Жанр: Классика
Рассказы и повести
...ло доброе сердце, ее тронуло горе Бартека, она прибавила:
- Молчи, родной, молчи! Да не трогай ты голову - рана-то еще не зажила.
Только бы бог урожай дал! А рожь такая поднялась, что хоть целуй землю, и
пшеница тоже. Земля-то не немец: не обидит. Хоть из-за твоей войны плохо
земля вспахана, а растет все так, что душа радуется.
Магда улыбнулась сквозь слезы.
- Земля-то не немец... - повторила она еще раз.
- Магда, - сказал Бартек, уставясь на нее своими выпученными глазами. -
Магда!
- Ну, что?
- А ведь ты... такая...
Бартек чувствовал к ней великую благодарность, но не умел ее выразить.
IX
Магда в самом деле стоила десятка других баб. Она иной раз круто
обходилась со своим Бартеком, но была к нему искренно привязана. В минуты
гнева, как, например, тогда в корчме, она и при людях называла его глупым,
но тем не менее хотела, чтобы люди о нем думали иначе. "Мой Бартек только
прикидывается глупым, а он хитрый", - говаривала она. А Бартек был так же
хитер, как его лошадь, и без Магды никак бы не мог управиться с хозяйством,
да и вообще ни с чем. Теперь, когда все свалилось на ее бедную голову, она
принялась суетиться, хлопотать, бегать куда-то, просить - и, наконец,
добилась-таки помощи. Через неделю после посещения мужа в тюремной больнице
она опять к нему прибежала, запыхавшаяся, сияющая, счастливая.
- Как живешь, Бартек, колбасник ты этакий? - радостно закричала она. -
Знаешь, пан приехал! Женился он, молодая пани как есть ягодка. И взял же он
за нею всякого добра, ой-ой!..
Действительно, гнетовский помещик женился и приехал с молодой женою и в
самом деле взял за ней немало "всякого добра".
- Ну, так что с того? - спросил Бартек.
- Молчи, глупый! - ответила Магда. - Ох, и запыхалась же я!.. О
господи!.. Пришла это я поклониться пани, смотрю: выходит она ко мне будто
королева, а сама молоденькая, как весенний цветик, и собой хороша, словно
зорька... Вот жара-то!.. Не продохнешь...
Магда подняла фартук и стала утирать им мокрое от пота лицо. Через
минуту она опять заговорила прерывающимся голосом:
- А платье-то на ней лазоревое, как василек. Повалилась я ей в ноги, а
она мне ручку дала... Поцеловала я... А ручки-то у нее пахучие и маленькие,
как у ребенка... Ну в точности как святая на иконе, и добрая, и беду людскую
понимает. Стала тут я просить ее помочь... Дай ей бог доброго здоровья!.. А
она говорит: "Что в моих силах, говорит, все сделаю". А голосок у нее такой,
что, как скажет слово, так у тебя на душе просветлеет. Стала я ей
рассказывать, какой у нас в Гнетове народ несчастный, а она отвечает: "Эх,
не в одном только Гнетове".. Тут уж я разревелась. И она тоже... Как раз пан
вошел, увидал, что она плачет, и давай ее целовать - и в губы-то и в глаза.
Господа не такие, как вы! Вот она и говорит: "Сделай для этой женщины, что
можешь!" А он отвечает: "Все на свете, чего захочешь!" Спаси ее матерь
божья, ягодку мою золотую! Пошли ей деток да здоровья! А пан тут и говорит:
"Сильно вы виноваты, отдались немцу в руки, но я, говорит, вас выручу и дам
денег для Юста".
Бартек зачесал затылок.
- Да ведь и пан был у немцев в руках.
- Ну так что же? Пани-то ведь богатая! Теперь они могут всех немцев в
Гнетове купить, - значит, пану все и можно говорить. Выборы, говорит пан,
скоро будут, так пусть, мол, люди за немцев не голосуют, а я, говорит, и
Юсту заплачу и Беге приструню. А пани его за это обняла, а пан про тебя
спрашивал и сказал, что если ты болен, так он потолкует с доктором, чтоб он
тебе свидетельство написал, что ты не можешь сейчас сидеть. Если, говорит,
не выпустят его совсем, так лучше зимой ему отсидеть, а теперь, говорит,
жатва скоро, так он по хозяйству нужен. Понял? Вчера пан в городе был, а
сегодня доктор в Гнетово приедет: пан его пригласил. Этот - не немец. Он и
свидетельство напишет. А зимой будешь в тюрьме сидеть, как король какой, и
тепло тут и жрать дадут даром, а теперь отпустят домой работать. Самое
главное, что Юсту заплатим, а пан, может, и процентов не возьмет. Осенью
если не все ему отдадим, так я пани подождать попрошу. Награди ее матерь
божья... Понял?
