быть, это не
вода каплет, а слезы льются над сиротой. Такие большие деревья, а как жалеют
малютку. Бедная, слабенькая бредет она одна-одинешенька ночью по занесенному
снегом лесу, но с верой - и все ей нипочем! Ясная ночь словно охраняет ее.
Есть что-то необычайно трогательное в том, что маленькое беззащитное
существо вверяется столь могущественной силе. Так и все сущее отдается на
волю божью. Девочка шла долго и, наконец, совсем выбилась из сил. Ей мешали
идти большие тяжелые сапоги, которые поминутно спадали с ее маленьких ножек.
Нелегко было вытаскивать из снега эти огромные сапожищи. К тому же и руки у
нее были заняты: Б одной, вытянутой с напряжением вперед, она крепко сжимала
монетку, подаренную Куликовой. Она боялась уронить ее в снег. Иногда девочка
принималась громко плакать, но сразу же умолкала, словно хотела проверить,
не услышит ли кто ее плача. О да, лес слышал ее. Капель шуршала как-то
особенно монотонно и жалобно. А может быть, девочку слышал и кто-то еще?
Марыся шла все тише и тише. Уж не заблудилась ли она? Да где там! Дорога
широкой белой лентой, сужаясь вдали, вьется между двумя стенами темных
деревьев. Девочку клонило в сон.
Она сошла с дороги и присела под дерево. Глаза у нее слипались. Вот ей
чудится, будто "матуля" спешит к ней с кладбища по белой равнине. Но никого
нет. Девочка, однако, была уверена, что кто-то должен прийти. Кто же? Ангел.
Ведь старая Куликова говорила, что "андел" ее хранит Марыся даже знала,
какой он В их хатенке был нарисован на картинке ангел с крыльями и с лилией
в руке. Он непременно придет. Капли закапали громче. Это, наверное, ангел
крыльями задел за ветки Тсс! Кто-то идет сюда, слышно, как шуршит рыхлый
снег, шаги все ближе и ближе - осторожные, но торопливые Марыся доверчиво
открывает сонные глаза.
Что это?
Серая, клиновидная голова с торчащими ушами уставилась на девочку...
страшная, отвратительная.
Генрик Сенкевич
Бартек-победитель
---------------------------------------------------------------------
Книга: Г.Сенкевич. Повести и рассказы
Перевод с польского П.Ахромовича
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1957
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 2 декабря 2001
---------------------------------------------------------------------
I
Героя моего звали Бартек Словик, но за его привычку таращить глаза,
когда с ним разговаривали, соседи называли его Бартеком Лупоглазым. С
соловьем у него действительно было мало общего, зато его умственные
способности и поистине гомерическая наивность снискали ему прозвище: Глупый
Бартек. Это прозвище было самым популярным, и, вероятно, именно оно войдет в
историю, хотя у Бартека было еще и четвертое - официальное. Так как слова:
"чловек" и "словик" звучат для немецкого уха почти одинаково, а немцы любят,
во имя цивилизации, переводить варварские славянские названия на более
культурный язык, то в свое время, при составлении воинских списков,
произошел следующий диалог:
- Как тебя зовут? - спросил у Бартека офицер.
- Словик.
- Шлоик? Ach, ja, gut*.
______________
* Ах, так, хорошо (нем.).
И офицер записал: "Mensch"*.
______________
* Человек (нем.).
Бартек был родом из деревни Гнетово; подобные названия деревень очень
распространены в княжестве Познанском и других землях бывшей Речи
Посполитой. Кроме земли, хаты и двух коров, были у него еще пегая лошадь и
жена Магда. Благодаря такому стечению обстоятельств он мог жить спокойно,
согласно с мудростью, заключавшейся в строках:
Конь мой пегий, женка Магда,
Что захочет бог, и так даст!
