Рассказы и повести

Генрих Сенкевич
Рассказы и повести
Ангел.
(1978) Картинка деревенской жизни
*
Бартек-победитель.
(1882)
*
Журавли.
(1895)
*
За хлебом.
(1879)
*
Из дневника познанского учителя.
(1879)
*
Комедия ошибок.
(1977) Картинки американской жизни
*
Наброски углем, или Эпопея под названием Что происходило в Бараньей Голове.
(1976)
*
На маяке.
(1880)
*
Нет пророка в своем отечестве.
(1872)
*
Органист из Пониклы.
(1893)
*
Орсо.
(1879)
*
Сахем.
(1883)
*
Старый слуга.
(1875)
*
Янко-музыкант.
(1878)
Критика:
* Сац И. А.
Рассказы и повести Сенкевича.
Послесловие
^
Генрик Сенкевич
Ангел
Картинка деревенской жизни

---

Книга: Г.Сенкевич. Повести и рассказы
Перевод с польского Н.Подольской
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1957
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 2 декабря 2001

---

Схоронив Каликстову, в городке Деришкурове отслужили по ней панихиду, а
после панихиды в костеле осталось еще несколько старух, чтобы допеть псалмы.
Было только четыре часа пополудни, но зимой об эту пору уже смеркается, и в
костеле стало темно. Необычно большой алтарь тонул во мраке; две свечки еще
теплились возле дароносицы, и их мерцающее пламя слабо освещало золотые
дверцы и над ними ноги распятого на кресте Спасителя, пробитые огромным
гвоздем. Шляпка этого гвоздя выделялась на алтаре круглой блестящей точкой.
Остальные свечи только что погасили, и над ними вились тоненькие струйки
дыма, наполняя воздух чисто церковным запахом воска.

У подножья алтаря суетились старик и мальчик. Один подметал, другой
стаскивал ковер со ступеней. В те минуты, когда бабы переставали петь,
слышно было, как старик сердитым шепотом бранит мальчика и как о
запорошенные снегом окна бьются воробьи, которым холодно и голодно было на
дворе.
Женщины с молитвенниками сидели на скамьях у входных дверей. Там было
бы еще темнее, если б не несколько сальных свечек, которые они зажгли, чтобы
облегчить себе чтение. Пламя одной свечи довольно ясно освещало хоругвь с
изображением грешников, адского пламени и чертей, прикрепленную к стоящей
впереди скамье. На других хоругвях нельзя было ничего разобрать.
Сидящие на скамьях женщины не пели, а бормотали сонными голосами
псалом, в котором все время повторялись слова:
Когда приидет наш последний час,
Пред Сыном будь заступницей за нас...
Царящий в костеле полумрак, торчащие над скамьями хоругви, желтые лица
старух, пугливо трепещущие огоньки свечей - все это вызывало гнетущее
чувство и даже страх. Унылая заупокойная песнь была вполне под стать
окружающему.
По временам женщины переставали петь; одна из них вставала со скамьи и
дрожащим голосом говорила: "Богородица, дева, радуйся". Остальные
подхватывали: "Господь с тобою..." Но поскольку в тот день схоронили
Каликстову, они после "Богородицы" прибавляли: "Царствие небесное и вечный
покой подаждь, господи, усопшей рабе твоей и сотвори ей вечную память".
Марыся, дочка Каликстовой, сидела на скамье рядом с одной из старух. На
свежую могилу ее матери в это время тихо падал пушистый снег, но девочке
было всего десять лет, и она, казалось, не сознавала ни своей утраты, ни
того сострадания, которое вызывала. Ее личико с огромными голубыми глазами
было детски безмятежно и даже безучастно. На нем проступало лишь легкое
любопытство - не больше. Раскрыв рот, она сосредоточенно глядела на хоругвь,
где были нарисованы грешники в адском огне, потом перевела взгляд в глубь
костела, потом на окна, в которые бились воробьи.
Глаза ее смотрели все так же равнодушно. Бабы между тем в десятый раз
принялись бормотать сонными голосами:
Когда приидет наш последний час...
Девочка накручивала на палец прядь своих светлых волос, заплетенных
сзади в две косички, тоненькие, как мышиные хвостики. Ей, видимо, было
скучно. Но вот внимание ее привлек старик. Он вышел на середину костела и
стал дергать узловатую веревку, свисавшую с потолка, Звонил он по
Каликстовой, но делал это совершенно механически, думая, наверно, о чем-то
другом.
Звон этот означал также, что вечерняя служба окончена. Бабы, повторив в
последний раз свою просьбу о ниспослании им легкой кончины, вышли из костела
на рынок. Одна из них вела за руку Марысю.
- Куликова, - спросила у нее другая, - что думаете с девчонкой-то
делать?
- А что с ней делать? Вот поедет Войтек Маргула, которого на почту
прислали, обратно в Лещинец, он ее и захватит. А то куда же ее девать?
- А в Лещинце что она делать будет?
- И-и, милая! Да то же, что и здесь. Пусть уж ее идет, откуда пришла.
Глядишь, и в усадьбе приютят сироту, позволят переночевать в людской.
Разговаривая так, шли они через рыночную площадь к корчме. Сумерки
сгущались. Стояла тихая зимняя погода; небо заволокли тучи, и было сыро,
пахло талым снегом. С крыш капало, площадь покрывало грязное месиво из снега
и соломы. В городке с его жалкими, облезлыми домишками было так же уныло,
неприютно, как и в костеле. Кое-где в окнах светились огоньки; дневная суета
улеглась, и только в корчме шарманка наигрывала оберек.
Играла она, зазывая гостей. В корчме не было ни души. Бабы вошли,
выпили водки. Куликова и Марысе протянула полрюмки с такими словами:
- На-ка, глотни. Сирота ты теперь, не видать тебе больше ласки.
Слово "сирота" напомнило кумушкам смерть Каликстовой.
- За ваше здоровье, Куликова! Выпейте! - сказала Капустинская. - И-и,
касатки! Как ее паралич-то схватил, она и охнуть не успела. Ксендз
исповедовать пришел, а она уже холодная лежит.
Куликова на это заметила:
- Я уже давно говорила, что она на ладан дышит. Намедни пришла она ко
мне в воскресенье, я и говорю ей: "Эй, Каликстова, Каликстова, отдали бы вы
лучше Марыську в усадьбу". А она отвечает: "Одна она у меня на свете, никому
я ее не отдам". А сама в слезы, видать истомилась вся. Потом пошла в
канцелярию, к войту, бумагу выправить. Четыре злотых и шесть грошей стала ей
эта бумага. "Для доченьки, говорит, не жалко". И-и, касатки! У нее в ту пору
глаза уже были вытаращены, а после смерти и вовсе выкатились. Хотели их
закрыть, да сколько ни старались, ничего не вышло. Люди говорили, что она,
мол, и мертвая все на дочку свою глядела.

- Выпьем с горя еще по стаканчику!
Шарманка все играла плясовую. Кумушки слегка захмелели. Куликова все
повторяла жалобным голосом: "Бедная ты, бедная", а Капустинская вспомнила
покойного своего мужа:
- Как помирал он, то уж так вздыхал, так вздыхал, так вздыхал... -
твердила она и, растягивая слова, невольно стала повторять их нараспев, в
такт шарманке, а потом и вовсе перешла на мотив оберека и, подбоченясь,
запела:
Он вздыхал, вздыхал, вздыхал,
Ой, вздыхал, как помирал!
Но вдруг заплакала навзрыд, бросила шесть грошей шарманщику и выпила
еще водки. Куликова тоже растрогалась, но она излила свои чувства на Марысю:
- Не забудь, сиротка, что сказал тебе пан ксендз, когда мамку твою в
могилу зарывали: андел хранит тебя... - Тут она внезапно замолчала и,
удивленным взором посмотрев вокруг, с необычайной энергией добавила:
- Говорю андел - значит, андел!
Никто ей не перечил. Марыся, беспомощно моргая своими бедными глупыми
глазенками, уставилась на Куликову, а та разглагольствовала:
- Ты сиротка, к тебе нечистая сила не подступится, Сирот андел хранит.
Он добрый. На, вот тебе десять грошей. Иди хоть пешком в Лещинец, все равно
не заблудишься: он тебя доведет.
Капустинская запела:
Под сенью крыл хранит тебя навечно,
Его защите вверься ты беспечно,
- Тише! - крикнула Куликова и снова обратилась к Марысе: - Говори,
глупая, кто хранит тебя?
- Андел, - тоненьким голосом ответила девочка.
- Сиротинушка ты, ягодка моя, букашечка! Андел с крылышками тебя
хранит, - совсем расчувствовавшись, пробормотала Куликова и с пьяной, но
искренней горячностью прижала девочку к своей груди.
Девочка расплакалась. В этот миг в ее несмышленой головенке и
неискушенном сердце, может быть, пробудилась какая-то смутная догадка.
Корчмарь крепко спал за стойкой, сальные свечи оплыли грибами;
шарманщик перестал играть: его забавляла сцена, происходившая у него на
глазах.
В корчме наступила тишина, но вот за дверью зачавкали по грязи копыта и
кто-то крикнул:
- Тпру!
Вошел Войтек Маргула с зажженным фонариком. Поставив его на пол, он
стал похлопывать руками, чтобы разогреться, а потом крикнул корчмарю:
- Дай-ка стаканчик!
- Маргула, леший тебя заешь, - воскликнула Куликова, - отвези девчонку
в Лещинец!
- Как не отвезти, коли велено, - ответил он и, приглядевшись к бабам,
заметил: - Ну и нализались вы, как...
- Да пропади ты пропадом... - огрызнулась Куликова. - Говорю, береги
девчонку - значит, береги. Сирота она. Знаешь ты, олух, кто хранит ее?
Но Войтек не снизошел до ответа: этот предмет, видно, мало его занимал,
и он обратился к другому, то есть к стакану с водкой.
- Чтоб вам... - начал было он, но не договорил, потому что в этот
момент опрокинул водку в рот, сморщился, плюнул и, ставя стакан, недовольно
сказал: - Да это ж вода, а не водка. Налей-ка из другой бутылки!
Корчмарь налил из другой. Войтек выпил и скривился еще сильней:
- А арака у тебя не найдется?
Маргуле, очевидно, грозила та же опасность, что и бабам. Следует,
однако, принять во внимание, что в это самое время деришкуровский помещик
сочинял для одного журнала пространный и исчерпывающий трактат под
названием: "Право землевладельца на винный откуп - основа общественного
устройства". Таким образом, Войтек, сам того не ведая, содействовал
укреплению общественных устоев, тем более что это питейное заведение, хоть и
находилось в городке, принадлежало помещику.
Внеся свою ленту этак раз пять кряду, Войтек, правда, позабыл про
фонарь, в котором погасла свечка, но зато не забыл про Марысю. Взяв
полусонную девочку за руку, он сказал:
- Айда, заморыш!
Бабы уснули в своем углу, и никто не попрощался с Марысей. Что ж, дело
житейское: мать ее осталась лежать на кладбище в Деришкурове, а она ехала в
Лещинец.
Они вышли, уселись; Маргула крикнул: "Но-о!" - и лошади тронулись.
Поначалу сани с трудом тащились по уличной грязи, но скоро лошади вынесли их
на широкие белые поля. Сани легко заскользили по снегу, чуть слышно
скрипевшему под полозьями. Только изредка фыркала лошадь да где-то
далеко-далеко лаяла собака.

Так они ехали да ехали. Войтек погонял и напевал себе под нос: "Помнишь
ли, бездельник, что мне обещал..." Но скоро он замолчал и стал клевать
носом. Качнулся вправо, влево... Ему снилось, будто в Лещинце ему надавали
по шее за то, что он потерял сумку с письмами, и сквозь сон он время от
времени бормотала "Чтоб вас!" Марыся не спала, ей было холодно. Широко
раскрытыми глазами смотрела она на белые поля, которые то и дело заслоняла
черная спина Маргулы. Смотрела и думала: "Матуля померла", и в ее
воображении всплывало бледное, худое лицо матери с глазами навыкате. Смутно
она сознавала, что "матули", которую она так любила, нет уже в Лещинце и
больше никогда-никогда там не будет. Ведь она своими глазами видела, как ее
зарывали в землю. Марыся, быть может, заплакала бы с горя, вспоминая все
это, но у нее замерзли ноги, и она заплакала от холода.
Мороза, правда, не было, но погода стояла промозглая, как всегда в
оттепель. У Войтека по крайней мере хоть желудок сохранял изрядный запас
тепла, почерпнутый в корчме. Деришкуровский помещик весьма резонно отмечал,
что "зимой водка согревает, а поскольку она для мужика - единственная утеха,
то, следовательно, лишая крупных землевладельцев исключительного права нести
это утешение в народ, их лишают и возможности влиять на него". На сей раз
Войтек так разутешился в корчме, что ничто на свете его не могло бы
омрачить.
Не омрачило его и то обстоятельство, что, достигнув леса, лошади
поплелись шагом, хотя дорога здесь была куда лучше, а потом забрали в
сторону и опрокинули сани в придорожную канаву. Он, правда, проснулся, но
так и не уразумел, в чем дело.
Марыся стала его тормошить:
- Войтек!
- Чего пищишь?
- Мы перевернулись.
Но Войтек буркнул: "Стаканчик?" - и снова крепко заснул.
Девочка, сжавшись в комочек, примостилась возле саней. Но лицо у нее
скоро совсем застыло, и она опять затеребила спящего:
- Войтек!
Ответа не было.
- Войтек, домой хочу! - сказала Марыся и, немного погодя, добавила: -
Войтек, я пешком пойду!
И она пошла. Ей казалось, что до Лещинца совсем близко. Дорога была
знакомая, она каждое воскресенье ходила по ней с матерью в костел. Но
сегодня она шла одна. Несмотря на оттепель, в лесу лежал глубокий снег. Зато
ночь была совсем светлая Снег искрился, в вышине светились тучи, и в этом
сиянии дорога была видна, как днем. Устремив взор в глубину темного леса,
Марыся отчетливо различала вдали черные неподвижные стволы деревьев, четко
рисовавшиеся на белом фоне. Видела она и снег, снизу доверху облепивший их.
Какое-то всеобъемлющее спокойствие было разлито в лесу, и оно придавало
девочке смелости. С сучьев, на которые намерзла толстая ледяная корка,
падали капли и с тихим шорохом разбивались о ветки и веточки Кроме этого
слабого шороха, в лесу не было слышно ни звука. Безмолвие, глушь, тишина и
снег, снег кругом.
Ветер стих. Осыпанные снегом ветки не шелохнутся. Все спало зимним
сном. Казалось, будто белоснежная скатерть, устилавшая землю, и молчаливый,
запорошенный снегом лес, и бледные тучи на небе - все слилось в одну
сплошную мертвенную белизну. Так бывает в оттепель. Единственным живым
существом, которое, словно крошечная черная точечка, двигалось среди этих
безмолвных исполинов, была Марыся. Милый, добрый лес! Может быть, это не
вода каплет, а слезы льются над сиротой. Такие большие деревья, а как жалеют
малютку. Бедная, слабенькая бредет она одна-одинешенька ночью по занесенному
снегом лесу, но с верой - и все ей нипочем! Ясная ночь словно охраняет ее.
Есть что-то необычайно трогательное в том, что маленькое беззащитное
существо вверяется столь могущественной силе. Так и все сущее отдается на
волю божью. Девочка шла долго и, наконец, совсем выбилась из сил. Ей мешали
идти большие тяжелые сапоги, которые поминутно спадали с ее маленьких ножек.
Нелегко было вытаскивать из снега эти огромные сапожищи. К тому же и руки у
нее были заняты: Б одной, вытянутой с напряжением вперед, она крепко сжимала
монетку, подаренную Куликовой. Она боялась уронить ее в снег. Иногда девочка
принималась громко плакать, но сразу же умолкала, словно хотела проверить,
не услышит ли кто ее плача. О да, лес слышал ее. Капель шуршала как-то
особенно монотонно и жалобно. А может быть, девочку слышал и кто-то еще?
Марыся шла все тише и тише. Уж не заблудилась ли она? Да где там! Дорога
широкой белой лентой, сужаясь вдали, вьется между двумя стенами темных
деревьев. Девочку клонило в сон.
Она сошла с дороги и присела под дерево. Глаза у нее слипались. Вот ей
чудится, будто "матуля" спешит к ней с кладбища по белой равнине. Но никого
нет. Девочка, однако, была уверена, что кто-то должен прийти. Кто же? Ангел.

Ведь старая Куликова говорила, что "андел" ее хранит Марыся даже знала,
какой он В их хатенке был нарисован на картинке ангел с крыльями и с лилией
в руке. Он непременно придет. Капли закапали громче. Это, наверное, ангел
крыльями задел за ветки Тсс! Кто-то идет сюда, слышно, как шуршит рыхлый
снег, шаги все ближе и ближе - осторожные, но торопливые Марыся доверчиво
открывает сонные глаза.
Что это?
Серая, клиновидная голова с торчащими ушами уставилась на девочку...
страшная, отвратительная.