- Добрая пани, что и говорить! - весело сказал Бартек.
- Выйдешь, смотри поклонись ей в ноги, поклонись, а не то я тебе твою
рыжую башку оторву! Только бы бог урожай дал! Видишь теперь, откуда
спасение? От немцев? Дали они тебе хоть грош за твои дурацкие медали? А? По
башке вот дали - и дело с концом. В ножки поклонись пани, я тебе говорю!
- Почему ж не поклониться! - бойко ответил Бартек.
Судьба, казалось, снова улыбалась победителю. Через несколько дней ему
заявили, что по болезни его освобождают до самой зимы. Однако перед этим
ландрат велел ему явиться к себе. Бартек повиновался, но душа у него снова
ушла в пятки. Тот самый мужик, который с одним только ружьем захватывал
знамена и орудия, боялся теперь больше смерти любого мундира; в душе его
появилось глухое бессознательное чувство, что его преследуют, что с ним
могут сделать, что захотят, что есть над ним какая-то огромная сила,
враждебная и злая, которая сотрет его, вздумай он оказать малейшее
сопротивление! И вот не дыша он стоял перед ландратом, как некогда перед
Штейнмецем: руки по швам, втянув живот и выпятив грудь колесом. Кроме
ландрата, тут было еще несколько офицеров: война и военная дисциплина вновь
воочию предстали перед Бартеком. Офицеры смотрели на него через золотые
пенсне гордо и презрительно, как и подобает смотреть прусским офицерам на
простого солдата и вдобавок польского мужика; он продолжал стоять навытяжку,
а ландрат что-то говорил повелительным тоном. Он не просил, не уговаривал, а
приказывал и угрожал. В Берлине умер депутат, назначены новые выборы.
- Du polnisches Vieh*, попробуй только голосовать за пана Яжинского,
попробуй!
______________
* Ты польская скотина (нем.).
Тут брови офицеров сдвинулись, образуя грозные львиные складки. Один,
откусывая кончик сигары, повторил за ландратом: "Попробуй!" А у героя Седана
и дух замер. Услышав, наконец, желанное "пошел вон!", он, сделав полоборота
налево, вышел и вздохнул с облегчением. Ему было приказано голосовать за
пака Шульберга из Большой Кривды. Над приказом он не раздумывал, но дышал с
облегчением, потому что шел в Гнетово, потому что к жатве он будет дома,
потому что пан обещал заплатить Юсту.
Вот и последние городские дома. Вокруг раскинулись желтеющие поля. На
ветру колыхались тяжелые налитые колосья и, задевая друг друга, шелестели
сладким для мужицкого слуха шелестом. Бартек был еще слаб, но солнце
пригревало его. "Эх, хорошо жить на свете, - думал измученный солдат. - И до
Гнетова уже недалеко".
X
Выборы! Выборы! Головка пани Марии Яжинской занята только ими; ни о чем
другом она не думает, не говорит, не мечтает.
- Вы, пани, великий политик, - говорит ей сосед-шляхтич, припадая
губами к ее маленьким ручкам, а "великий политик" краснеет, как вишня, и
отвечает с пленительной улыбкой:
- О, мы агитируем как только можем!
- Пан Юзеф будет депутатом! - с уверенностью говорит шляхтич, а
"великий политик" отвечает:
- Я бы очень хотела этого, и не только ради Юзя, но (тут "великий
политик" совсем неполитично краснеет как рак) ведь это общественное дело.
- Настоящий Бисмарк! Как бог свят! - восклицает шляхтич и снова целует
маленькие ручки, после чего они начинают совещаться о методах агитации.