И в самом деле, жизнь его складывалась именно так, как хотел бог, но
когда бог дал войну, Бартек огорчился не на шутку. Прислали ему уведомление
- явиться на военную службу. Нужно было бросать хату, землю и все отдать на
бабье попечение. Народ в Гнетове был большей частью бедный. Бартек зимой,
бывало, ходил на фабрику и этим поддерживал хозяйство, а теперь что? Кто
знает, когда кончится война с французом? Магда как прочла повестку, так и
принялась ругаться:
- Ах, чтоб им пусто было! Чтоб они ослепли! Хоть ты и дурак... да
мне-то тебя жалко; французы тебе спуску не дадут; либо голову снесут, либо
еще что!..
Бартек чувствовал, что баба говорит правильно. Французов он боялся, как
огня, и у него тоже щемило сердце. Что ему сделали французы? Зачем, почему
ему идти туда, на эту страшную чужбину, где нет ни одной доброй души? Когда
сидишь в Гнетове, кажется: ни так ни этак, одним словом, как всегда, а как
велят идти, тут сразу поймешь, что дома лучше, чем где бы то ни было. Да уж
теперь ничем не поможешь - такая судьба, нужно идти! Бартек обнял бабу,
потом десятилетнего Франека, потом сплюнул, перекрестился и пошел из хаты, а
Магда - за ним. Простились они без особых нежностей. Она и мальчишка
плакали, а он повторял: "Ну, будет, будет!" - и так вышли на дорогу. Тут
только они увидели, что во всем Гнетове творится то же, что и у них. Вся
деревня высыпала: дорога так и запружена призванными. Мужчины идут на
железнодорожную станцию, а бабы, дети, старики и собаки их провожают. Тяжело
на душе у рекрутов, только у тех, кто помоложе, торчат трубки в зубах; для
начала есть уже пьяные, некоторые хриплыми голосами поют:
Рученьке Скшинецкого с ясным перстеньком
Не взмахнуть уж сабелькой пред своим полком!
Кое-кто из немцев - гнетовских колонистов - со страху затянул "Wacht am
Rhein". Вся эта пестрая разношерстная толпа, среди которой поблескивают
штыки жандармов, с шумом и гамом выходит за околицу. Бабы обнимают своих
"солдатиков" за шею и причитают; какая-то старуха показывает свой
единственный желтый зуб и грозит кулаком в пространство. Другие проклинают:
"Пусть же вам бог отплатит за наши слезы!" Слышны крики: "Франек! Казька!
Юзек! Прощайте!" Лают собаки, звонят колокола в костеле Ксендз читает
отходную. Ведь многие из тех, что идут сейчас на станцию, не вернутся домой.
Война забирает всех, но не всех отдает назад. Заржавеют плуги на полях, ибо
Гнетово объявило войну Франции Гнетово не могло примириться с возрастающим
влиянием Наполеона III и приняло близко к сердцу вопрос об испанском
престоле. Колокольный звон провожает толпу, растянувшуюся по дороге. Вот и
распятие, - шапки и каски срываются с голов. Золотистая пыль поднимается на
дороге: день стоит сухой и ясный. По обеим сторонам дороги шелестят
дозревающие хлеба, время or времени легкий ветерок пролетает над полями и
колышет тяжелые колосья. В голубом небе парят жаворонки и в самозабвении
заливаются песнями.
Станция! Толпа еще больше. Тут уже рекруты из Верхней Кривды, из Нижней
Кривды, из Вывлащинец, из Недоли, из Убогова. Шум, крики, суматоха! Стены на
станции облеплены манифестами. Здесь война "во имя бога и отечества".
Ополченцы пойдут защищать свои семьи, жен, детей, хаты и поля, которым
грозит враг. Видно, французы особенно ожесточились на Гнетово, на Верхнюю
Кривду и Нижнюю Кривду, на Вывлащинец, Недолю и Убогово. Так по крайней мере
кажется тем, кто читает афиши. К станции прибывают все новые и новые толпы.
Дым от трубок наполняет зал и заволакивает афиши. Шум стоит такой, что
трудно что-нибудь понять; все бегают, зовут, кричат. С перрона доносится
немецкая команда; резкие слова ее звучат отрывисто, твердо, решительно.
Раздается звонок, потом свисток. Издали слышно шумное дыханье паровоза.
Все ближе, все явственнее, чудится, будто это приближается война.