1878

Генрик Сенкевич
Бартек-победитель

---

Книга: Г.Сенкевич. Повести и рассказы
Перевод с польского П.Ахромовича
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1957
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 2 декабря 2001

---

I
Героя моего звали Бартек Словик, но за его привычку таращить глаза,
когда с ним разговаривали, соседи называли его Бартеком Лупоглазым. С
соловьем у него действительно было мало общего, зато его умственные
способности и поистине гомерическая наивность снискали ему прозвище: Глупый
Бартек. Это прозвище было самым популярным, и, вероятно, именно оно войдет в
историю, хотя у Бартека было еще и четвертое - официальное. Так как слова:
"чловек" и "словик" звучат для немецкого уха почти одинаково, а немцы любят,
во имя цивилизации, переводить варварские славянские названия на более
культурный язык, то в свое время, при составлении воинских списков,
произошел следующий диалог:
- Как тебя зовут? - спросил у Бартека офицер.
- Словик.
- Шлоик? Ach, ja, gut*.
______________
* Ах, так, хорошо (нем.).
И офицер записал: "Mensch"*.
______________
* Человек (нем.).
Бартек был родом из деревни Гнетово; подобные названия деревень очень
распространены в княжестве Познанском и других землях бывшей Речи
Посполитой. Кроме земли, хаты и двух коров, были у него еще пегая лошадь и
жена Магда. Благодаря такому стечению обстоятельств он мог жить спокойно,
согласно с мудростью, заключавшейся в строках:
Конь мой пегий, женка Магда,
Что захочет бог, и так даст!
И в самом деле, жизнь его складывалась именно так, как хотел бог, но
когда бог дал войну, Бартек огорчился не на шутку. Прислали ему уведомление
- явиться на военную службу. Нужно было бросать хату, землю и все отдать на
бабье попечение. Народ в Гнетове был большей частью бедный. Бартек зимой,
бывало, ходил на фабрику и этим поддерживал хозяйство, а теперь что? Кто
знает, когда кончится война с французом? Магда как прочла повестку, так и
принялась ругаться:
- Ах, чтоб им пусто было! Чтоб они ослепли! Хоть ты и дурак... да
мне-то тебя жалко; французы тебе спуску не дадут; либо голову снесут, либо
еще что!..
Бартек чувствовал, что баба говорит правильно. Французов он боялся, как
огня, и у него тоже щемило сердце. Что ему сделали французы? Зачем, почему
ему идти туда, на эту страшную чужбину, где нет ни одной доброй души? Когда
сидишь в Гнетове, кажется: ни так ни этак, одним словом, как всегда, а как
велят идти, тут сразу поймешь, что дома лучше, чем где бы то ни было. Да уж
теперь ничем не поможешь - такая судьба, нужно идти! Бартек обнял бабу,
потом десятилетнего Франека, потом сплюнул, перекрестился и пошел из хаты, а
Магда - за ним. Простились они без особых нежностей. Она и мальчишка
плакали, а он повторял: "Ну, будет, будет!" - и так вышли на дорогу. Тут
только они увидели, что во всем Гнетове творится то же, что и у них. Вся
деревня высыпала: дорога так и запружена призванными. Мужчины идут на
железнодорожную станцию, а бабы, дети, старики и собаки их провожают. Тяжело
на душе у рекрутов, только у тех, кто помоложе, торчат трубки в зубах; для
начала есть уже пьяные, некоторые хриплыми голосами поют:

Рученьке Скшинецкого с ясным перстеньком
Не взмахнуть уж сабелькой пред своим полком!
Кое-кто из немцев - гнетовских колонистов - со страху затянул "Wacht am
Rhein". Вся эта пестрая разношерстная толпа, среди которой поблескивают
штыки жандармов, с шумом и гамом выходит за околицу. Бабы обнимают своих
"солдатиков" за шею и причитают; какая-то старуха показывает свой
единственный желтый зуб и грозит кулаком в пространство. Другие проклинают:
"Пусть же вам бог отплатит за наши слезы!" Слышны крики: "Франек! Казька!
Юзек! Прощайте!" Лают собаки, звонят колокола в костеле Ксендз читает
отходную. Ведь многие из тех, что идут сейчас на станцию, не вернутся домой.
Война забирает всех, но не всех отдает назад. Заржавеют плуги на полях, ибо
Гнетово объявило войну Франции Гнетово не могло примириться с возрастающим
влиянием Наполеона III и приняло близко к сердцу вопрос об испанском
престоле. Колокольный звон провожает толпу, растянувшуюся по дороге. Вот и
распятие, - шапки и каски срываются с голов. Золотистая пыль поднимается на
дороге: день стоит сухой и ясный. По обеим сторонам дороги шелестят
дозревающие хлеба, время or времени легкий ветерок пролетает над полями и
колышет тяжелые колосья. В голубом небе парят жаворонки и в самозабвении
заливаются песнями.
Станция! Толпа еще больше. Тут уже рекруты из Верхней Кривды, из Нижней
Кривды, из Вывлащинец, из Недоли, из Убогова. Шум, крики, суматоха! Стены на
станции облеплены манифестами. Здесь война "во имя бога и отечества".
Ополченцы пойдут защищать свои семьи, жен, детей, хаты и поля, которым
грозит враг. Видно, французы особенно ожесточились на Гнетово, на Верхнюю
Кривду и Нижнюю Кривду, на Вывлащинец, Недолю и Убогово. Так по крайней мере
кажется тем, кто читает афиши. К станции прибывают все новые и новые толпы.
Дым от трубок наполняет зал и заволакивает афиши. Шум стоит такой, что
трудно что-нибудь понять; все бегают, зовут, кричат. С перрона доносится
немецкая команда; резкие слова ее звучат отрывисто, твердо, решительно.
Раздается звонок, потом свисток. Издали слышно шумное дыханье паровоза.
Все ближе, все явственнее, чудится, будто это приближается война.
Второй звонок! Дрожь пробегает по спинам. Какая-то баба кричит: "Едом!
Едом!" Так она зовет своего Адама, но другие бабы подхватывают это слово и
кричат: "Едут!" Чей-то особенно пронзительный голос добавляет: "Французы
едут!", и в одно мгновение паника охватывает не только баб, но и будущих
героев Седана. Толпа мечется. Тем временем поезд останавливается на станции
Во всех окнах - фуражки с красными околышами и мундиры. Солдат - как
муравьев в муравейнике. На угольных платформах чернеют мрачные орудия с
длинными стволами. Открытые платформы ощетинились целым лесом штыков.
Солдатам, верно, приказали петь, так как весь поезд содрогается от сильных
мужских голосов. Силой и мощью веет от этого поезда, которому конца не
видно.
Но вот рекрутам приказывают строиться; кто может, еще раз прощается;
Бартек взмахнул ручищами, как мельничными крыльями, и вытаращил глаза:
- Ну. Магда! Прощай!
- О! Бедный мой муженек!
- Не увидишь ты меня больше!
- Ох! Не увижу!
- Ничего не пожелаешь?
- Сохрани тебя матерь божья и помилуй...
- Прощай; смотри за хатой.
Баба с плачем обхватила его шею руками.
- Да хранит тебя бог!
Наступает последняя минута. Визг, плач и причитанья баб на время
заглушают все. "Прощайте! Прощайте!" Но вот солдаты уже отделены от
беспорядочной толпы, вот они уже образуют черную плотную массу, которая
формируется в квадраты, прямоугольники и начинает двигаться с точностью и
четкостью машин. Команда: "Садись!" Квадраты и прямоугольники ломаются
посредине, вытягиваются длинными лентами по направлению к вагонам и исчезают
в их глубине. Вдали свистит паровоз и выбрасывает клубы серого дыма. Теперь
он дышит, как дракон, извергая струи пара. Причитания баб переходят в один
сплошной вопль. Одни закрывают глаза фартуками, другие протягивают руки к
вагонам. Рыдающими голосами выкликают они имена мужей и сыновей.
- Прощай, Бартек! - кричит снизу Магда. - Да не лезь, куда не пошлют.
Божья матерь храни тебя... Прощай! О господи!
- А за хатой смотри, - отвечает Бартек.
Внезапно цепь вагонов дрогнула; они стукнулись друг о друга - и
тронулись.
- Помни, что у тебя жена и ребенок, - кричала Магда вслед уходившему
поезду. - Прощай! Во имя отца и сына и святого духа! Прощай!..
Поезд шел все быстрее, увозя воинов из Гнетова, из обеих Кривд, из
Недоли и из Убогова.

II
В одну сторону плетется в Гнетово Магда с толпой баб и плачет, а в
другую сторону - в серую даль - несется поезд, ощетинившийся штыками. И в
нем Бартек. Серой дали конца не видно Гнетово тоже едва разглядишь, только
вдали зеленеет липа да золотится шпиль колокольни, на котором играет солнце.
Вскоре расплылась и липа, а золотой крест стал казаться блестящей точкой.
Пока светилась эта точка, Бартек смотрел на нее, но когда и она исчезла,
совсем загоревал мужик. Страшная тоска охватила его, он почувствовал, что
пропал Тогда он стал смотреть на унтер офицера, потому что после бога не
было над ним большей власти. Что с ним теперь ни случится, за все отвечает
капрал, а сам Бартек теперь ничего не знает и ничего не понимает. Капрал
сидит на лавке и, зажав коленями ружье, курит трубку. Дым поминутно
застилает тучей его хмурое и сердитое лицо. Но не только Бартек смотрит на
это лицо, на него смотрят все глаза из всех углов вагона. В Гнетове или в
Кривде всякий Бартек или Войтек сам себе хозяин, всякий должен думать о себе
и за себя, ну а теперь на это есть капрал. Велит он смотреть направо - будут
смотреть направо; велит налево - будут смотреть налево. Каждый спрашивает
его взглядом: "Ну как? Что же с нами будет?" А он и сам знает столько же,
сколько они, и был бы рад, если б какое-нибудь начальство дало ему
соответствующий приказ или разъяснение. Мужики даже расспрашивать боятся,
потому что теперь война и всякие там военные суды. Что можно, чего нельзя -
неизвестно, во всяком случае им неизвестно, но их пугает самый звук таких
слов, как "Krigsgericht"*, которых они даже хорошенько не понимают, отчего
еще больше боятся.
______________
* Военный суд (нем.).
В то же время они чувствуют, что этот капрал теперь им нужнее, чем на
маневрах под Познанью, потому что он один все знает, за всех думает, а без
него они - никуда. Между тем унтеру, должно быть, надоело держать ружье, он
сунул его Бартеку. Бартек бережно его взял, затаил дыхание, выпучил глаза и
уставился на капрала, как на икону, но легче ему от этого не стало.
Ох, должно быть, плохо дело, потому что и капрал как с креста снятый.
На станциях - песни, крики; капрал командует, суетится, ругается, чтоб
показать себя перед начальством; но как только поезд трогается, все
затихают, затихает и он. Ему тоже мир теперь открылся с двух сторон: одна
светлая и понятная - это его хата, жена и перина, другая темная, совсем
темная - это Франция и война. Этот вояка, как и вся армия, охотно бы
позаимствовал у рака его рачью повадку. Гнетовских солдат одушевлял тот же
"воинственный" пыл. - это было очевидно, так как находился он не в глубине
души, а тут же на спине: каждый тащил на ней ранец, шинель и прочее военное
снаряжение - и всем было очень тяжело.
Тем временем поезд шипел, гудел и летел дальше. На каждой станции
прицепляли новые вагоны и паровозы. На каждой станции только и можно было
увидеть каски, пушки, лошадей, штыки пехотинцев и уланов. Наступал ясный
вечер. Солнце разлилось огромным красным заревом, высоко в небе плыли стаи
маленьких легких облачков с алевшими от заката контурами. Поезд, наконец,
перестал забирать на станциях вагоны и людей и летел, сотрясаясь, все
вперед, в эту багряную даль, словно в море крови. Из открытого вагона, где
сидел Бартек с другими гнетовцами, видны были деревни, села, местечки,
башенки костелов, аисты, стоявшие в гнездах на одной ноге, отдельные хаты,
вишневые сады. Все это быстро мелькало, все было красное. Солдаты стали
смелее перешептываться, потому что унтер-офицер, подложив сумку под голову,
уснул с фарфоровой трубкой в зубах. Войцех Гвиздала, гнетовский мужик,
сидевший рядом с Бартеком, толкнул его локтем:
- Слушай, Бартек...
Бартек повернул к нему лицо с задумчивыми, выпученными глазами.
- Что ты смотришь, как теленок, которого ведут на убой? - шептал
Гвиздала. - Да ты, бедняга, и в самом деле идешь на убой, и наверняка...
- Ой, ой! - застонал Бартек.
- Боишься? - спросил Гвиздала.
- Да как же не бояться...
Заря стала еще краснее. Показывая на нее рукой, Гвиздала снова
зашептал:
- Видишь ты этот свет? Знаешь, глупый, что это такое? Это кровь. Тут
Польша, наша родина, значит... Понятно? А вон там вдалеке, где полыхает, -
это есть Франция...
- И скоро мы туда доедем?
- А тебе к спеху? Говорят: страсть как далеко, да ты не бойся, французы
нас сами встретят...
Бартек стал усиленно работать своей гнетовской головой. Через минуту он
спросил:
- Войтек!
- Чего тебе?

- А скажи на милость, что это за народ такой - французы?
Тут пред ученостью Войтека сразу раскрылась пропасть, в которую легче
было провалиться с головой, чем вылезть назад. Он знал, что французы - это
французы. Кое-что он слышал о них от стариков, - французы-де всегда и всех
били; знал, наконец, что они чужаки, но как это растолковать Бартеку, чтобы
и он понял, какие они чужие?
Прежде всего он повторил вопрос:
- Что это за народ?
- Ну, да.
Войтек знал три народа: в середине "поляки", по одну сторону "москали",
по другую "немцы". Но немцы были разных сортов. И, предпочитая точности
ясность, он сказал:
- Что за народ французы? Как тебе сказать, вроде немцев, только еще
похуже...
А Бартек на это:
- Ах, стервы!
До этой минуты он питал к французам только одно чувство - чувство
неописуемого страха. Но лишь теперь этот прусский ополченец проникся к ним
подлинной патриотической ненавистью. Однако он не все еще уразумел как
следует и потому спросил опять:
- Так, значит, немцы будут с немцами воевать?
Тут Войтек, как второй Сократ, решил идти путём сравнений и ответил:
- А разве твой Лыска с моим Бурым не грызутся?
Бартек раскрыл рот и с минуту смотрел на своего учителя.
- А ведь верно.
- Вот и австрияки - те же немцы, - продолжал Войтек, - а разве наши с
ними не дрались! Старик Сверщ был на этой войне, так он рассказывал, что
Штейнмец кричал им: "Ну, ребята, на немцев!" Только с французом не так-то
легко.
- Боже ты мой!
- Француз ни одной войны не проиграл. Он как пристанет к тебе, уж у
него не вывернешься, не беспокойся! А народ у них рослый - раза в два либо в
три выше наших мужиков. Бороды они отращивают, как евреи. А некоторые черны,
как черти. Такого как увидишь, молись богу...
- Ну, так чего ж мы на них идем? - спрашивает с отчаянием Бартек.
Это философское замечание было, может быть, не так уж глупо, как
показалось Войтеку, который, очевидно под влиянием официальных внушений,
поспешил ответить:
- И по-моему, лучше бы не идти. Да не пойдем мы, придут они. Ничего не
поделаешь. Ты читал, что было напечатано? Пуще всего они ополчились против
наших мужиков. Люди сказывают, они потому так зарятся на нашу землю, что
хотят водку провозить контрабандой из Царства Польского, а правительство-то
им не дает - оттого и война. Теперь понял?
- Как не понять, - покорно ответил Бартек.
Войтек продолжал:
- А до баб они охотники, как пес до сала...
- Стало быть, к примеру сказать, они и Магду бы не пропустили?
- Да они и старухам спуску не дают!
- О! - воскликнул Бартек таким тоном, как будто хотел сказать: "Ну,
ежели так, то у меня держись!"
Это ему показалось уж чересчур. Водку пусть себе возят из Польши, но
насчет Магды - шалишь! Теперь мой Бартек стал смотреть на войну с точки
зрения собственного интереса и почувствовал даже некоторое облегчение при
мысли, что столько войск и орудий выступает В защиту Магды от этих
охальников-французов. Кулаки у него невольно сжались, и к страху перед
французами примешалась... ненависть к ним. Он пришел к убеждению, что тут уж
ничего не поделаешь, нужно идти. Тем временем заря погасла. Стемнело. Вагон
стало сильнее трясти на неровных рельсах, и в такт толчкам покачивались
вправо и влево каски и штыки.
Прошел час, другой. Из паровоза летели миллионы искр и скрещивались в
темноте огненными полосками и змейками. Бартек долго не мог заснуть. Как
искры в воздухе, в голове его мелькали мысли о войне и о Магде, о Гнетове,
французах и немцах. Ему казалось, что если бы он и захотел, все равно не мог
бы подняться с лавки, на которой сидел. Наконец, он забылся в нездоровом
полусне. И тотчас же на него толпой налетели видения: сначала он увидел, как
его Лыска грызется с войтековым Бурым, так что шерсть летит клочьями. Он
схватился было за палку, чтобы их разнять, но вдруг видит уже другое: сидит
возле Магды француз, черный, как мать-земля, а Магда довольна - смеется,
скалит зубы. Другие французы насмехаются над Бартеком и показывают на него
пальцами... Это, верно, паровоз тарахтит, а ему кажется - французы кричат:
"Магда! Магда! Магда! Магда!" Бартек орет: "Заткните глотки, разбойники,
пустите бабу!" А они: "Магда! Магда! Магда!" Лыска с Бурым заливаются, все
Гнетово кричит: "Не давай бабу!" А он... Связан он, что ли? Он ринулся,
рванул, веревки лопнули, Бартек схватил француза за чуб я вдруг...
Вдруг он чувствует сильную боль, как будто его кто ударил изо всей
мочи. Бартек просыпается и вскакивает на ноги. Весь вагон проснулся, все
спрашивают, что случилось. Оказывается, бедняга Бартек во сне схватил за
бороду унтер-офицера. Теперь он стоит, вытянувшись в струнку, и держит под
козырек, а унтер размахивает руками и кричит, как бесноватый:
- Ach, Sie dummes Vieh aus der Polakej! Hau ich den Lummel in die
Fresse, dass ihm die Zahne sektionen-weise aus dem Maul herausfliegen
werden*.