Шляхтич берет на себя Нижнюю Кривду и Убогово (Большая Кривда для них
потеряна, так как принадлежит пану Шульбергу), а пани Мария намерена
заняться прежде всего Гнетовом. У нее уже головка разламывается от множества
забот. Но она не теряет времени. Каждый день ее можно видеть на улице, когда
она обходит хаты. Одной рукой она поднимает платье, а другой держит зонтик,
а из-под платья выглядывают маленькие ножки, которые бодро топочут,
преследуя великие политические цели. Пани Мария заходит в хаты, говоря по
дороге всем, кого видит за работой, "бог в помощь". Она навещает больных,
привлекает на свою сторону людей, помогает, где может. Несомненно, она бы
делала это и без политики, потому что у нее доброе сердце, но ради политики
- тем более. Чего бы она только не сделала ради этой политики? Она только не
смеет признаться мужу, но ей страшно хочется поехать на крестьянский сход, и
она даже придумала речь, какую следовало бы произнести на этом сходе. Что
это за речь! Что за речь! Правда, она вряд ли осмелилась бы ее произнести,
но если бы осмелилась, ну-ну! Зато когда до Гнетова дошло известие, что
власти разогнали сход, "великий политик" разревелся с досады в своей
комнате, разорвал платок и весь день ходил с красными глазами. Напрасно муж
просил ее не "безумствовать" до такой степени. На следующий день агитация в
Гнетове велась с еще большей Горячностью. Теперь пани Мария ни пред чем не
отступает. В один день она успевает побывать в двадцати хатах и везде так
громко бранит немцев, что мужу приходится ее останавливать. Но опасности тут
нет никакой. Люди встречают ее с радостью, улыбаются ей и целуют руки,
потому что она такая красивая, такая розовая, что у всякого, кто ее видит,
на душе светлей. Доходит черед и до Бартековой хаты. Лыска ее не пускает, но
Магда сгоряча стукает его поленом по голове.
- Ох, ясная пани! Золото мое, красавица, ягодка моя! - восклицает баба
и припадает к ее руке.
Бартек согласно уговору с женой бросается пани в ноги, маленький Франек
сначала целует ей руку, потом запускает палец в рот и погружается в
восторженное созерцание.
- Я надеюсь, - говорит, поздоровавшись, молодая пани, - я надеюсь,
Бартек, что ты будешь голосовать за моего мужа, а не за пана Шульберга.
- Зоренька моя, - восклицает Магда, - да кто же здесь станет голосовать
за Шульберга, чтоб его паралич разбил! - Тут она целует у пани руку. - Не
гневайтесь, моя ясная пани, но как станешь говорить о немцах, язык свой не
удержишь.
- Муж мне сказал, что заплатит Юсту.
- Благослови его бог! А ты что стоишь, как пень? - обращается Магда к
мужу. - Он, пани, у меня неразговорчивый.
- Так будете голосовать за моего мужа? - спрашивает пани. - Да? Вы
поляки, мы поляки - будем поддерживать друг друга.
- Да я ему голову оторву, если он не будет за пана голосовать, -
говорит Магда. - Ну, что ты стоишь, как пень? Уж очень он у меня
неразговорчивый. Да ну, пошевеливайся!
Бартек снова целует у пани ручку, но упорно молчит и мрачнеет, как
ночь. В мыслях у него ландрат.
Наконец наступает день выборов. Пан Яжинский уверен в победе. В Гнетово
съезжаются соседи. Они уже вернулись из города, уже проголосовали и теперь
ждут в Гнетове известий, которые должен привезти ксендз. Потом будет званый
обед, а вечером Яжинские поедут в Познань и затем в Берлин. Некоторые
деревни избирательного округа голосовали еще вчера. Сегодня будут известны
результаты. Настроение у всех превосходное. Молодая пани слегка возбуждена,
но полна надежд. Она улыбается и принимает гостей с таким радушием, что все
как один признают: пан Яжинский нашел в Царстве Польском настоящее
сокровище. Правда, это сокровище не может спокойно усидеть на месте,
перебегает от одного гостя к другому и заставляет каждого по сто раз
повторять, что "Юзе будет избран". Но, право, она не честолюбива и не из
тщеславия хочет стать женой депутата: ее юной головке пригрезилось, что ей с
мужем действительно предстоит исполнить некую важную миссию. Сердечко у нее
бьется совсем как под венцом, и радость озаряет красивое личико. Ловко
лавируя между гостями, она подходит к мужу, тянет его за рукав и шепчет ему
на ухо, как ребенок, который хочет подразнить: "Господин депутат!" Он
улыбается, и оба невыразимо счастливы. Обоим хочется как следует
расцеловаться, но при гостях неловко. Все поминутно поглядывают в окно, так
как дело действительно серьезное. Умерший депутат был поляк, и немцы впервые
в этом округе выставляют своего кандидата. По-видимому, победоносная война
придала им храбрости, и именно поэтому собравшимся в гнетовской усадьбе так
важно, чтоб был выбран их кандидат. Еще до обеда гремят патриотические речи.