Второй звонок! Дрожь пробегает по спинам. Какая-то баба кричит: "Едом!
Едом!" Так она зовет своего Адама, но другие бабы подхватывают это слово и
кричат: "Едут!" Чей-то особенно пронзительный голос добавляет: "Французы
едут!", и в одно мгновение паника охватывает не только баб, но и будущих
героев Седана. Толпа мечется. Тем временем поезд останавливается на станции
Во всех окнах - фуражки с красными околышами и мундиры. Солдат - как
муравьев в муравейнике. На угольных платформах чернеют мрачные орудия с
длинными стволами. Открытые платформы ощетинились целым лесом штыков.
Солдатам, верно, приказали петь, так как весь поезд содрогается от сильных
мужских голосов. Силой и мощью веет от этого поезда, которому конца не
видно.
Но вот рекрутам приказывают строиться; кто может, еще раз прощается;
Бартек взмахнул ручищами, как мельничными крыльями, и вытаращил глаза:
- Ну. Магда! Прощай!
- О! Бедный мой муженек!
- Не увидишь ты меня больше!
- Ох! Не увижу!
- Ничего не пожелаешь?
- Сохрани тебя матерь божья и помилуй...
- Прощай; смотри за хатой.
Баба с плачем обхватила его шею руками.
- Да хранит тебя бог!
Наступает последняя минута. Визг, плач и причитанья баб на время
заглушают все. "Прощайте! Прощайте!" Но вот солдаты уже отделены от
беспорядочной толпы, вот они уже образуют черную плотную массу, которая
формируется в квадраты, прямоугольники и начинает двигаться с точностью и
четкостью машин. Команда: "Садись!" Квадраты и прямоугольники ломаются
посредине, вытягиваются длинными лентами по направлению к вагонам и исчезают
в их глубине. Вдали свистит паровоз и выбрасывает клубы серого дыма. Теперь
он дышит, как дракон, извергая струи пара. Причитания баб переходят в один
сплошной вопль. Одни закрывают глаза фартуками, другие протягивают руки к
вагонам. Рыдающими голосами выкликают они имена мужей и сыновей.
- Прощай, Бартек! - кричит снизу Магда. - Да не лезь, куда не пошлют.
Божья матерь храни тебя... Прощай! О господи!
- А за хатой смотри, - отвечает Бартек.
Внезапно цепь вагонов дрогнула; они стукнулись друг о друга - и
тронулись.
- Помни, что у тебя жена и ребенок, - кричала Магда вслед уходившему
поезду. - Прощай! Во имя отца и сына и святого духа! Прощай!..
Поезд шел все быстрее, увозя воинов из Гнетова, из обеих Кривд, из
Недоли и из Убогова.
II
В одну сторону плетется в Гнетово Магда с толпой баб и плачет, а в
другую сторону - в серую даль - несется поезд, ощетинившийся штыками. И в
нем Бартек. Серой дали конца не видно Гнетово тоже едва разглядишь, только
вдали зеленеет липа да золотится шпиль колокольни, на котором играет солнце.
Вскоре расплылась и липа, а золотой крест стал казаться блестящей точкой.
Пока светилась эта точка, Бартек смотрел на нее, но когда и она исчезла,
совсем загоревал мужик. Страшная тоска охватила его, он почувствовал, что
пропал Тогда он стал смотреть на унтер офицера, потому что после бога не
было над ним большей власти. Что с ним теперь ни случится, за все отвечает
капрал, а сам Бартек теперь ничего не знает и ничего не понимает. Капрал
сидит на лавке и, зажав коленями ружье, курит трубку. Дым поминутно
застилает тучей его хмурое и сердитое лицо. Но не только Бартек смотрит на
это лицо, на него смотрят все глаза из всех углов вагона. В Гнетове или в
Кривде всякий Бартек или Войтек сам себе хозяин, всякий должен думать о себе
и за себя, ну а теперь на это есть капрал. Велит он смотреть направо - будут
смотреть направо; велит налево - будут смотреть налево. Каждый спрашивает
его взглядом: "Ну ка
...Поділитися у соцмережах