______________
* Ax ты, глупая польская скотина! Я тебе, олуху, набью морду так, что
из пасти только осколки зубов полетят! (нем.).
Унтер просто хрипит от бешенства, а Бартек все стоит, прижав пальцы к
виску. Солдаты кусают губы, чтобы не рассмеяться, так как боятся
унтер-офицера, с уст которого еще слетают последние громы:
- Ein polnischer Ochse! Ochse aus Podolien!*
______________
* Польский бык! Бык из Подолии! (нем.).
Наконец все стихает. Бартек садится на прежнее место. Он чувствует, что
щеки его начинают пухнуть, а паровоз, как назло, твердит свое: "Магда!
Магда! Магда!"
Бартеку становится очень тоскливо.
III
Утро. Рассеянный бледный свет падает на сонные, измученные лица. На
скамьях вповалку спят солдаты: одни - свесив голову на грудь, другие -
запрокинув назад. Встает заря и заливает розовым сиянием весь мир. Прохладно
и свежо. Солдаты просыпаются. Лучезарное утро вырывает из тумана и мрака
какую-то неведомую им страну! Эх! Где-то теперь Гнетово, где Большая и Малая
Кривда, где Убогово? Тут уж чужбина и все по-другому. Кругом пригорки,
поросшие дубняком; в долинах - дома, крытые красной черепицей с черными
балками на белых стенах, увитых виноградом, - красивые, как господские
усадьбы. Кое-где костелы с остроконечными колокольнями, кое-где высокие
фабричные трубы с клубами розового дыма. Только как-то тесно здесь, нет
простора, шири полей. Зато народ кишмя кишит, как в муравейнике, то и дело
мелькают деревни и города. Поезд, не останавливаясь, проносится мимо
множества маленьких станций. Должно быть, что-то случилось: повсюду толпы.
Солнце медленно выходит из-за гор, и мужики один за другим начинают вслух
молиться. Их примеру следуют остальные; первые лучи солнца освещают мужицкие
молитвенно сосредоточенные лица.
Тем временем поезд останавливается на большой станции. Тотчас его
окружает толпа народу: получены с поля сражения вести. Победа! Победа!
Депеша пришла несколько часов назад. Все ждали поражения, а когда их
разбудили хорошей вестью, радости не было конца. Вскочив с постели,
полуодетые люди выбегали из домов и спешили на станцию. Кое-где на крышах
уже развеваются флаги, все машут платками. В вагоны приносят пиво, табак,
сигары. Возбуждение неописуемое, лица сияют. "Wacht am Rhein" - словно буря
ревет. Все плачут, обнимаются от радости. Unser* Фриц разбил врага наголову!
Взяты орудия, знамена! В порыве великодушия толпа отдает солдатам все, что у
нее есть. Солдаты подбадриваются и тоже начинают петь. Вагоны содрогаются от
сильных мужских голосов, а толпа с удивлением слушает непонятные слова
песни. Гнетовцы поют: "Бартек, ты мой Бартек, ох, не теряй надежды!" "Die
Polen, die Polen!**, как бы поясняя, повторяет толпа и теснится к вагонам,
восторгаясь осанкой солдат и поддерживая собственное веселье анекдотами о
невероятной храбрости этих польских полков.
______________
* Наш (нем.).
** Поляки, поляки! (нем.).
Щеки у Бартека распухли, что при его рыжих усах, выпученных глазах и
огромной костлявой фигуре делает его особенно страшным. На него глядят как
на редкостного зверя. "Вот какие защитники у немцев! Уж этот задаст
французам!" Бартек довольно ухмыляется: он тоже рад, что французов
поколотили. Теперь по крайней мере не придут они в Гнетово, не собьют с
толку Магду, не заберут его землю. Бартек улыбается, но тогда лицо у него
еще сильнее болит; он морщится от боли и кажется действительно страшным.
Зато ест он с аппетитом гомеровского героя. Гороховая колбаса и кружки пива
исчезают в его глотке, как в пропасти. Ему дают сигары, пфенниги - он все
берет.
- А ничего, добрый народ, эта немчура, - говорит он Войтеку я через
минуту прибавляет: - А французов-то, вот видишь, побили!
Однако скептический Войтек омрачает его радость. Войтек прорицает, как
Кассандра:
- Французы всегда так: наперед дадут себя поколотить, чтобы сбить с
толку, а потом как возьмутся, так только щепки полетят.
Войтек не знает ни того, что его мнение разделяет добрая половина
Европы, ни тем более того, что вся Европа ошибается вместе с ним.
Едут дальше. Все дома, насколько хватает глаз, увешаны флагами. На
некоторых станциях гнетовцы долго простаивают, потому что везде полно
поездов. Войска со всех сторон немецкой земли спешат на подмогу своим
победоносным братьям. Поезда украшены зелеными ветками. Уланы насаживают на
пики букеты цветов, которые им поднесли по дороге. Большинство уланов -
поляки. Слышно, как они громко переговариваются в вагонах, окликают друг
друга.

- Как живете, братки? Куда бог несет?
А то из поезда, несущегося по соседним путям, грянет знакомая песня:
В Сандомире с краю хата,
Кличет панночка солдата...
Тогда Бартек с товарищами подхватывает на лету:
"Не зайдешь ли на часочек?
Я не съем тебя, дружочек".
Насколько все тосковали, уезжая из Гнетова, настолько теперь
преисполнились бодрости и воодушевления. Однако первый поезд, прибывший из
Франции с первыми ранеными, сразу портит настроение. Он останавливается в
Дейце и долго стоит, пропуская тех, что спешат на поле битвы. Но чтобы всем
перебраться через кельнский мост, нужно несколько часов. Бартек бежит вместе
с другими поглядеть на больных и раненых. Одни едут в закрытых вагонах,
другим не хватило места, и они лежат в открытых; этих хорошо видно. При
первом же взгляде на них геройский дух Бартека улетучивается.
- Войтек, поди сюда! - кричит он в ужасе. - Смотри, сколько народу
француз перепортил!
И в самом деле, есть на что посмотреть! Лица измучены и бледны; многие
почернели от пороха или боли, залиты кровью. На возгласы всеобщей радости
они отвечают лишь стонами. Иные проклинают войну, французов и немцев.
Запекшиеся, почерневшие губы поминутно просят воды; воспаленные глаза почти
безумны. И тут же, среди раненых, застывшие лица умирающих - иногда
спокойные, с синими кругами у глаз, иногда искаженные судорогой, с
испуганными глазами и оскаленными зубами. Бартек впервые видит кровавые
плоды войны. В голове его снова все путается; он стоит в толпе, разинув рот,
и смотрит как одурелый; его толкают со всех сторон, наконец жандарм дает ему
прикладом по шее. Бартек ищет глазами Войтека и, найдя его, говорит:
- Войтек! Да что же это, боже!
- Так будет и с тобой.
- Господи Иисусе, пресвятая богородица! И как же это люди убивают друг
друга! Да если какой мужик поколотит другого, жандарм потащит его в суд, а
там ему нагорит!
- Ну, а теперь тот выходит лучше, кто больше народу перепортит. А ты,
дурак, думал, здесь будут холостыми зарядами стрелять, как на маневрах, или
по мишеням, а не по живым людям?
Тут сразу сказалась разница между теорией и практикой. Наш Бартек ведь
был солдатом, ходил на маневры и ученья, стрелял сам и знал, что для того и
война, чтобы людей убивать, но теперь, когда он увидел кровь раненых и
ощутил ужас войны, ему стало так нехорошо, так тошно, что он едва на ногах
устоял. И он снова проникся уважением к французам, уважением, которое
уменьшилось, лишь когда они добрались из Дейца в Кельн. На центральном
вокзале они увидели первых пленных. Их окружала огромная толпа, народ и
солдаты смотрели на пленных - с гордостью, но еще без ненависти. Пробивая
себе дорогу локтями, Бартек протиснулся вперед, взглянул на вагон и
изумился.
В вагоне, как сельдей в бочке, набилось французских пехотинцев -
маленьких, тощих, грязных, в рваных шинелях. Многие протягивали руки за
скудным подаянием, которым их оделяла толпа, поскольку стража этому не
препятствовала. Бартек со слов Войтека составил себе о них совсем другое
представление. Душа его покинула пятки и вернулась на свое место. Он
оглянулся, нет ли поблизости Войтека. Войтек стоял рядом
- Что же ты говорил? - спросил Бартек. - Да это заморыши какие-то: дашь
одному раз, а четверо повалятся.
- Да, что-то помельчали, - отвечал тоже разочарованный Войтек.
- А по-каковски они лопочут?
- Да уж не по-польски.
Успокоенный в этом отношении, Бартек пошел дальше вдоль вагонов.
- Сплошь голытьба! - сказал он, окончив смотр линейных войск.
Но в следующих вагонах сидели зуавы. Они-то заставили Бартека
призадуматься. Сидели они в закрытых вагонах, так что нельзя было
удостовериться, в самом ли деле они вдвое или даже втрое выше, чем
обыкновенные люди. В окна видны были только длинные бороды и угрюмые темные
лица старых солдат с грозно сверкающими глазами. Душа Бартека снова
направилась в пятки.
- Эти пострашнее, - тихо шепнул он, словно боясь, что его услышат.
- Ты еще не видел тех, что не сдались в плен, - сказал Войтек
- Господи боже ты мой!
- Еще увидишь!
Насмотревшись на зуавов, они пошли дальше. Но вот от следующего вагона
Бартек отскочил, как ошпаренный.
- Караул! Войтек, спасай!

В открытое окно было видно темное, почти черное лицо тюркоса с белыми
закатившимися глазами. Должно быть, он был ранен, так как лицо его было
искажено страданием
- Ну что? - говорит Войтек
- Да это черт, а не солдат! Боже, смилуйся надо мной, грешным!
- Ты погляди, какие у него зубищи!
- Да провались он совсем! Не стану я на него смотреть!
Бартек умолк, но через минуту спросил:
- Войтек!
- Чего?
- А что, если такого да перекрестить, - не поможет?
- Язычники нашей святой веры не понимают.
Но вот сигнал садиться. Через минуту поезд трогается. Когда стемнело,
Бартек все видел перед собой черное лицо тюркоса и страшные белки его глаз.
Чувства, волновавшие в этот момент гнетовского воина, не предвещали его
будущих подвигов.
IV
Генеральное сражение под Гравелоттом, в котором Бартеку вскоре пришлось
участвовать, убедило его лишь в том, что в бою есть на что глазеть, но
делать там нечего. Сначала ему и его полку было приказано стоять с ружьем к
ноге у подошвы холма, покрытого виноградниками. Вдали гремели пушки, вблизи
проносились конные полки с топотом, от которого содрогалась земля, мелькали
то уланские флажки, то кирасирские палаши. Над холмом в голубом небе с
шипением пролетали гранаты, словно белые облачка; потом дым наполнил воздух
и застлал горизонт. Казалось, бой, как гроза, проходит стороной, но это
продолжалось недолго.
Спустя некоторое время вокруг полка Бартека началось какое-то странное
движение. Возле него стали строиться другие полки, а в интервалы между ними
подвозили орудия, моментально выпрягали и поворачивали жерлами к холму. Вся
долина заполнилась войсками Теперь со всех сторон гремит команда, скачут
адъютанты. А наши рядовые перешептываются: "Ох, и достанется же нам!", либо
с тревогой спрашивают друг друга: "Скоро, что ли, начнется?" - "Верно,
скоро".
Приближается что-то неведомое, таинственное, может быть смерть... В
дыму, застилающем холм, что-то страшно кипит и бурлит. Все ближе слышатся
гулкий рев пушек и ружейный треск огня. Издалека доносится какой-то неясный
грохот: это картечь. Вдруг грянули только что поставленные орудия - и разом
содрогнулись воздух и земля. Над полком Бартека что-то зашипело. Смотрят -
летит не то роза, не то тучка, а тучка эта шипит и хохочет, скрежещет, воет
и ржет. Поднимается крик: "Граната! Граната!" Как вихрь, летит эта птица
войны все ближе, вдруг падает, разрывается! Раздается оглушительный треск,
грохот, как будто мир рушится и проносится вихрь, словно внезапно налетела
буря. В рядах, стоявших ближе к орудиям, замешательство, слышится команда:
"Сомкнись!" Бартек стоит в первой шеренге с оружием на плече, голова у него
задрана кверху, воротник подпирает подбородок, поэтому зубы не стучат.
Нельзя ни шелохнуться, ни выстрелить. Стой! Смирно! А тут летит вторая
граната, третья, четвертая, десятая! Вихрь рассеивает дым с холма, французы
уже согнали с него прусские батареи, поставили свои и теперь поливают огнем
долину. Поминутно из виноградников вылетают длинные белые ленты дыма. Пехота
под прикрытием орудий спускается еще ниже, чтобы открыть ружейный огонь. Вот
они уже на середине холма. Теперь их отчетливо видно, потому что ветер
относит дым. Что это, виноград зацвел маком? Нет, это красные шапки
пехотинцев. Внезапно они исчезают в высоких виноградных лозах; их совсем не
видно, лишь кое-где развеваются трехцветные знамена. Вдруг одновременно в
разных местах вспыхивает ружейный огонь - частый, лихорадочный,
неравномерный. Над этим огнем непрестанно завывают гранаты, скрещиваясь в
воздухе. На холме время от времени раздаются крики, им отвечает снизу
немецкое "ура". Пушки в долине непрерывно изрыгают огонь. Полк стоит
непоколебимо.
Однако огонь уже окружает и его. Пули жужжат, как мухи или слепни, и со
страшным свистом пролетают вблизи. Их все больше: вот уже свистят мимо уха,
носа, мелькают перед глазами; их тысячи, миллионы. Странно, что еще кто-то
стоит на ногах. Вдруг возле Бартека раздается стон: "Господи Иисусе!",
потом: "Сомкнись!", опять: "Иисусе!" - "Сомкнись!" Наконец, все сливается в
один непрерывный стон, ряды сдвигаются все тесней, команда становится все
поспешней, свист все продолжительнее, непрерывнее, ужаснее. Убитых
вытаскивают за ноги. Страшный суд!
- Боишься? - спрашивает Войтек.
- Еще бы не бояться, - отвечает наш герой, щелкая зубами.
Однако оба стоят - и Бартек и Войтек, - им даже в голову не приходит,
что можно убежать. Приказано стоять - ну и стой! Бартек лжет. Он не так
боится, как боялись бы тысячи на его месте. Дисциплина подавляет его
воображение, и оно не в силах нарисовать ему весь ужас действительного
положения. Тем не менее Бартек полагает, что его убьют, и делится этой
мыслью с Войтеком.