Молодая пани к ним не привыкла, поэтому они ее особенно волнуют. Минутами ее
охватывает беспокойство: а что, если при подсчете голосов устроят
какое-нибудь мошенничество? Но ведь в комитете заседают не только немцы?
Старшие гости объясняют пани, как производится подсчет голосов. Она слышала
это уже сотни раз, но хочет услышать еще. Ах, ведь сейчас решается, будет
иметь население в парламенте защитника или врага! Это скоро станет известно,
даже очень скоро, так как на дороге вдруг подымается облако пыли. "Ксендз
едет! Ксендз едет!" - повторяют присутствующие. Пани бледнеет. Все заметно
взволнованны. Несмотря на уверенность в победе, последняя минута заставляет
сильнее биться сердца. Но нет, это не ксендз, это приказчик приехал верхом
из города. Может быть, он что-нибудь знает? Вот он привязывает лошадь и
быстро идет к дому. Гости с хозяйкой во главе выбегают на крыльцо.
- Есть известия? Есть? Выбран наш пан? Что? Да поди сюда! Ты наверно
знаешь? Результаты объявлены?
Вопросы сыплются градом, мужик бросает шапку в воздух.
- Наш пан выбран!
Пани опускается на скамейку и прижимает руку к трепещущей груди.
- Виват! Виват! - кричат соседи. - Виват!
Из кухни высыпает прислуга.
- Виват! Немцы побиты! Да здравствует депутат! И пани депутатша!
- А ксендз? - спрашивает кто-то.
- Сейчас приедет, - отвечает приказчик, - последние голоса
подсчитывают...
- Подавайте обед! - кричит пан депутат.
- Виват! - повторяют соседи.
Все возвращаются в залу. Теперь гости уже спокойно поздравляют пана и
пани, только сама пани не может сдержать свою радость и на глазах у всех
бросается мужу на шею. Однако никто не видит в этом ничего
предосудительного, напротив, все растроганы.
- Ну, живем еще! - говорит сосед из Убогова.
Между тем у крыльца раздается стук экипажа, и в залу входит ксендз, а
за ним старый Мацей из Гнетова.
- Ждем, ждем вас! - кричат собравшиеся. - Ну, каким большинством?
Ксендз с минуту молчит и вдруг словно в лицо этой всеобщей радости
бросает резко и коротко два слова:
- Избран... Шульберг.
Минута изумления, град тревожных, торопливых вопросов, на которые
ксендз снова отвечает:
- Избран Шульберг!
- Но как? Что случилось? Каким образом? Приказчик ведь говорил совсем
другое. Что же случилось?
В эту минуту пан Яжинский выводит из залы бедную пани Марию, которая
кусает платок, чтоб не разрыдаться или не упасть в обморок.
- Какое несчастье! Вот несчастье! - повторяют гости.
Вдруг с другого конца деревни доносится какой-то неясный гомон, как
будто возгласы радости. Это гнетовские немцы торжествуют свою победу.
Супруги Яжинские снова возвращаются в залу. Слышно, как молодой пан в
дверях говорит пани: "Il faut faire bonne mine"*. Но молодая пани уже не
плачет. Глаза у нее сухи, только лицо пылает.
______________
* Нужно делать хорошую мину (франц.).
- Расскажите же, как все это случилось? - спокойно спрашивает хозяин.
- Да как же, милостивый пан, этому было не случиться, - говорит старый
Мацей, - если здешние гнетовские мужики голосовали за Шульберга.
- Кто же?
- Как? Здешние?
- А то как же! Я сам видел, да и все видели, как Бартек Словик
голосовал за Шульберга...
- Бартек Словик? - переспрашивает пани.
- А то как же! Теперь-то его все ругают, баба его ругает, а мужик
катается по земле, плачет. Но я сам видел, как он голосовал...
- Такого из деревни надо гнать! - говорит сосед из Убогова.
- Да ведь все, милостивый пан, - говорит Мацей, - все, кто был на
войне, голосовали, как он. Говорят, будто им приказали...
- Злоупотребление! Форменное злоупотребление! Неправильные выборы!
Насилие! Мошенничество! - слышатся возмущенные голоса.
Невеселый обед был в тот день в гнетовской усадьбе.
Вечером пан и пани уехали, но уже не в Берлин, а в Дрезден.
Между тем Бартек сидел в своей хате, несчастный, проклинаемый и
отверженный всеми, - даже для собственной жены он был теперь чужим, и она за
целый день не сказала ему ни слова.
Осенью бог дал урожай, и пан Юст, получивший землю Бартека, радовался
выгодному дельцу.