- Небо не прохудеет, если одного дурака убьют! - сердито отвечает
Войтек.
Эти слова заметно успокаивают Бартека. Можно подумать, что самое важное
для него было знать, продырявится небо или нет. Успокоенный в этом
отношении, он терпеливо продолжает стоять, хотя очень жарко и пот течет по
его лицу. Между тем огонь становится таким ужасным, что ряды тают на глазах:
убитых и раненых уже некому вытаскивать. Хрипенье умирающих сливается со
свистом снарядов и грохотом выстрелов. По движению трехцветных знамен видно,
что пехота, скрытая виноградниками, придвигается все ближе и ближе. Картечь
летит тучей, опустошая ряды. Людей охватывает отчаяние.
Но в этом отчаянии слышится ропот нетерпенья и бешенства. Если бы им
приказали идти вперед, они ринулись бы как буря. Им уже не стоится на месте.
Какой-то солдат, сорвав с головы фуражку, изо всей силы швыряет ее оземь:
- Эх! Двум смертям не бывать!
При этих словах Бартек испытывает такое облегчение, что почти перестает
бояться. Раз двум смертям не бывать, то, собственно говоря, о чем тут
особенно беспокоиться? Эта мужицкая философия лучше всякой другой, так как
придает бодрости человеку Бартек и прежде знал эту истину, но ему приятно
было ее еще раз услышать, тем более что битва стала превращаться в побоище.
Вот полк, не сделавший ни одного выстрела, уже наполовину уничтожен Солдаты
из других разбитых полков бегут беспорядочными толпами, - и только они, эти
мужики из Гнетова, Большой Кривды, Малой Кривды и Убогова, сдерживаемые
железной прусской дисциплиной, еще стоят Но в их рядах уже чувствуется
некоторое колебание Еще минута, и оковы дисциплины порвутся Земля под ногами
становится мягкой и скользкой от крови, и ее сырой запах смешивается с
удушливым запахом гари. Местами ряды уже не могут сомкнуться; им мешают горы
трупов. У ног людей, которые еще стоят, лежат другие люди - в крови, в
предсмертных судорогах или безмолвии смерти. Груди не хватает воздуха. В
рядах поднимается ропот:
- На бойню привели!
- Никто живым не уйдет!
- Still, polnisches Vieh!* - отозвался голос офицера.
______________
* Молчать польские скоты! (нем.).
- Тебе-то хорошо за моей спиной...
- Steht der Kerl da!*
______________
* Смирно, ты там! (нем.).
Вдруг раздается чей-то голос:
- Под твою защиту...
А Бартек подхватывает:
- Отдаем себя, пресвятая богородица!
И вскоре хор польских голосов уже взывает к Ченстоховской божьей
матери:
- Моления наши не отвергни!..
А из-под ног им вторят стоны: "О Мария! Мария!" И матерь божия, верно,
услышала их, потому что в ту же минуту на взмыленном коне подлетел адъютант.
Раздается команда: "В атаку! Ура! Вперед!" Гребень штыков внезапно
опускается, ряды вытягиваются в длинную линию и бросаются к холму искать
штыками врагов, которых не могли найти глаза. Однако от подошвы холма наших
героев отделяет не менее двухсот шагов, и это расстояние нужно преодолеть
под убийственным огнем... Не погибнут ли они все до одного, не побегут ли
вспять? Погибнуть они могут, но отступать не станут: пруссаки знают, что
нужно играть этим польским мужикам во время атаки. Среди грохота орудий и
ружейного огня, среди дыма, сумятицы и стонов громче труб и рожков несется в
небо гимн, от звуков которого каждая капля крови так и бурлит в их груди.
"Ура! - отвечают Матеки. - "Пока мы живем"*. Их охватывает воинственный пыл,
лица их горят. Они несутся, как буря, по грудам человеческих и конских
трупов, через горы разбитых пушек, гибнут, но идут вперед с криком и пением.
Вот они уже добежали до виноградников и скрылись в их зелени. Только песня
гремит да изредка блеснет штык. Вверху огонь бушует все сильней. А внизу
продолжают играть рожки. Залпы французов становятся все чаще, все
лихорадочней, как вдруг...
______________
* Вторая строка польского национального гимна "Еще Польша не погибла".
Вдруг все смолкает.
Тогда внизу старый боевой волк Штейнмец закуривает фарфоровую трубку и
говорит довольным тоном:
- Им только это заиграй! Дошли молодцы!
Через несколько минут одно из гордо развевавшихся трехцветных знамен
подпрыгивает кверху, потом склоняется и падает...
- Эти не шутят! - говорит Штейнмец. Трубы снова играют тот же самый
гимн. Второй познанский полк идет на подмогу первому.

В виноградниках - штыковой бой.
А теперь, Муза, воспой моего Бартека, чтоб узнали потомки о его
подвигах. Страх, нетерпение, отчаяние слились в его сердце в одно чувство
бешенства, а когда он услышал гимн, каждая жилка в нем напряглась, как
железная проволока. Волосы у него стали дыбом, перед глазами замелькали
искры. Он забыл обо всем на свете, забыл даже, что "двум смертям не бывать",
и, сжав ружье могучими ручищами, бросился вместе с другими вперед. На бегу
он раз десять спотыкался, разбил себе нос измазался весь землей и кровью,
которая текла у него из носу, и, взбешенный, снова побежал вперед, ловя
воздух раскрытым ртом. Он таращил глаза, чтоб увидеть в зелени хоть одного
француза, как вдруг увидел сразу троих возле знамени. Это были тюркосы. Вы
думаете, Бартек отступил? Нет! Теперь он бы и самого сатану схватил за рога!
Он ринулся к ним; турки с воем бросились на него; два штыка, как два жала,
вот-вот вонзятся ему в грудь, но тут мой Бартек как схватит ружье за ствол,
словно шкворень, да как махнет раз, да еще раз... Только страшный крик
раздался в ответ - и два черных тела в судорогах упали на землю.
Тогда к третьему, что держал знамя, подбежало на помощь с десяток
тюркосов. Бартек, как фурия, бросился сразу на всех. Они выстрелили - что-то
блеснуло, грохнуло, и в ту же минуту в клубах дыма заревел хриплый голос
Бартека:
- Дали маху!
И опять его ружье описало страшный круг, и опять в ответ послышались
вопли. Тюркосы в ужасе попятились при виде этого ошалевшего от бешенства
великана, и, то ли это послышалось Бартеку, то ли они что-то кричали
по-арабски, только ему показалось, что из их широких ртов вылетал крик:
- Магда! Магда!
- А, Магды вам захотелось! - завыл Бартек и одним прыжком очутился
среди врагов.
К счастью, в эту минуту подоспели к нему на помощь Матеки, Войтеки и
другие Бартеки. В винограднике завязался рукопашный бой, которому вторили
треск ружей в свистящее дыхание сражающихся. Бартек бушевал, как ураган.
Закопченный дымом, залитый кровью, похожий скорее на зверя, чем на человека,
он, не помня себя, каждым ударом валил людей, ломал ружья, проламывал
головы. Руки его двигались со страшной быстротой машины, сеющей гибель.
Добравшись до знаменосца, он схватил его своими железными пальцами за горло.
У знаменосца глаза вылезли на лоб, побагровело лицо, он захрипел и выпустил
из рук древко.
- Ура! - крикнул Бартек и, подняв знамя, замахал им в воздухе.
Вот это-то подымающееся и опускающееся знамя видел снизу генерал
Штейнмец.
Но мог он его видеть лишь одно мгновение, потому что уже в следующее
Бартек этим самым знаменем раскроил чью-то голову в кепи с золотым шнурком.
Тем временем его товарищи бросились вперед.
Бартек на минуту остался один. Он сорвал знамя, спрятал его за пазуху
и, схватив обеими руками древко, побежал вслед за своими.
Толпы тюркосов с диким воем бросились к орудиям, стоявшим на вершине
холма, а за ними с криком бежали Матеки и, догнав, били их прикладами и
штыками.
Зуавы, стоявшие у орудий, встретили тех и других ружейным огнем.
- Ура! - крикнул Бартек.
Мужики добежали до пушек. Возле них снова завязался рукопашный бой. В
эту минуту на помощь первому подоспел второй познанский полк. Древко знамени
в могучих ручищах Бартека превратилось в какой-то адский цеп. Каждый удар
его расчищал широкую дорогу в сомкнутых рядах врага. Ужас охватил тюркосов и
зуавов. Там, где дрался Бартек, они отступали. Через минуту Бартек сидел на
пушке, как на гнетовской кобыле.
Но не успели солдаты заметить, что он взобрался на нее, как он уже
оседлал вторую и свалил возле нее другого знаменосца.
- Ура, Бартек! - крикнули солдаты.
Победа была полная. Мужики захватили все орудия. Французская пехота
бежала, но по другую сторону холма снова наткнулась на прусский отряд и
сложила оружие.
Однако Бартек, преследуя противника, захватил и третье знамя. Надо было
его видеть, когда он, усталый, облитый потом и кровью, пыхтя, как кузнечный
мех, спускался вместе с другими с холма, неся на плечах три французских
знамени. Французы! Тьфу! Плевать ему на них! Рядом с Бартеком шел
исцарапанный, весь в ссадинах Войтек. Бартек сказал ему:
- Что ж ты болтал? Да это же дрянь просто: у них и силы-то никакой нет.
Поцарапали нас с тобой, как котята, - вот и все. А их - чуть кого хватишь,
глядь - из него уж и дух вон.
- Кто ж тебя знал, что ты такой вояка, - ответил Войтек, которого
подвиги Бартека заставили смотреть на него другими глазами.
Но кто же не замечал этих подвигов! История, весь полк и большая часть
офицеров с удивлен нем смотрели на этого огромного мужика с жидкими рыжими
усами и вытаращенными глазами. "Ach Sie verfluchter Polacke!"* - сказал ему
сам майор и дернул его за ухо, а Бартек от радости осклабился во весь рот.

Когда полк снова выстроился у подошвы холма, майор показал его полковнику, а
полковник - самому Штейнмецу.
______________
* Ах ты проклятый поляк! (нем.).
Тот осмотрел знамена и велел их спрятать, а потом принялся разглядывать
Бартека. Наш Бартек снова стоит, вытянувшись в струнку, и держит ружье
на-караул, а старый генерал смотрит на него и с удовольствием качает
головой. Наконец, он что-то говорит полковнику. Отчетливо слышно слово:
"унтер-офицер".
- Zu dumm, Excellenz!* - отвечает майор.
______________
* Слишком глуп, ваше превосходительство! (нем.).
- А вот увидим, - говорит его превосходительство и, повернув коня,
подъезжает к Бартеку.
Бартек уже и сам не знает, что с ним делается. Вещь неслыханная в
прусской армии: генерал разговаривает с рядовым! Его превосходительству это
тем легче, что он умеет говорить по-польски. К тому же этот рядовой захватил
три знамени и две пушки. - Ты откуда? - спрашивает генерал.
- Из Гнетова, - отвечает Бартек.
- Хорошо. Как тебя зовут?
- Бартек Словик.
- Менш, - переводит майор.
- Менс! - повторяет Бартек.
- А ты знаешь, за что бьешь французов?
- Знаю, вашство...
- Скажи!
Бартек, заикаясь, бормочет: "За... за..." - и замолкает. К счастью, ему
вдруг приходят на память слова Войтека, и он, чтобы не сбиться, быстро
выпаливает:
- За то, что они такие же немцы, только еще похуже, и стервы!
Старое лицо его превосходительства начинает подергиваться, словно его
превосходительство сейчас изволит расхохотаться. Однако через минуту ею
превосходительство обращается к майору и говорит:
- Вы были правы.
Мой Бартек, довольный собою, браво стоит навытяжку.
- Кто выиграл сегодня сражение? - снова спрашивает генерал.
- Я, вашство, - без малейшего колебания отвечает Бартек.
Лицо генерала снова подергивается.
- Правильно, правильно, ты! Ну, вот тебе награда...
Тут старый воин откалывает железный крест со своей груди, затем
нагибается и прикалывает его к груди Бартека. Веселое настроение генерала
передается по рангу полковнику, майорам, капитанам и так вплоть до
унтер-офицеров. После отъезда генерала полковник со своей стороны дает
Бартеку десять талеров, майор - пять и так далее. Все, смеясь, повторяют,
что это он выиграл битву, вследствие чего Бартек чувствует себя на седьмом
небе.
Странное дело. Один только Войтек не особенно доволен нашим героем.
Вечером, когда они оба сидят у костра и рот Бартека так же плотно набит
колбасой, как сама колбаса горохом, Войтек говорит с укором:
- И глуп же ты, Бартек. Ох, как глуп!..
- А что? - прожевывая колбасу, мычит Бартек.
- Что ж ты, голова, наболтал генералу про французов, что они немцы?
- Да ведь ты сам говорил...
- Должен ведь ты понимать, что генерал и офицеры тоже немцы.
- Ну так что ж?
Войтек пришел в замешательство.
- А то, что раз они немцы, то не нужно им этого говорить, все-таки это
нехорошо...
- Да ведь я про французов сказал, а не про них.
- Эх, да ведь когда...
Войтек вдруг оборвал свою речь. По-видимому, он хотел сказать что-то
совсем другое: хотел объяснить Бартеку, что нельзя плохо отзываться о немцах
при немцах, но у него запутался язык.
V
Немного времени спустя королевская прусская почта привезла в Гнетово
следующее письмо:
"Да славится имя господа нашего Христа и его пречистой матери!
Дражайшая Магда! Что у тебя слышно? Тебе-то хорошо в хате под периной, а я
тут вовсю воюю. Стояли мы у большой крепости Мец, и была тут битва, и тут я
так этих французов разделал, что вся инфантерия и артиллерия удивлялись. И
сам генерал удивлялся и сказал, что я выиграл эту баталию, и дал мне крест.

А теперь меня все офицеры и унтер-офицеры очень уважают и мало бьют по
морде. Потом мы помаршировали дальше, и была другая баталия - забыл только,
как это место называется - и я опять их разделал и взял четвертое знамя, а
одного, самого главного, кирасирского полковника, повалил и забрал в плен. А
когда наши полки будут отсылать домой, так мне унтер-офицер советовал, чтоб
я написал "рекламацию" и остался в солдатах, потому что на войне только
спать негде, зато жрешь сколько влезет и вино в этой стороне везде есть,
потому что народ богатый. А потом мы жгли одну деревню, так ни детям, ни
бабам спуску не давали, и я тоже. А костел сгорел дотла - они тоже католики,
- и людей тоже сгорело немало. Теперь мы идем на самого ихнего царя, и война
скоро кончится, а ты поглядывай за хатой и за Франеком, а в случае не
доглядишь, я тебе бока наломаю, чтоб ты знала, что я за человек. Благослави
тебя бог.
Бартоломей Словик".
Бартеку, очевидно, война пришлась по вкусу, и он теперь смотрел на нее
как на подходящее для себя ремесло. Он стал самоуверен и шел теперь в бой,
как прежде на какую-нибудь работу в Гнетове. На грудь его после каждого
сражения сыпались медали и кресты, и, хоть в унтер-офицеры его и не
произвели, однако все считали его первым солдатом в полку. Он был
дисциплинирован и обладал слепой храбростью человека, который не сознает
угрожающей ему опасности. Эта храбрость не вызывалась, как на первых порах,
бешенством. Теперь ее источником были опыт и вера в себя. К тому же его
могучее здоровье выдерживало любые трудности, походы и лишения. Люди вокруг
него болели, тощали, ему одному все было нипочем; он только все более дичал
и становился свирепым прусским солдатом. Теперь он не только бил французов,
но и стал их ненавидеть. Изменились также и другие его понятия. Он
превратился в солдата-патриота и слепо боготворил своих начальников. В
следующем письме он писал Магде:
"Войтека разорвало пополам, но на то и война, понятно? А был он дурак,
потому что говорил, что французы - те же немцы, а французы - это французы, а
немцы - наши".
Магда в ответ на оба письма изругала его на чем свет стоит.
"Дражайший Бартек, пред алтарем со мной венчанный, - писала она. -
Накажи тебя бог! Сам ты дурак, басурман, если вместе с колбасниками народ
католический губишь. А того не понимаешь, что колбасники-то лютеранской
веры, а ты, католик, им помогаешь. Понравилось тебе воевать, бродяга, потому
что можно бездельничать да драться, пьянствовать и других обижать, постов не
блюсти и костелы жечь. Чтоб тебя на том свете в аду хорошенько поджарили за
то, что ты этим бахвалишься и не разбираешь ни старых, ни малых. Вспомни,
баран ты этакий, что в святой вере нашей золотыми буквами написано про
польский народ от сотворения мира и до страшного суда: в тот день господь
всемогущий не будет милостив к таким скотам, как ты, а потому и опомнись,
турка ты этакий, пока я тебе башку не проломила. Посылаю тебе пять талеров,
хоть мне тут трудно и помочь некому, а хозяйство идет плохо. Обнимаю тебя,
дражайший Бартек.
Магда".
Мораль, заключавшаяся в этом письме, произвела на Бартека весьма слабое
впечатление. "Ничего баба в службе не смыслит, - думал он, - а туда же
суется". И воевал по-старому. Отличался он чуть ли не в каждом сражении, так
что в конце концов на него обратили внимание люди поважнее Штейнмеца. Когда
же потрепанные познанские полки были отправлены в глубь Германии, он по
совету унтер-офицера подал "рекламацию" и остался в строю. Таким образом он
очутился под Парижем.
Письма его теперь были полны презрения к французам. "В каждой битве они
улепетывают, как зайцы", - писал он Магде. И писал правду. Но осада пришлась
ему не по вкусу. Под Парижем приходилось по целым дням лежать в траншеях,
слушать орудийную пальбу, частенько рыть окопы и мокнуть. А главное, было
жаль прежнего полка. В том, куда его перевели в качестве добровольца, его
окружали по большей части немцы. По-немецки он немного болтал и раньше,
когда работал на фабрике, но, как говорится, с пятого на десятое. Теперь он
стал делать быстрые успехи. Тем не менее в полку его звали ein polnischer
Ochs, и только кресты и страшные кулаки защищали его от обидных шуток. Но
после нескольких сражений он приобрел уважение новых товарищей и мало-помалу
начал сживаться с ними. В конце концов его стали считать своим, так как он
прославил весь полк. Бартек счел бы себя оскорбленным, если б кто-нибудь
назвал его немцем, но сам он себя звал, в отличие от французов, "ein
Deutscher"*. Ему казалось, что это совсем разные понятия, к тому же он не
хотел, чтобы его считали хуже других. Но вот произошел случай, который мог
бы заставить Бартека сильно призадуматься, если бы это не было так трудно
для его геройского ума. Однажды несколько команд из его полка было послано
против вольных стрелков: устроили засаду - и стрелки в нее попались. На этот
раз Бартек не увидел красных шапок, бросавшихся врассыпную при первых же
выстрелах; отряд состоял из старых солдат, остатков какого-то иностранного
легиона. Оказавшись окруженными со всех сторон, они отчаянно защищались и,
наконец, ринулись на пруссаков, чтобы штыками расчистить себе путь через
кольцо врагов Дрались они с таким ожесточением, что часть их пробилась
сквозь вражеские ряды. Остальные не сдавались живыми, зная, какая участь
ожидает вольных стрелков. Отряд, в котором был Бартек, взял в плен только
двоих. Вечером их поместили в сторожке лесника. Поутру их должны были
расстрелять. Несколько солдат поставили у дверей, а Бартек должен был
находиться внутри сторожки у разбитого окна, вместе со связанными
пленниками.

______________
* Немец (нем.).
Один из них был уже немолодой человек, с седеющими усами и безучастным
выражением лица; другому на вид было лет двадцать с небольшим: светлые усики
чуть пробивались на его нежном, почти девичьем лице.
- Вот и конец, - сказал младший, - пуля в лоб - и конец.
Бартек вздрогнул так, что даже ружье звякнуло у него в руке: юноша
говорил по-польски.
- Мне-то все равно, - равнодушно сказал старший, - клянусь богом... все
равно. Я уже столько натерпелся, что с меня довольно.
У Бартека под мундиром сердце билось все сильней.
- Пойми, - продолжал старший, - нам уже спасения нет. Если тебе
страшно, думай о чем-нибудь другом либо ложись спать. Жизнь - подлая штука!
А мне, как бог свят, все равно.
- Мне матери жаль! - глухо ответил младший.
И, очевидно, желая заглушить волнение или обмануть самого себя, он
принялся насвистывать, но вдруг перестал и воскликнул с глубоким отчаянием:
- Черт бы меня побрал! Я даже не простился с нею!
- Ты, что же, убежал из дому?
- Да. Я думал: немцев побьют, познанцам легче будет.
- И я так думал. А теперь...
Старший махнул рукой и что-то тихо прибавил, но его последние слова
заглушило завывание ветра. Ночь была холодная. Время от времени налетал
порывами мелкий дождик. Кругом стоял лес, черный, как траурный креп. По
углам сторожки свистел ветер и, словно пес, завывал в трубе. Лампу, чтоб не
задуло, повесили высоко над окном, и мигающий огонек освещал почти всю
сторожку, но Бартек, стоявший у самого окна, оставался в тени.
И, может быть, лучше, что пленные не видели его лица. С мужиком
творилось что-то странное. Сначала его охватило удивление, и он вытаращил
глаза на пленников, стараясь понять, что они говорят. Значит, они пришли
бить немцев, чтобы познанцам стало легче, а он бил французов, чтобы
познанцам стало легче. И этих вот обоих утром расстреляют! Что же это? Как
же в этом разобраться? А что, если заговорить с ними? Если им сказать, что
он их земляк, что ему их жалко? Вдруг что-то сдавило ему горло. Но что он им
скажет? Спасет их, что ли? Тогда и его расстреляют! Беда! Что же это с ним
делается? Жалость душит его так, что он не может устоять на месте.
Страшная тоска нападает на него, откуда-то издалека, из Гнетова.
Неведомый гость в солдатском сердце - сострадание - кричит ему прямо в душу:
"Бартек! спасай своих, ведь это свои!", а сердце рвется домой, к Магде, в
Гнетово, и так рвется, как никогда. Довольно с него и Франции, и войны, и
сражений! Все явственней слышится голос: "Бартек! Спасай своих!" Эх,
провались совсем эта война! За разбитым окном чернеет лес, шумят, как в
Гнетове, сосны, и в этом шуме звучат слова: "Бартек! Спасай своих!"
Что ему делать? Убежать с ними в лес, что ли?
Все, что привила ему прусская дисциплина, содрогается при этой мысли...
Во имя отца и сына! Ему, солдату, дезертировать? Никогда!
Между тем лес шумит все громче, все заунывнее свищет ветер.
Вдруг старший пленный говорит:
- А ветер-то, как у нас осенью...
- Оставь меня в покое, - удрученно отвечает младший.
Однако через минуту он сам несколько раз повторяет:
- У нас, у нас, у нас! Боже мой! Боже мой!
Глубокий вздох сливается со свистом ветра, и пленники снова лежат
молча...
Бартека начинает трясти лихорадка.
Хуже всего, когда человек не отдает себе отчета в том, что с ним
происходит. Бартек ничего не украл, но ему кажется, будто он украл что-то и
боится, как бы его не поймали. Ничто ему не угрожает, но он чего-то ужасно
боится. Ноги у него подгибаются, ружье валится из рук, что-то душит его,
точно рыдания. О чем? О Магде или о Гнетове? О том и другом, но и младшего
пленника ему так жаль, что он не может совладеть с собой.
Минутами Бартеку кажется, что он спит. Между тем непогода на дворе все
усиливается. В свисте ветра все чаще слышатся странные восклицания и голоса.
Вдруг у Бартека волосы встают дыбом. Ему чудится, что в глубине сырого
темного бора кто-то стонет и повторяет: "У нас, у нас, у нас!"
Бартек вздрагивает у ударяет прикладом об пол, чтобы очнуться.
Как будто он пришел в себя... Он оглядывается: пленники лежат в углу,
мигает лампа, воет ветер, - все в порядке.
Свет падает теперь прямо на лицо молодого пленника. Оно совсем как у
ребенка или девушки. Но закрытые глаза и солома под головой придают ему вид
покойника.
С тех пор как Бартек называется Бартеком, никогда он не испытывал такой
жалости. Что-то явственно сжимает ему горло, его душат рыдания.
Между тем старший пленник с трудом поворачивается на бок и говорит:
- Покойной ночи, Владек.

Наступает тишина. Проходит час, и с Бартеком в самом деле творится
что-то неладное. Ветер гудит, словно гнетовский орган. Пленники лежат молча.
Вдруг младший, с усилием приподнявшись, зовет:
- Кароль!
- Что?
- Спишь?
- Нет
- Знаешь, я боюсь... говори, что хочешь, а я буду молиться.
- Молись!
- Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя твое, да приидет
царствие твое...
Рыдания заглушают слова молодого пленника... Но вот снова слышится его
прерывающийся голос:
- Да будет... воля... твоя!..
"Господи Иисусе! - стонет что-то в груди у Бартека. - Господи Иисусе!"
Нет, он не выдержит больше! Еще минута - и он крикнет: "Панич, да ведь
я польский мужик!" А потом через окошко... в лес... Будь что будет!
Вдруг в сенях раздаются мерные шаги. Это патруль, с ним унтер-офицер.
Сменяют караул.
На другой день Бартек с утра был пьян. На следующий день - тоже.

---

Потом были новые походы, стычки, передвижения... И мне приятно
сообщить, что наш герой пришел в равновесие. После той ночи у него появилось
только маленькое пристрастие к бутылке, в которой всегда можно найти вкус, а
подчас и забвение. Впрочем, в сражениях он стал еще более свирепым. Победа
шла по его следам.
VI
Снова прошло несколько месяцев. Была уже середина весны. В Гнетове
вишни в садах стояли усыпанные белым цветом, а поля сплошь зазеленели
молодыми всходами. Однажды Магда, сидя перед хатой, чистила к обеду мелкий
поросший картофель, скорей пригодный для скотины, чем для людей. Но была
весна, и нужда уже заглянула в Гнетово. Это было видно и по лицу Магды,
почерневшему и полному заботы. Быть может, чтобы отогнать ее, баба,
полузакрыв глаза, напевала тонким протяжным голосом:
Ой, мой Ясек на войне!
Ой, письмо он пишет мне.
Ой, и я пишу ему!
Ой, я женка ведь ему.
Воробьи на черешнях чирикали так, словно хотели ее заглушить, а она, не
прерывая песни, задумчиво поглядывала то на собаку, спавшую на солнце, то на
дорогу, пролегавшую мимо хаты, то на тропинку, бежавшую через огород и поле.
Может, потому поглядывала Магда на тропинку, что вела она прямиком к
станции, и так судил бог, что в этот день она поглядывала на нее не
напрасно. Вдали показалась какая-то фигура; баба приложила руку козырьком ко
лбу, но ничего не могла разглядеть: солнце слепило глаза. Проснулся Лыска,
поднял голову и, отрывисто тявкнув, принялся нюхать, насторожив уши и к
чему-то прислушиваясь. В то же время до Магды донеслись неясные слова песни.
Лыска вдруг сорвался и во весь дух помчался к приближавшемуся человеку.
Магда слегка побледнела.
- Бартек или не Бартек?
И она вскочила так порывисто, что лукошко с картофелем полетело на
землю; теперь уж не было никакого сомнения, - Лыска прыгал на грудь Бартеку.
Баба бросилась вперед и от радости закричала что есть мочи:
- Бартек! Бартек!
- Магда! Это я! - ревел Бартек в кулак, как в трубу, и прибавлял шагу.
Он открыл ворота, задел за засов, чуть не свалился, покачнулся и упал
прямо в объятия жены.
Баба затараторила:
- А я-то думала, уж не вернешься... Думала: убили его! Ну-ка, покажись!
Дай насмотреться! Похудел-то как! Господи Иисусе! Ах ты бедняга!.. Милый ты
мой!.. Воротился, воротился!
Она на минуту отрывала руки от его шеи и смотрела на него, потом снова
обнимала.
- Воротился! Слава богу! Милый ты мой Бартек!.. Ну, что? Пойдем в
хату... Франек в школе! Немец тут все допекает ребят. Мальчишка здоров.
Только лупоглазый, как ты. Ох, давно бы тебе вернуться! Одной-то мне как
управиться? Беда, прямо беда!.. Хата разваливается. В амбаре крыша течет.
Ну, что? Ох, Бартек, Бартек! И как это я тебя еще вижу в живых! Сколько тут
хлопот у меня было с сеном! Чемерницкие помогали! Да что толку! Ну как,
ты-то здоров? Ох, и рада же я тебе! Как рада! Бог тебя уберег. Пойдем в
хату. Господи ты боже! То ли это Бартек, то ли не Бартек! А это что у тебя?

Господи!
Только теперь Магда заметила длинный шрам, тянувшийся через все лицо
Бартека - от левого виска до подбородка.
- А ничего... Кирасир один меня смазал, ну да и я его... В больнице
лежал.
- Господи Иисусе!
- Пустяки.
- И отощал же ты, как скелет.
- Ruhig*, - отвечал Бартек.
______________
* Здесь: вот еще (нем.).
Он был действительно худ, черен, оборван. Настоящий победитель! К тому
же он еле держался на ногах.
- Да ты что? пьян?
- Ну вот... слаб еще.
Он был слаб, это верно! Но и пьян, так как при его истощении ему
хватило бы и одной рюмки водки, а он выпил на станции целых четыре. Но зато
дух и вид у него были как у настоящего победителя. Такого вида у него прежде
никогда не бывало!
- Ruhig! - повторял он. - Мы кончили Krieg!* Теперь я пан, понятно? А
это видишь? - тут он показал на свои кресты и медали. - Поняла, каков я? А?
Links, rechts! Heu! Stroch!** Сено! Солома! Солома! Сено! Halt!***
______________
* Войну (нем.).
** Левой, правой! Сено! Солома! (нем.).
*** Стой! (нем.).
Последнее "halt" он крикнул так пронзительно, что баба отскочила на
несколько шагов.
- Ты что, ошалел?
- Как поживаешь, Магда? Когда тебе говорят: как поживаешь, то значит,
как поживаешь?.. А по-французски знаешь, дура?.. Мусью, мусью! Кто мусью? Я
- мусью: Поняла?
- Да что с тобой?
- А тебе что за дело? Was?* Донэ динэ!** Понимаешь?
______________
* Что? (нем.).
** Дайте есть! (франц.).
На лбу Магды стали собираться тучи.
- Это ты по-каковски болтаешь? Ты что же, совсем разучился по-польски?
Ах ты колбасник! Верно я говорю! Что из тебя сделали?
- Дай поесть!
- Пошел в хату!
Всякая команда производила на Бартека неотразимое впечатление, которому
он не мог противиться. Услышав "пошел!", он выпрямился, вытянул руки по швам
и, сделав полоборота, зашагал в указанном направлении. На пороге опомнился и
с удивлением посмотрел на Магду.
- Ну, что ты, Магда? Что ты?
- Пошел! Марш!
Он пошел в хату, но упал на самом пороге. Только теперь водка
по-настоящему ударила ему в голову. Он запел и, озираясь по сторонам, стал
искать в хате Франека. Даже сказал: "Morgen, Kerl!"*, хотя Франека не было.
Потом расхохотался, сделал один чересчур большой шаг, два слишком маленьких,
крикнул "ура" и повалился на постель. Вечером он проснулся трезвый, бодрый,
поздоровался с Франеком и, выпросив у Магды несколько пфеннигов, предпринял
триумфальный поход в корчму. Слава о доблестях Бартека опередила его: многие
солдаты других рот того же полка вернулись в Гнетово раньше Бартека и всюду
рассказывали о его подвигах под Гравелоттом и Седаном. Поэтому, когда
разнеслась весть, что победитель в корчме, все прежние товарищи поспешили с
ним повидаться.
______________
* Доброе утро, малец! (нем.).
И вот сидит Бартек снова за столом, но никто бы его теперь не узнал.
Он, прежде такой смирный, стучит сейчас кулаком по столу, надувается словно
индюк и словно индюк балбочет:
- А помните, ребята, когда я в тот раз французов разделал, что сказал
Штейнмец?
- Еще бы не помнить!
- Болтали про французов, пугали, а они самый квелый народ. Was? Салат
жрут, как зайцы, да и улепетывают не хуже зайцев. Пива - и того не пьют,
одно только вино.
- Верно.

- Стали мы как-то жечь одну их деревню, а они руки этак сложили и
кричат: "Питье, питье!"* По-ихнему, значит, они пить дадут, только не
трогай. Но мы на это не пошли.
______________
* Рitie - жалость, сострадание (франц.).
- А понять можно, что они лопочут? - спросил молодой парень.
- Ты не поймешь - потому глуп, а я понимаю. Донэ дю пен!* - понимаешь?
______________
* Дайте хлеба! (франц.).
- Что это вы говорите?
- А Париж видели? Вот там были баталии, одна за другой. Только мы
всякий раз их били. Нет у них настоящего начальства. Так люди говорят.
Плетень-то, говорят, хорош, да колья плохи. И офицеры у них плохие и
генералы плохие, а у нас хорошие.
Старый Мацей Кеж, умный гнетовский мужик, покачал головой:
- Ох, выиграли немцы войну, страшную войну выиграли, и мы им немало
помогли, а какая нам от того прибыль - одному богу известно.
Бартек вытаращил на него глаза.
- Что это вы говорите?
- А то, что и прежде немцы нас ни во что ставили, а теперь так носы
задирают, словно и бога чад ними нет. А будут еще хуже издеваться над нами,
да уж и сейчас издеваются.
- Неправда! - изрек Бартек.
В Гнетове старик Кеж пользовался таким уважением, что вся деревня
думала его головой и никто не смел ему перечить, но Бартек был теперь
победитель и сам имел вес.
Тем не менее все посмотрели на него с удивлением и даже, пожалуй, с
негодованием.
- Ты что? С Мацеем будешь спорить? Что ты?
- А что мне ваш Мацей? Я и не с таким говорил, понятно? Ребята! Не
говорил я со Штейнмецем? Что? А Мацей врет, так и врет. Теперь нам лучше
будет.
Мацей с минуту смотрел на победителя.
- Ох, и глуп же ты! - сказал он.
Бартек стукнул кулаком по столу, да так, что все рюмки и кружки
подскочили.
- Still der Kerl da! Heu, Stroh!..*
______________
* Тихо, ты там! Сено, солома! (нем.).
- А ты тише, не ори! Спроси лучше, глупая твоя голова, у ксендза или у
пана.
- А ксендз разве был на войне? Или пан был? А я был. Не верьте, ребята.
Теперь-то уж нас будут уважать. Кто войну выиграл? Мы выиграли! Я выиграл!
Теперь чего не попрошу, мне все дадут. Захочу я стать помещиком во Франции,
- и стану. Начальство-то знает, кто крепче всех лупил французов. Наши полки
были самые лучшие. Так и в приказах писали. Теперь поляки пошли в гору.
Понятно?
Кеж махнул рукой, встал и пошел прочь. Бартек одержал победу и на
политическом поприще. Молодежь осталась с ним, смотрела на него, как на
икону, а он продолжал:
- Я чего ни захочу, все мне дадут. Не будь меня, не то бы было! Старый
Кеж - дурак. Понятно? Начальство велит бить - значит, бей! Кто надо мной
станет издеваться? Немцы? А это что? - И он опять показал на свои кресты и
медали. - А за кого я лупил французов? Не за немцев, что ли? Я теперь лучше
всякого немца, потому что ни один немец не получил столько медалей. Пива
сюда! Я со Штейнмецем говорил, с Подбельским говорил. Пива сюда!
Смахивало на то, что будет попойка. Бартек начал петь:
Trink, trink, trink,
Wenn in meiner Tasche
Noch ein Thaler klingt!..*
______________
* Пей, пей пей,
Пока в моем кармане
Звенит еще хоть талер! (нем.).
И он вытащил из кармана горсть пфеннигов.
- Нате! Я теперь пан! Не хотите? Ох, и не такие деньги водились у нас
во Франции, только все куда-то девалось. Мало ли мы там пожгли да людей
поубивали. Уж кого там только не было... одних французишек...
Настроение пьяных быстро меняется. Неожиданно Бартек сгреб со стола
монеты и жалобно заголосил:
- Смилуйся, боже, над душой моей грешной...