Спустя несколько дней по дороге из Гнетова шли три человека: мужик,
баба и ребенок. Мужик согнулся и был больше похож на старика нищего, чем на
здорового мужчину. Шли они в город, потому что в Гнетове не могли найти
работу. Лил дождь. Баба выла в голос с тоски по своей хате и родной деревне.
Мужик молчал. Дорога была пустынна: ни телеги, ни человека, только крест
простирал над ней свои промокшие от дождя руки. Дождь шел все сильнее.
Смеркалось.
Бартек, Магда и Франек шли в город, так как герою Гравелотта и Седана
предстояло еще сидеть зимой в тюрьме по делу Беге.
Пан и пани Яжинские все еще гостили в Дрездене.
1882
Генрик Сенкевич
Журавли
---------------------------------------------------------------------
Книга: Г.Сенкевич. Повести и рассказы
Перевод с польского М.Стрекаловой
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1957
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 2 декабря 2001
---------------------------------------------------------------------
Грусть, тоска по родине владеет главным образом теми, кто почему-либо
не может вернуться в родные края. Но порой приступам ее подвергаются и те,
для которых возвращение - вопрос собственного желания. Поводом может быть;
восход или заход солнца, напоминающий зори в родных местах; какой-нибудь
перелив в песне, в котором еле уловимо проскользнет знакомый напев; купа
деревьев, напоминающая лесок возле родной деревушки, - и готово! Сердце
охватывает огромная, неодолимая тоска, и ты вдруг чувствуешь себя листиком,
оторванным от далекого, милого дерева. В такие минуты человек либо
возвращается, либо, если у него есть хоть немного воображения, творит.
Однажды, много лет тому назад, я жил на побережье Тихого океана в
селении под названием Анагейм Лэндинг. Все мое общество состояло из
нескольких матросов-рыбаков, по большей части норвежцев, да немца, у
которого они столовались. Днем рыбаки ходили в море, а по вечерам играли в
покер - игру, издавна популярную во всех американских кабачках и скоро
появившуюся в Европе, где ею увлеклись светские дамы.
Я был совсем одинок и проводил время, скитаясь с ружьем в пустынных
прериях или блуждая по берегу океана. Ходил по крутым обрывам, подмываемым
рекой, широко разливающейся при впадении в море, бродил по ее мелководью,
рассматривая удивительных рыб, моллюсков и огромных морских львов, греющихся
на скалах возле устья. А дальше, в океане, был маленький песчаный островок -
приют чаек, пеликанов, альбатросов, - настоящая птичья республика,
бестолковая, шумная, крикливая. Иногда, в те дни, когда было особенно тихо и
вода становилась почти фиолетовой с золотым отливом, я садился в лодку и
плыл к островку, Пеликаны, не знающие людей, смотрели скорее с удивлением,
чем с испугом, как бы спрашивая: "Что это за тюлень? Мы еще таких не
видали!" Часто с этого островка я любовался сказочным заходом солнца,
превращающим весь небосвод в сплошное море золотых, опаловых и пламенных
блесков, пока на аметистовом небе не появится месяц и тропическая ночь не
окутает небо и землю.
Пустынный край, бесконечная морская даль, потоки лунного света - все
это настроило меня немного мистически. Я впал в пантеизм, мне стало
казаться: вокруг меня какая-то единая необъятная душа, воплощающаяся и в
океане, и в небе, и в степи, и в самых маленьких существах - птицах, рыбах и
даже в прибрежном вереске, Иногда я думал, что все эти дюны и пустынные
кручи - обитель каких-то невидимых существ, подобных древнегреческим фавнам,
нимфам, наядам. Умом я, конечно, понимал, что это не так, но, находясь в
полном одиночестве перед лицом природы, невольно допускаешь подобную
возможность. Тогда жизнь превращается в какой-то полусон, где больше
видений, чем мыслей. От всего, что окружало меня, веяло безмерным
спокойствием, и мне было очень хорошо. Иногда я размышлял о будущих "Письмах
с дороги", иногда, как юноша, о незнакомке, которая вдруг придет
когда-нибудь ко мне, узнает меня и полюбит, - и на этом освещенном луной
пустынном берегу, среди неясных мыслей и смутных желаний, между явью и сном,
я чувствовал себя счастливым, как никогда.