Потом оперся локтями о стол, уткнул лицо в кулаки и замолчал.
- Ты что это? - спросил какой-то пьяный.
- Чем я виноват? - угрюмо пробормотал Бартек. - Сами лезли. А жалко мне
их было: ведь земляки. Господи, помилуй! Один был, как зорька, румяный. А
наутро побелел как полотно. А потом их, еще живых, засыпали... Водки!
Настала минута томительного молчания. Мужики с удивлением
переглядывались.
- Что это он городит? - спросил кто-то.
- Совесть, видно, заговорила.
- Из-за войны этой самой и пьет человек, - пробормотал Бартек.
Он выпил рюмку, потом другую. С минуту помолчал, потом сплюнул и
неожиданно опять пришел в хорошее настроение.
- Вы-то небось не говорили со Штейнмецем? А я говорил! Ура! Пейте,
ребята! Кто платит? Я!
- Ты, пьяница, платишь, ты! - раздался голос Магды. - Вот я тебе
заплачу, не бойся!
Бартек посмотрел на жену стеклянными глазами.
- А ты со Штейнмецем говорила, а? Ты кто такая?
Магда, не отвечая, повернулась к сочувствующим слушателям и принялась
причитать:
- Ой, люди добрые, видите вы мой стыд, мою горькую долю. Вот он,
воротился... Я-то, дура, ему обрадовалась, как порядочному, а он воротился
пьяный. И бога забыл и по-польски забыл. Чуть выспался, протрезвился, опять
пьянствует и трудом моим, потом расплачивается. А где ты взял эти деньги? Не
я ли их потом-кровью заработала? Ой, люди добрые, уж не католик он, не
человек, а немец окаянный, по-немецки лопочет да жить норовит людской
кривдой. Ой, отступник, ох...
Тут баба залилась слезами, но потом опять повысила голос на октаву.
- Глупый-то хоть и всегда он был, да зато был добрый, а теперь что из
него сделали?.. Ждала я его и вечером, ждала я его и утром - и вот
дождалась. Ни тебе радости, ни тебе утешения! Боже милостивый! Чтоб тебя
разорвало, чтоб ты навек немцем остался!
Последние слова она произнесла, жалобно причитая, почти нараспев. А
Бартек на это:
- Молчи, не то поколочу!
- Бей, руби голову, сейчас руби, убей, прикончи, кровопийца! -
исступленно кричала баба и, вытянув шею, обратилась к мужикам: - Смотрите,
люди добрые!
Но мужики предпочли поскорей убраться. Вскоре в опустевшей корчме
остались только Бартек да баба с вытянутой шеей.
- Что ты шею-то вытянула, как гусь, - бормотал Бартек, - иди домой.
- Руби! - повторяла Магда.
- А вот и не отрублю, - отвечал Бартек и засунул руки в карманы.
Тут корчмарь, желая положить конец ссоре, потушил единственную свечу.
Стало темно и тихо. Через минуту в темноте раздался визгливый голос Магды:
- Руби!
- А вот не отрублю! - отвечал торжествующий голос Бартека.
В лунном свете можно было видеть две фигуры, шедшие из корчмы. Одна из
них, что впереди, причитала в голос: это была Магда; за нею, понурив голову,
смиренно следовал герой Гравелотта и Седана.
VII
На беду, Бартек воротился таким слабым, что несколько дней не мог
работать. А в хозяйстве дозарезу были нужны мужские руки. Магда выбивалась
из сил и работала с утра до ночи. Соседи Чемерницкие помогали ей, чем могли,
но этого было недостаточно, и хозяйство понемногу приходило в упадок. Магда
задолжала колонисту Юсту, немцу, который когда-то купил в Гнетове пятнадцать
моргов пустоши и завел на ней лучшее во всей деревне хозяйство. Были у Юста
и деньги, которые он давал в займы под высокие проценты. Давал он прежде
всего помещику, пану Яжинскому, имя которого красовалось в "золотой книге" и
который именно по этой причине должен был поддерживать блеск своего рода на
соответствующей высоте; давал Юст и мужикам. Магда уж полгода должна была
ему несколько десятков талеров, которые частью вложила в хозяйство, частью
переслала Бартеку во время войны. Все было бы ничего. Бог дал хороший
урожай, и долг можно было бы заплатить из будущей жатвы, лишь бы только
приложить руки к делу. Но, к несчастью, Бартек не мог работать. Магда не
очень-то этому верила и даже ходила к ксендзу за советом, как бы расшевелить
мужика, ко он действительно не мог работать. Стоило ему хоть немного
утомиться, как он начинал задыхаться и жаловаться на ломоту в пояснице. Так
он и сидел по целым дням перед хатой, курил фарфоровую трубку с изображением
Бисмарка в белом мундире и кирасирской каске и смотрел на мир усталыми,
сонными глазами человека, кости которого еще не отдохнули от перенесенных
трудов. При этом он размышлял немножко о войне и о победах, немножко о
Магде, немножко обо всем - и ни о чем.

Раз, когда он так сидел, издали послышался плач возвращавшеюся из школы
Франека.
Бартек вынул изо рта трубку.
- Эй, Франек! Что с тобой?
- Да, "что с тобой"... - всхлипывая, повторил Франек.
- Чего ты ревешь?
- Как же мне не реветь, если мне дали по морде...
- Кто тебе дал по морде?
- Кто же, как не пан Беге!
Пан Беге исполнял обязанности учителя в Гнетове.
- А имеет он право давать тебе по морде?
- Значит, имеет, раз дал.
Магда, которая копала в огороде картофель, перелезла через плетень и с
мотыгой в руке подошла к ребенку.
- Ты что там наделал? - спросила она.
- Ничего я не наделал... А просто Беге обозвал меня польской свиньей и
дал мне по морде, а потом сказал, что раз теперь они французов завоевали, то
нас будут ногами топтать, потому что они всех сильнее. А я ему ничего не
сделал, только он меня спросил, кто самая важная особа на свете, а я сказал,
что святой отец, а он дал мне по морде, а я начал кричать, а он обозвал меня
польской свиньей и сказал, что как теперь они французов завоевали...
Франек было опять начал: "А он сказал, а я сказал", но Магда зажала ему
рот рукой и, обратившись к Бартеку, закричала:
- Ну, слышишь, слышишь! Иди вот воюй с французами, а потом немец будет
бить твоего ребенка как собаку да еще изругает. Иди вот воюй... Пусть
пруссак убивает твоего ребенка - вот тебе награда! О, чтоб тебе...
Тут Магда, растроганная собственным красноречием, тоже принялась
плакать, а Бартек вытаращил глаза и разинул рот от изумления. Изумление его
было так велико, что он не мог слова вымолвить и прежде всего не мог понять,
что же произошло. Как же так? А его победы.. С минуту еще он сидел молча,
потом глаза его заблестели, кровь бросилась в лицо. Изумление так же, как
испуг, у людей глупых часто переходит в ярость. Бартек вдруг вскочил и
пробормотал, стиснув зубы:
- Я с ним поговорю!
Идти было недалеко. Школа находилась тут же, за костелом. Пан Беге
стоял у крыльца, окруженный поросятами, которым он бросал куски хлеба.
Это был человек высокого роста, лет под пятьдесят, еще крепкий, как
дуб. Сам он не был толст, только лицо у него было очень упитанным. А с этого
лица смотрели смело и энергично большие рыбьи глаза.
Бартек подошел к нему вплотную.
- За что это ты, немец, бьешь моего ребенка? Was? - спросил он.
Пан Беге отступил на несколько шагов, смерил его глазами без тени
страха и флегматично сказал:
- Пошел вон, польский турак.
- За что бьешь ребенка? - повторил Бартек.
- И тебя побью, польская хама! Теперь мы вам покажем, кто тут пан.
Пошел к черту, иди жалуйся в суд... Убирайся!
Бартек схватил учителя за плечи и изо всей силы стал его трясти, крича
хриплым голосом:
- Да ты знаешь ли, кто я такой? Знаешь, кто французов лупил? Знаешь,
кто со Штейнмецем разговаривал? За что бьешь ребенка, прусская морда?
Рыбьи глаза пана Беге вылезли на лоб не хуже, чем у Бартека, но пан
Беге был сильный человек и решил одним ударом освободиться от противника.
Он размахнулся и дал здоровенную оплеуху герою Гравелотта и Седана. Тут
мужик вышел из себя. Голова пана Беге закачалась из стороны в сторону, как
маятник, с тою только разницей, что эти движения были гораздо быстрее.
В Бартеке снова проснулся страшный истребитель тюркосов и зуавов.
Напрасно двадцатилетний сын Беге Оскар, парень могучего сложения, поспешил
на помощь отцу. Завязалась борьба, непродолжительная, но страшная. Сын упал
наземь, а отец взлетел в воздух. Бартек поднял руки кверху и понес его, сам
не зная куда. К несчастью, перед домом стояла бочка с помоями, которые
бережно сливала для свиней пани Беге Вдруг в бочке что-то булькнуло. Через
минуту были видны только отчаянно дрыгающие в воздухе ноги пана Беге. Жена
его выскочила из дома:
- Помогите! Спасите!
Однако она не растерялась, перевернула бочку и выплеснула мужа вместе с
помоями на землю
Из соседних домов высыпали колонисты и бросились на помощь соседям.
Несколько немцев накинулись на Бартека и принялись колотить его палками
и кулаками. Произошла общая свалка, в которой было трудно отделить Бартека
от его врагов: десяток тел сбился в одну кучу, и все они судорожно
извивались.
Вдруг из этой кучи выскочил, как шальной, Бартек и во всю мочь побежал
к плетню.
Немцы ринулись за ним, но тут раздался страшный треск - плетень
закачался, и в ту же минуту в железных ручищах Бартека очутилась здоровенная
жердь.

Он повернулся к ним, взбешенный, с пеной на губах, размахивая своей
жердью; все бросились врассыпную.
Бартек погнался за ними.
К счастью, он никого не догнал. За это время он опомнился и стал
отступать к дому. Ах, если бы перед ним были французы! Его отступление
обессмертила бы история.
Дело было так: нападающие в числе около двадцати человек собрались с
силами и опять двинулись на Бартека.
Он медленно отступал, как дикий кабан, преследуемый собаками. Время от
времени он останавливался; тогда останавливались и его преследователи. Жердь
внушала им почтительный страх.
Но они продолжали бросать в Бартека камнями, и метким ударом кто-то
ранил его в лоб. Кровь заливала ему глаза. Он почувствовал, что ослабевает.
Покачнулся раз, другой и, выпустив жердь из рук, упал.
- Ура! - закричали колонисты.
Но прежде чем они до него добежали, Бартек опять поднялся. Это их
остановило. Раненый волк мог еще быть опасен. Кроме того, отсюда уже было
недалеко до первых хат, и издали видно было, как несколько парней со всех
ног бегут к полю сражения. Колонисты отступили к своим домам.
- Что случилось? - посыпались вопросы.
- Немцев малость пощупал, - отвечал Бартек. И упал без чувств.
VIII
Дело приняло серьезный оборот. В немецких газетах появились необычайно
трогательные статьи о преследованиях, которым подвергается мирное немецкое
население со стороны темной варварской массы, разжигаемой
антиправительственной агитацией и религиозным фанатизмом. Беге стал героем.
Этот тихий и скромный учитель, сеятель просвещения на далеких окраинах, этот
истинный апостол культуры среди варваров, первый пал жертвой беспорядков. К
счастью, за ним стоят сто миллионов немцев, которые не позволят, чтобы и
т.п.
Бартек не знал, какая гроза собирается над его головой. Напротив, он
думал, что все прекрасно кончится, и был совершенно уверен, что выиграет
дело в суде. Ведь Беге побил его ребенка и первый его ударил, а потом на
него напало столько народу! Должен же он был защищаться! Да еще и голову
камнем проломили. И кому? Ему, о котором постоянно упоминалось в приказах,
ему, который "выиграл" битву под Гравелоттом, который разговаривал с самим
Штейнмецем, ему, который имел столько крестов и медалей! В его голове
положительно не укладывалось, как это немцы могли обо всем этом не знать и
как смели его так обидеть. Равным образом не мог он понять и того, как это
Беге мог сказать гнетовцам, что теперь немцы будут топтать ногами их за то,
что они, гнетовцы, так здорово били французов при всяком удобном случае. Что
касалось его самого, то Бартек был убежден, что суд и правительство примут
его сторону. Там-то ведь будут знать, что он за человек и что делал на
войне. А уж Штейнмец наверно заступится за него. Ведь он из-за этой войны и
обеднел и хату заложил, - не откажут же ему в справедливости.
Между тем в Гнетово приехали за Бартеком жандармы. Они, по-видимому,
ждали ожесточенного сопротивления, так как приехали впятером, с заряженными
ружьями. Но они ошиблись Бартек и не думал сопротивляться. Велели ему сесть
в бричку - он сел. Только Магда была в отчаянии и упорно повторяла:
- Ох, нужно было тебе так с французами воевать? Вот же тебе, бедняга,
за это, вот!
- Молчи, дура, - отвечал Бартек и весело улыбался всю дорогу,
поглядывая на прохожих.
- Я им покажу, кого они обидели! - кричал он из брички.
И он ехал в суд со всеми своими крестами на груди, как триумфатор.
Суд действительно оказался к нему милостивым. Признав наличие
смягчающих вину обстоятельств, Бартека приговорили только к трем месяцам
тюрьмы. Кроме того, его приговорили к штрафу в сто пятьдесят марок в пользу
семьи Беге и других "оскорбленных действием" колонистов.
"Однако преступник, - говорилось в судебном отчете "Posener Zeitung", -
по объявлении приговора не только не проявил ни малейшего раскаяния, но
разразился такими грубыми ругательствами и так бесстыдно стал выставлять
свои мнимые заслуги перед государством, что можно только удивляться, как
прокурор не возбудил против него нового дела за оскорбление суда и немецкого
народа".
Между тем Бартек спокойно вспоминал в тюрьме свои подвиги под
Гравелоттом, Седаном и Парижем.
Однако мы совершили бы несправедливость, утверждая, что поступок пана
Беге не вызвал никакого публичного осуждения. Напротив, напротив! В одно
дождливое утро в рейхстаге выступил некий польский депутат и принялся весьма
красноречиво доказывать, что в Познани изменилось отношение к полякам; что
за мужество и потери, понесенные познанскими полками в эту войну, надлежало
бы больше заботиться о нуждах населения познанской провинции; и, наконец,
что пан Беге в Гнетове злоупотреблял своим положением учителя, позволяя себе
бить польских детей, обзывать их "польскими свиньями" и говорить, что после
этой войны пришлые люди будут топтать ногами аборигенов.

И пока депутат это говорил, за окном лил и лил дождь, а так как в такие
дни людей одолевает сонливость, то зевали консерваторы, зевали
национал-либералы и социалисты, зевал центр, ибо все это происходило еще до
эпохи "культурной борьбы".
Наконец, от этой "польской кляузы" палата перешла к "очередным делам".
Тем временем Бартек сидел в тюрьме, вернее лежал в тюремной больнице,
так как от удара камнем у него открылась рана, полученная еще на войне.
Когда у него не было жара, он все думал, как тот индюк, который околел
от дум. Бартек не околел, но ничего не выдумал.
Однако изредка, в минуты, которые в науке называются lucida intervalla,
ему приходило в голову, что, может быть, напрасно он так "лупил"
французов...
Для Магды наступило тяжелое время: надо было платить штраф, а денег
взять было неоткуда. Гнетовский ксендз хотел ей помочь, но оказалось, что в
кассе нет и сорока марок. Гнетово было бедным приходом, да старичок и не
знал никогда толком, куда у него уходят деньги. Пана Яжинского не было.
Говорили, что он поехал в Царство Польское свататься к какой-то богатой
панне.
Магда не знала, что ей делать.
Об отсрочке уплаты штрафа нечего было и думать. Что ж тут делать?
Продать лошадей, коров? Хлеба еще стояли в поле, время и без того было
трудное. Приближалась жатва, в хозяйстве нужны были деньги, а они все вышли.
Магда в отчаянии ломала руки. Подала в суд несколько прошений о помиловании,
ссылаясь на заслуги Бартека, но ей даже не ответили. Приближался срок
платежа, а с ним секвестр.
Она молилась и молилась, с горечью вспоминая прежнее время, до войны,
когда они жили в достатке, а Бартек вдобавок еще зарабатывал зимой на
фабрике. Пошла она к кумовьям призанять денег, но и у тех не было. Война
всех разорила. К Юсту пойти она не смела, потому что уж и так была ему
должна и даже процентов не платила. Между тем Юст сам неожиданно к ней
явился.
Однажды в полдень Магда сидела на пороге своей хаты, праздно сложив
руки, потому что от горя силы ее совсем оставили. Она смотрела на реявших в
воздухе золотых мушек и думала: "Какие же эти насекомые счастливые: летают
куда им вздумается и ни за что не платят..." Порой она тяжко вздыхала и с
побледневших губ ее срывалось тихое: "Боже мой, боже мой!" Вдруг у ворот
показался загнутый книзу нос Юста; из-под носа торчала изогнутая трубка.
Магда побледнела. Юст окликнул ее:
- Morgen!
- Как поживаете, пан Юст?
- А мои деньги?
- Ах, золотой мой пан Юст, потерпите немного. Нет у меня денег, что
делать? Мужика моего взяли, штраф за него надо платить, а я никак концы с
концами свести не могу. Лучше бы мне помереть, чем этак мучиться изо дня в
день... Уж вы подождите, золотой мой пан Юст!
Она расплакалась и, наклонившись, смиренно поцеловала толстую красную
руку пана Юста.
- Вот пан приедет, я у него возьму взаймы и отдам вам.
- Ну, а штраф из чего заплатите?
- Ох, не знаю. Коровенку, видно, продать придется.
- Я вам еще дам взаймы.
- Бог вам пошлет за это, золотой мой пан! Вы хоть и лютеранин, а
хороший человек. Верно я говорю. Если бы все немцы были такие, как вы, все
бы их благословляли.
- Только я без процентов не дам.
- Знаю, знаю.
- Нужно будет написать расписку на все.
- Хорошо, золотой мой пане, пошли вам бог!
- Вот я поеду в город, тогда составим акт.
Юст побывал в городе и составил акт, но Магда прежде сходила
посоветоваться с ксендзом. Однако что ж тут было делать? Ксендз сказал, что
срок слишком короток, а проценты слишком высоки, и очень жалел, что пан
Яжинский уехал: был бы он здесь, наверное, помог бы. Магда не могла ждать до
тех пор, пока все имущество пустят с молотка, и согласилась на условия Юста.
Она взяла взаймы триста марок, то есть вдвое больше, чем нужно было, чтобы
заплатить штраф, так как хозяйство тоже требовало денег. Бартек ввиду
важности акта должен был скрепить его своей подписью. Магда нарочно ходила к
нему для этого в "карцер". Победитель был очень удручен, подавлен и болен.
Он было написал жалобу, указав на все причиненные ему обиды, ко статьи
"Posener Zeitung" настроили правительственные сферы неблагожелательно по
отношению к нему. Разве власти не должны расширить опеку над мирным немецким
населением, "которое в последнюю войну дало столько примеров любви к
отечеству и принесло столько жертв"? Понятно, что жалобу Бартека отклонили.
Неудивительно и то, что это его окончательно надломило.
- Ну, теперь мы совсем пропадем, - сказал он жене.

- Совсем, - повторила Магда.
Бартек о чем-то задумался.
- Крепко они меня обидели, - сказал он.
- А Беге мальчишку обижает, - добавила Магда. - Ходила я его просить, а
он меня же обругал. Ох, беда, теперь немцы у нас в Гнетове всем заправляют.
Никого и не боятся.
- И верно, они всех сильнее, - печально проговорил Бартек.
- Я простая баба, но скажу тебе: всех сильнее бог.
- Он наше прибежище, - добавил Бартек.
С минуту оба молчали. Потом Бартек снова спросил:
- Ну, а что Юст?
- Если бог пошлет урожай, как-нибудь с ним расплатимся. Может, пан
поможет, хотя он и сам кругом должен немцам. Еще до войны говорили, что
придется ему продать Гнетово. Вот разве на богатой женится...
- А скоро он вернется?
- Кто его знает! В усадьбе говорят, что скоро с женой приедет. Уж немцы
его прижмут, как воротится. И везде эти немцы! Так и лезут со всех сторон,
как клопы! Куда ни повернись - в городе ли, в деревне ли, - везде немцы...
Верно, за грехи наши. А помощи - ниоткуда.
- Может, ты что придумаешь? Ты баба умная.
- Что я придумаю, ну что? Разве я по доброй воле взяла у Юста деньги?
По правде сказать, так и хатенка наша и земля - все теперь его. Юст хоть
лучше других немцев, а и он своего не упустит. Не даст он мне отсрочки, как
и другим не давал. Будто я такая дура, не понимаю, зачем он мне деньги сует!
Да что делать, что делать, - говорила она, ломая руки. - Придумывай ты, коли
умен. Французов-то ты умел бить, а вот что станешь делать, когда крыши у
тебя над головой не будет, хлеба куска не станет?
Герой Гравелотта схватился за голову.
- Господи Иисусе!
У Магды было доброе сердце, ее тронуло горе Бартека, она прибавила:
- Молчи, родной, молчи! Да не трогай ты голову - рана-то еще не зажила.
Только бы бог урожай дал! А рожь такая поднялась, что хоть целуй землю, и
пшеница тоже. Земля-то не немец: не обидит. Хоть из-за твоей войны плохо
земля вспахана, а растет все так, что душа радуется.
Магда улыбнулась сквозь слезы.
- Земля-то не немец... - повторила она еще раз.
- Магда, - сказал Бартек, уставясь на нее своими выпученными глазами. -
Магда!
- Ну, что?
- А ведь ты... такая...
Бартек чувствовал к ней великую благодарность, но не умел ее выразить.
IX
Магда в самом деле стоила десятка других баб. Она иной раз круто
обходилась со своим Бартеком, но была к нему искренно привязана. В минуты
гнева, как, например, тогда в корчме, она и при людях называла его глупым,
но тем не менее хотела, чтобы люди о нем думали иначе. "Мой Бартек только
прикидывается глупым, а он хитрый", - говаривала она. А Бартек был так же
хитер, как его лошадь, и без Магды никак бы не мог управиться с хозяйством,
да и вообще ни с чем. Теперь, когда все свалилось на ее бедную голову, она
принялась суетиться, хлопотать, бегать куда-то, просить - и, наконец,
добилась-таки помощи. Через неделю после посещения мужа в тюремной больнице
она опять к нему прибежала, запыхавшаяся, сияющая, счастливая.
- Как живешь, Бартек, колбасник ты этакий? - радостно закричала она. -
Знаешь, пан приехал! Женился он, молодая пани как есть ягодка. И взял же он
за нею всякого добра, ой-ой!..
Действительно, гнетовский помещик женился и приехал с молодой женою и в
самом деле взял за ней немало "всякого добра".
- Ну, так что с того? - спросил Бартек.
- Молчи, глупый! - ответила Магда. - Ох, и запыхалась же я!.. О
господи!.. Пришла это я поклониться пани, смотрю: выходит она ко мне будто
королева, а сама молоденькая, как весенний цветик, и собой хороша, словно
зорька... Вот жара-то!.. Не продохнешь...
Магда подняла фартук и стала утирать им мокрое от пота лицо. Через
минуту она опять заговорила прерывающимся голосом:
- А платье-то на ней лазоревое, как василек. Повалилась я ей в ноги, а
она мне ручку дала... Поцеловала я... А ручки-то у нее пахучие и маленькие,
как у ребенка... Ну в точности как святая на иконе, и добрая, и беду людскую
понимает. Стала тут я просить ее помочь... Дай ей бог доброго здоровья!.. А
она говорит: "Что в моих силах, говорит, все сделаю". А голосок у нее такой,
что, как скажет слово, так у тебя на душе просветлеет. Стала я ей
рассказывать, какой у нас в Гнетове народ несчастный, а она отвечает: "Эх,
не в одном только Гнетове".. Тут уж я разревелась. И она тоже... Как раз пан
вошел, увидал, что она плачет, и давай ее целовать - и в губы-то и в глаза.

Господа не такие, как вы! Вот она и говорит: "Сделай для этой женщины, что
можешь!" А он отвечает: "Все на свете, чего захочешь!" Спаси ее матерь
божья, ягодку мою золотую! Пошли ей деток да здоровья! А пан тут и говорит:
"Сильно вы виноваты, отдались немцу в руки, но я, говорит, вас выручу и дам
денег для Юста".
Бартек зачесал затылок.
- Да ведь и пан был у немцев в руках.
- Ну так что же? Пани-то ведь богатая! Теперь они могут всех немцев в
Гнетове купить, - значит, пану все и можно говорить. Выборы, говорит пан,
скоро будут, так пусть, мол, люди за немцев не голосуют, а я, говорит, и
Юсту заплачу и Беге приструню. А пани его за это обняла, а пан про тебя
спрашивал и сказал, что если ты болен, так он потолкует с доктором, чтоб он
тебе свидетельство написал, что ты не можешь сейчас сидеть. Если, говорит,
не выпустят его совсем, так лучше зимой ему отсидеть, а теперь, говорит,
жатва скоро, так он по хозяйству нужен. Понял? Вчера пан в городе был, а
сегодня доктор в Гнетово приедет: пан его пригласил. Этот - не немец. Он и
свидетельство напишет. А зимой будешь в тюрьме сидеть, как король какой, и
тепло тут и жрать дадут даром, а теперь отпустят домой работать. Самое
главное, что Юсту заплатим, а пан, может, и процентов не возьмет. Осенью
если не все ему отдадим, так я пани подождать попрошу. Награди ее матерь
божья... Понял?
- Добрая пани, что и говорить! - весело сказал Бартек.
- Выйдешь, смотри поклонись ей в ноги, поклонись, а не то я тебе твою
рыжую башку оторву! Только бы бог урожай дал! Видишь теперь, откуда
спасение? От немцев? Дали они тебе хоть грош за твои дурацкие медали? А? По
башке вот дали - и дело с концом. В ножки поклонись пани, я тебе говорю!
- Почему ж не поклониться! - бойко ответил Бартек.
Судьба, казалось, снова улыбалась победителю. Через несколько дней ему
заявили, что по болезни его освобождают до самой зимы. Однако перед этим
ландрат велел ему явиться к себе. Бартек повиновался, но душа у него снова
ушла в пятки. Тот самый мужик, который с одним только ружьем захватывал
знамена и орудия, боялся теперь больше смерти любого мундира; в душе его
появилось глухое бессознательное чувство, что его преследуют, что с ним
могут сделать, что захотят, что есть над ним какая-то огромная сила,
враждебная и злая, которая сотрет его, вздумай он оказать малейшее
сопротивление! И вот не дыша он стоял перед ландратом, как некогда перед
Штейнмецем: руки по швам, втянув живот и выпятив грудь колесом. Кроме
ландрата, тут было еще несколько офицеров: война и военная дисциплина вновь
воочию предстали перед Бартеком. Офицеры смотрели на него через золотые
пенсне гордо и презрительно, как и подобает смотреть прусским офицерам на
простого солдата и вдобавок польского мужика; он продолжал стоять навытяжку,
а ландрат что-то говорил повелительным тоном. Он не просил, не уговаривал, а
приказывал и угрожал. В Берлине умер депутат, назначены новые выборы.
- Du polnisches Vieh*, попробуй только голосовать за пана Яжинского,
попробуй!
______________
* Ты польская скотина (нем.).
Тут брови офицеров сдвинулись, образуя грозные львиные складки. Один,
откусывая кончик сигары, повторил за ландратом: "Попробуй!" А у героя Седана
и дух замер. Услышав, наконец, желанное "пошел вон!", он, сделав полоборота
налево, вышел и вздохнул с облегчением. Ему было приказано голосовать за
пака Шульберга из Большой Кривды. Над приказом он не раздумывал, но дышал с
облегчением, потому что шел в Гнетово, потому что к жатве он будет дома,
потому что пан обещал заплатить Юсту.
Вот и последние городские дома. Вокруг раскинулись желтеющие поля. На
ветру колыхались тяжелые налитые колосья и, задевая друг друга, шелестели
сладким для мужицкого слуха шелестом. Бартек был еще слаб, но солнце
пригревало его. "Эх, хорошо жить на свете, - думал измученный солдат. - И до
Гнетова уже недалеко".
X
Выборы! Выборы! Головка пани Марии Яжинской занята только ими; ни о чем
другом она не думает, не говорит, не мечтает.
- Вы, пани, великий политик, - говорит ей сосед-шляхтич, припадая
губами к ее маленьким ручкам, а "великий политик" краснеет, как вишня, и
отвечает с пленительной улыбкой:
- О, мы агитируем как только можем!
- Пан Юзеф будет депутатом! - с уверенностью говорит шляхтич, а
"великий политик" отвечает:
- Я бы очень хотела этого, и не только ради Юзя, но (тут "великий
политик" совсем неполитично краснеет как рак) ведь это общественное дело.
- Настоящий Бисмарк! Как бог свят! - восклицает шляхтич и снова целует
маленькие ручки, после чего они начинают совещаться о методах агитации.

Шляхтич берет на себя Нижнюю Кривду и Убогово (Большая Кривда для них
потеряна, так как принадлежит пану Шульбергу), а пани Мария намерена
заняться прежде всего Гнетовом. У нее уже головка разламывается от множества
забот. Но она не теряет времени. Каждый день ее можно видеть на улице, когда
она обходит хаты. Одной рукой она поднимает платье, а другой держит зонтик,
а из-под платья выглядывают маленькие ножки, которые бодро топочут,
преследуя великие политические цели. Пани Мария заходит в хаты, говоря по
дороге всем, кого видит за работой, "бог в помощь". Она навещает больных,
привлекает на свою сторону людей, помогает, где может. Несомненно, она бы
делала это и без политики, потому что у нее доброе сердце, но ради политики
- тем более. Чего бы она только не сделала ради этой политики? Она только не
смеет признаться мужу, но ей страшно хочется поехать на крестьянский сход, и
она даже придумала речь, какую следовало бы произнести на этом сходе. Что
это за речь! Что за речь! Правда, она вряд ли осмелилась бы ее произнести,
но если бы осмелилась, ну-ну! Зато когда до Гнетова дошло известие, что
власти разогнали сход, "великий политик" разревелся с досады в своей
комнате, разорвал платок и весь день ходил с красными глазами. Напрасно муж
просил ее не "безумствовать" до такой степени. На следующий день агитация в
Гнетове велась с еще большей Горячностью. Теперь пани Мария ни пред чем не
отступает. В один день она успевает побывать в двадцати хатах и везде так
громко бранит немцев, что мужу приходится ее останавливать. Но опасности тут
нет никакой. Люди встречают ее с радостью, улыбаются ей и целуют руки,
потому что она такая красивая, такая розовая, что у всякого, кто ее видит,
на душе светлей. Доходит черед и до Бартековой хаты. Лыска ее не пускает, но
Магда сгоряча стукает его поленом по голове.
- Ох, ясная пани! Золото мое, красавица, ягодка моя! - восклицает баба
и припадает к ее руке.
Бартек согласно уговору с женой бросается пани в ноги, маленький Франек
сначала целует ей руку, потом запускает палец в рот и погружается в
восторженное созерцание.
- Я надеюсь, - говорит, поздоровавшись, молодая пани, - я надеюсь,
Бартек, что ты будешь голосовать за моего мужа, а не за пана Шульберга.
- Зоренька моя, - восклицает Магда, - да кто же здесь станет голосовать
за Шульберга, чтоб его паралич разбил! - Тут она целует у пани руку. - Не
гневайтесь, моя ясная пани, но как станешь говорить о немцах, язык свой не
удержишь.
- Муж мне сказал, что заплатит Юсту.
- Благослови его бог! А ты что стоишь, как пень? - обращается Магда к
мужу. - Он, пани, у меня неразговорчивый.
- Так будете голосовать за моего мужа? - спрашивает пани. - Да? Вы
поляки, мы поляки - будем поддерживать друг друга.
- Да я ему голову оторву, если он не будет за пана голосовать, -
говорит Магда. - Ну, что ты стоишь, как пень? Уж очень он у меня
неразговорчивый. Да ну, пошевеливайся!
Бартек снова целует у пани ручку, но упорно молчит и мрачнеет, как
ночь. В мыслях у него ландрат.