Как-то вечером я, засидевшись на островке, возвращался домой поздно
ночью. Прилив нес мою лодку, так что не нужно было грести. Есть места, где
приливы бывают бурными, но в этом краю вечного штиля волны не бьются с гулом
о берег, - они мягко ложатся на песок. Вокруг стояла такая тишина, что даже
здесь, вдали от берега, я мог бы услышать человеческую речь. Но на берегу
никого не было. Только поскрипывание весел да слабый плеск воды нарушали
безмолвие.
Вдруг сверху послышались чьи-то звонкие голоса. Я поднял голову: на
темном фоне неба ничего не было видно. Но вот голоса раздались прямо надо
мной, и я узнал в них курлыканье журавлей. Видимо, целая стая пролетела над
моей головой куда-то по направлению острова Санта Каталина. Я вспомнил, что
не раз прислушивался к этим крикам еще ребенком, в школьные годы, приезжая
домой на каникулы. И меня вдруг охватила безысходная тоска Вернувшись к себе
в каморку, которую снимал в лагуче у немца, я долго не мог заснуть. В мыслях
моих мелькали картины родины: то сосновый бор, то широкие поля с растущими
на межах крестьянскими грушами, то крестьянские хаты, то сельские костелы,
то белые домики в гуще садов. Я тосковал по милым виденьям всю ночь. А
утром, выйдя, как обычно, на побережье, почувствовал, что и этот океан, и
небо, и степи, и прибрежные скалы с греющимися на солнце тюленями - все это
совершенно чужое, не имеет ко мне никакого отношения, так же как я к ним.
Вчера еще я радовался окружающему и думал, что мой пульс бьется согласно с
пульсом необъятной природы, а теперь задавал себе вопрос: какое мне дело до
всего этого и почему я не возвращаюсь? Ощущение покоя, радости жизни исчезло
без следа. Время, так тихо и безмятежно отмеряемое морскими приливами и
отливами, стало казаться томительным, невыносимым. Из головы не выходили
мысли о родине, о том, что там произошло, что изменилось за это время.
Америка, путешествие уже перестали занимать меня; вместо этого и мозгу моем
толпою закружились образы, вызванные воспоминанием. Я не мог от них
оторваться, хотя они не радовали меня. Наоборот! В них было много печали,
даже обиды, невольно возникавшей при сравнении сонной и безрадостной жизни
нашей деревни с кипучей жизнью в Америке. Но чем безотраднее и неподвижнее
казалась мне наша жизнь, тем больше я болел за нее душой, тем она
становилась мне дороже, тем больше я тосковал о ней. День ото дня виденья
все ясней и ясней вставали перед моими глазами, и в конце концов воображение
стало развивать их, приводить в порядок, складывать в единое художественное
целое. Я стал создавать свой мир.
Через неделю, ночью, когда норвежцы ушли в море, а я сидел в своей
каморке, из-под пера моего вышли слова: "В деревне Баранья Голова, в
канцелярии волостного войта, царила полнейшая тишина..."
Так журавли стали причиной того, что на берегу Тихого океана возникли
"Наброски углем".
Генрик Сенкевич
За хлебом
---------------------------------------------------------------------
Книга: Г.Сенкевич. Повести и рассказы
Перевод с польского М.Вальдена
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1957
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 2 декабря 2001
---------------------------------------------------------------------
I
На океане. - Размышление. - Буря. - Прибытие
На широких волнах океана колыхался немецкий пароход "Блюхер", шедший из
Гамбурга в Нью-Йорк.
Пароход уже четыре дня был в пути, а два дня тому назад обогнул зеленые
берега Ирландии и вышел в открытый океан. С палубы виднелась лишь
необозримая, тяжело колышущаяся равнина, то зеленая, то серая, изборожденная
грядами вспененных волн. Вдали она сливалась с горизонтом, затянутым тучами,
и казалась совсем темной.
Местами тучи отражались в воде, и на этом сверкающем жемчужном фоне
отчетливо выделялся черный корпус парохода. Обращенный носом к западу,
пароход то усердно взбирался на волны, то низвергался в глубину, как будто
тонул; минутами он исчезал из виду, а затем снова высоко подымался на гребни
валов, так что показывалось его дно, и так шел вперед. Волны неслись к нему,
а он несся к волнам и разрезал их грудью. За ним гигантской змеей вилась
белая полоса вспененной воды; несколько чаек летало за рулем, кувыркаясь в
воздухе с таким же пронзительным криком, как и польские чайки.
Ветер был попутный, пароход распустил паруса и шел на неполных парах.
Небо прояснялось. Кое-где между разорванными тучами проглядывали клочки
лазури, поминутно менявшие очертания. С тех пор как пароход
...Поділитися у соцмережах