---

Наконец наступает день выборов. Пан Яжинский уверен в победе. В Гнетово
съезжаются соседи. Они уже вернулись из города, уже проголосовали и теперь
ждут в Гнетове известий, которые должен привезти ксендз. Потом будет званый
обед, а вечером Яжинские поедут в Познань и затем в Берлин. Некоторые
деревни избирательного округа голосовали еще вчера. Сегодня будут известны
результаты. Настроение у всех превосходное. Молодая пани слегка возбуждена,
но полна надежд. Она улыбается и принимает гостей с таким радушием, что все
как один признают: пан Яжинский нашел в Царстве Польском настоящее
сокровище. Правда, это сокровище не может спокойно усидеть на месте,
перебегает от одного гостя к другому и заставляет каждого по сто раз
повторять, что "Юзе будет избран". Но, право, она не честолюбива и не из
тщеславия хочет стать женой депутата: ее юной головке пригрезилось, что ей с
мужем действительно предстоит исполнить некую важную миссию. Сердечко у нее
бьется совсем как под венцом, и радость озаряет красивое личико. Ловко
лавируя между гостями, она подходит к мужу, тянет его за рукав и шепчет ему
на ухо, как ребенок, который хочет подразнить: "Господин депутат!" Он
улыбается, и оба невыразимо счастливы. Обоим хочется как следует
расцеловаться, но при гостях неловко. Все поминутно поглядывают в окно, так
как дело действительно серьезное. Умерший депутат был поляк, и немцы впервые
в этом округе выставляют своего кандидата. По-видимому, победоносная война
придала им храбрости, и именно поэтому собравшимся в гнетовской усадьбе так
важно, чтоб был выбран их кандидат. Еще до обеда гремят патриотические речи.

Молодая пани к ним не привыкла, поэтому они ее особенно волнуют. Минутами ее
охватывает беспокойство: а что, если при подсчете голосов устроят
какое-нибудь мошенничество? Но ведь в комитете заседают не только немцы?
Старшие гости объясняют пани, как производится подсчет голосов. Она слышала
это уже сотни раз, но хочет услышать еще. Ах, ведь сейчас решается, будет
иметь население в парламенте защитника или врага! Это скоро станет известно,
даже очень скоро, так как на дороге вдруг подымается облако пыли. "Ксендз
едет! Ксендз едет!" - повторяют присутствующие. Пани бледнеет. Все заметно
взволнованны. Несмотря на уверенность в победе, последняя минута заставляет
сильнее биться сердца. Но нет, это не ксендз, это приказчик приехал верхом
из города. Может быть, он что-нибудь знает? Вот он привязывает лошадь и
быстро идет к дому. Гости с хозяйкой во главе выбегают на крыльцо.
- Есть известия? Есть? Выбран наш пан? Что? Да поди сюда! Ты наверно
знаешь? Результаты объявлены?
Вопросы сыплются градом, мужик бросает шапку в воздух.
- Наш пан выбран!
Пани опускается на скамейку и прижимает руку к трепещущей груди.
- Виват! Виват! - кричат соседи. - Виват!
Из кухни высыпает прислуга.
- Виват! Немцы побиты! Да здравствует депутат! И пани депутатша!
- А ксендз? - спрашивает кто-то.
- Сейчас приедет, - отвечает приказчик, - последние голоса
подсчитывают...
- Подавайте обед! - кричит пан депутат.
- Виват! - повторяют соседи.
Все возвращаются в залу. Теперь гости уже спокойно поздравляют пана и
пани, только сама пани не может сдержать свою радость и на глазах у всех
бросается мужу на шею. Однако никто не видит в этом ничего
предосудительного, напротив, все растроганы.
- Ну, живем еще! - говорит сосед из Убогова.
Между тем у крыльца раздается стук экипажа, и в залу входит ксендз, а
за ним старый Мацей из Гнетова.
- Ждем, ждем вас! - кричат собравшиеся. - Ну, каким большинством?
Ксендз с минуту молчит и вдруг словно в лицо этой всеобщей радости
бросает резко и коротко два слова:
- Избран... Шульберг.
Минута изумления, град тревожных, торопливых вопросов, на которые
ксендз снова отвечает:
- Избран Шульберг!
- Но как? Что случилось? Каким образом? Приказчик ведь говорил совсем
другое. Что же случилось?
В эту минуту пан Яжинский выводит из залы бедную пани Марию, которая
кусает платок, чтоб не разрыдаться или не упасть в обморок.
- Какое несчастье! Вот несчастье! - повторяют гости.
Вдруг с другого конца деревни доносится какой-то неясный гомон, как
будто возгласы радости. Это гнетовские немцы торжествуют свою победу.
Супруги Яжинские снова возвращаются в залу. Слышно, как молодой пан в
дверях говорит пани: "Il faut faire bonne mine"*. Но молодая пани уже не
плачет. Глаза у нее сухи, только лицо пылает.
______________
* Нужно делать хорошую мину (франц.).
- Расскажите же, как все это случилось? - спокойно спрашивает хозяин.
- Да как же, милостивый пан, этому было не случиться, - говорит старый
Мацей, - если здешние гнетовские мужики голосовали за Шульберга.
- Кто же?
- Как? Здешние?
- А то как же! Я сам видел, да и все видели, как Бартек Словик
голосовал за Шульберга...
- Бартек Словик? - переспрашивает пани.
- А то как же! Теперь-то его все ругают, баба его ругает, а мужик
катается по земле, плачет. Но я сам видел, как он голосовал...
- Такого из деревни надо гнать! - говорит сосед из Убогова.
- Да ведь все, милостивый пан, - говорит Мацей, - все, кто был на
войне, голосовали, как он. Говорят, будто им приказали...
- Злоупотребление! Форменное злоупотребление! Неправильные выборы!
Насилие! Мошенничество! - слышатся возмущенные голоса.
Невеселый обед был в тот день в гнетовской усадьбе.
Вечером пан и пани уехали, но уже не в Берлин, а в Дрезден.
Между тем Бартек сидел в своей хате, несчастный, проклинаемый и
отверженный всеми, - даже для собственной жены он был теперь чужим, и она за
целый день не сказала ему ни слова.

---

Осенью бог дал урожай, и пан Юст, получивший землю Бартека, радовался
выгодному дельцу.
Спустя несколько дней по дороге из Гнетова шли три человека: мужик,
баба и ребенок. Мужик согнулся и был больше похож на старика нищего, чем на
здорового мужчину. Шли они в город, потому что в Гнетове не могли найти
работу. Лил дождь. Баба выла в голос с тоски по своей хате и родной деревне.
Мужик молчал. Дорога была пустынна: ни телеги, ни человека, только крест
простирал над ней свои промокшие от дождя руки. Дождь шел все сильнее.
Смеркалось.
Бартек, Магда и Франек шли в город, так как герою Гравелотта и Седана
предстояло еще сидеть зимой в тюрьме по делу Беге.
Пан и пани Яжинские все еще гостили в Дрездене.

1882

Генрик Сенкевич
Журавли

---

Книга: Г.Сенкевич. Повести и рассказы
Перевод с польского М.Стрекаловой
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1957
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 2 декабря 2001

---

Грусть, тоска по родине владеет главным образом теми, кто почему-либо
не может вернуться в родные края. Но порой приступам ее подвергаются и те,
для которых возвращение - вопрос собственного желания. Поводом может быть;
восход или заход солнца, напоминающий зори в родных местах; какой-нибудь
перелив в песне, в котором еле уловимо проскользнет знакомый напев; купа
деревьев, напоминающая лесок возле родной деревушки, - и готово! Сердце
охватывает огромная, неодолимая тоска, и ты вдруг чувствуешь себя листиком,
оторванным от далекого, милого дерева. В такие минуты человек либо
возвращается, либо, если у него есть хоть немного воображения, творит.
Однажды, много лет тому назад, я жил на побережье Тихого океана в
селении под названием Анагейм Лэндинг. Все мое общество состояло из
нескольких матросов-рыбаков, по большей части норвежцев, да немца, у
которого они столовались. Днем рыбаки ходили в море, а по вечерам играли в
покер - игру, издавна популярную во всех американских кабачках и скоро
появившуюся в Европе, где ею увлеклись светские дамы.
Я был совсем одинок и проводил время, скитаясь с ружьем в пустынных
прериях или блуждая по берегу океана. Ходил по крутым обрывам, подмываемым
рекой, широко разливающейся при впадении в море, бродил по ее мелководью,
рассматривая удивительных рыб, моллюсков и огромных морских львов, греющихся
на скалах возле устья. А дальше, в океане, был маленький песчаный островок -
приют чаек, пеликанов, альбатросов, - настоящая птичья республика,
бестолковая, шумная, крикливая. Иногда, в те дни, когда было особенно тихо и
вода становилась почти фиолетовой с золотым отливом, я садился в лодку и
плыл к островку, Пеликаны, не знающие людей, смотрели скорее с удивлением,
чем с испугом, как бы спрашивая: "Что это за тюлень? Мы еще таких не
видали!" Часто с этого островка я любовался сказочным заходом солнца,
превращающим весь небосвод в сплошное море золотых, опаловых и пламенных
блесков, пока на аметистовом небе не появится месяц и тропическая ночь не
окутает небо и землю.
Пустынный край, бесконечная морская даль, потоки лунного света - все
это настроило меня немного мистически. Я впал в пантеизм, мне стало
казаться: вокруг меня какая-то единая необъятная душа, воплощающаяся и в
океане, и в небе, и в степи, и в самых маленьких существах - птицах, рыбах и
даже в прибрежном вереске, Иногда я думал, что все эти дюны и пустынные
кручи - обитель каких-то невидимых существ, подобных древнегреческим фавнам,
нимфам, наядам. Умом я, конечно, понимал, что это не так, но, находясь в
полном одиночестве перед лицом природы, невольно допускаешь подобную
возможность. Тогда жизнь превращается в какой-то полусон, где больше
видений, чем мыслей. От всего, что окружало меня, веяло безмерным
спокойствием, и мне было очень хорошо. Иногда я размышлял о будущих "Письмах
с дороги", иногда, как юноша, о незнакомке, которая вдруг придет
когда-нибудь ко мне, узнает меня и полюбит, - и на этом освещенном луной
пустынном берегу, среди неясных мыслей и смутных желаний, между явью и сном,
я чувствовал себя счастливым, как никогда.
Как-то вечером я, засидевшись на островке, возвращался домой поздно
ночью. Прилив нес мою лодку, так что не нужно было грести. Есть места, где
приливы бывают бурными, но в этом краю вечного штиля волны не бьются с гулом
о берег, - они мягко ложатся на песок. Вокруг стояла такая тишина, что даже
здесь, вдали от берега, я мог бы услышать человеческую речь. Но на берегу
никого не было. Только поскрипывание весел да слабый плеск воды нарушали
безмолвие.

Вдруг сверху послышались чьи-то звонкие голоса. Я поднял голову: на
темном фоне неба ничего не было видно. Но вот голоса раздались прямо надо
мной, и я узнал в них курлыканье журавлей. Видимо, целая стая пролетела над
моей головой куда-то по направлению острова Санта Каталина. Я вспомнил, что
не раз прислушивался к этим крикам еще ребенком, в школьные годы, приезжая
домой на каникулы. И меня вдруг охватила безысходная тоска Вернувшись к себе
в каморку, которую снимал в лагуче у немца, я долго не мог заснуть. В мыслях
моих мелькали картины родины: то сосновый бор, то широкие поля с растущими
на межах крестьянскими грушами, то крестьянские хаты, то сельские костелы,
то белые домики в гуще садов. Я тосковал по милым виденьям всю ночь. А
утром, выйдя, как обычно, на побережье, почувствовал, что и этот океан, и
небо, и степи, и прибрежные скалы с греющимися на солнце тюленями - все это
совершенно чужое, не имеет ко мне никакого отношения, так же как я к ним.
Вчера еще я радовался окружающему и думал, что мой пульс бьется согласно с
пульсом необъятной природы, а теперь задавал себе вопрос: какое мне дело до
всего этого и почему я не возвращаюсь? Ощущение покоя, радости жизни исчезло
без следа. Время, так тихо и безмятежно отмеряемое морскими приливами и
отливами, стало казаться томительным, невыносимым. Из головы не выходили
мысли о родине, о том, что там произошло, что изменилось за это время.
Америка, путешествие уже перестали занимать меня; вместо этого и мозгу моем
толпою закружились образы, вызванные воспоминанием. Я не мог от них
оторваться, хотя они не радовали меня. Наоборот! В них было много печали,
даже обиды, невольно возникавшей при сравнении сонной и безрадостной жизни
нашей деревни с кипучей жизнью в Америке. Но чем безотраднее и неподвижнее
казалась мне наша жизнь, тем больше я болел за нее душой, тем она
становилась мне дороже, тем больше я тосковал о ней. День ото дня виденья
все ясней и ясней вставали перед моими глазами, и в конце концов воображение
стало развивать их, приводить в порядок, складывать в единое художественное
целое. Я стал создавать свой мир.
Через неделю, ночью, когда норвежцы ушли в море, а я сидел в своей
каморке, из-под пера моего вышли слова: "В деревне Баранья Голова, в
канцелярии волостного войта, царила полнейшая тишина..."
Так журавли стали причиной того, что на берегу Тихого океана возникли
"Наброски углем".

1895

Генрик Сенкевич
За хлебом

---

Книга: Г.Сенкевич. Повести и рассказы
Перевод с польского М.Вальдена
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1957
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 2 декабря 2001

---

I
На океане. - Размышление. - Буря. - Прибытие
На широких волнах океана колыхался немецкий пароход "Блюхер", шедший из
Гамбурга в Нью-Йорк.
Пароход уже четыре дня был в пути, а два дня тому назад обогнул зеленые
берега Ирландии и вышел в открытый океан. С палубы виднелась лишь
необозримая, тяжело колышущаяся равнина, то зеленая, то серая, изборожденная
грядами вспененных волн. Вдали она сливалась с горизонтом, затянутым тучами,
и казалась совсем темной.
Местами тучи отражались в воде, и на этом сверкающем жемчужном фоне
отчетливо выделялся черный корпус парохода. Обращенный носом к западу,
пароход то усердно взбирался на волны, то низвергался в глубину, как будто
тонул; минутами он исчезал из виду, а затем снова высоко подымался на гребни
валов, так что показывалось его дно, и так шел вперед. Волны неслись к нему,
а он несся к волнам и разрезал их грудью. За ним гигантской змеей вилась
белая полоса вспененной воды; несколько чаек летало за рулем, кувыркаясь в
воздухе с таким же пронзительным криком, как и польские чайки.
Ветер был попутный, пароход распустил паруса и шел на неполных парах.
Небо прояснялось. Кое-где между разорванными тучами проглядывали клочки
лазури, поминутно менявшие очертания. С тех пор как пароход вышел из
гамбургского порта, стояла ветреная погода, но бури не было. Дул сильный
западный ветер; минутами он затихал, и тогда паруса опадали и вяло
плескались, но вскоре опять надувались и напоминали лебединую шею. Матросы в
плотных шерстяных фуфайках тянули канат нижней реи грот-мачты и, протяжно
выкрикивая: "Го-ro-o!", мерно нагибались и подымались, а голоса их
смешивались с завыванием мичманских свистков, и прерывистым дыханием трубы,
извергающей клубы или кольца черного дыма.

Пользуясь хорошей погодой, пассажиры высыпали на палубу. На корме
парохода показались черные пальто и шляпы пассажиров первого класса, у носа
пестрела разношерстная толпа эмигрантов, едущих в трюме. Одни сидели на
скамьях, покуривая коротенькие трубочки, другие лежали или, опершись о борт,
поглядывали вниз на воду.
Было тут и несколько женщин с детьми на руках и жестяными фляжками,
привязанными к кушаку; какие-то молодые люди, пошатываясь и спотыкаясь,
прохаживались вдоль палубы, с трудом удерживая равновесие. Оки громко
распевали "Wo ist das deutsche Vaterland?"*, и хотя думали, должно быть, что
никогда уже не увидят своего "Vaterland"'a, их не покидало веселое
настроение. В этой толпе двое были особенно печальны и казались всем чужими:
старик и молодая девушка. Оба они не понимали немецкого языка и были
действительно одиноки среди чужих. Каждый из нас с первого взгляда угадал бы
в них польских крестьян.
______________
* Где немецкое отечество? (нем.).
Крестьянина звали Вавжон Топорек, а девушка, Марыся, была его дочерью.
Они ехали в Америку и сейчас впервые осмелились выйти на палубу. Их лица,
изнуренные морской болезнью, выражали страх и удивление. Они испуганно
разглядывали своих попутчиков, матросов, пароход, бурно дышащую трубу и
грозные волны, обдающие пеной борта парохода. Они не решались даже
разговаривать друг с другом. Вавжон ухватился одной рукой за перила, а
другой придерживал свою четырехугольную шапку, боясь, чтобы ее не сорвало
ветром; Марыся вцепилась в рукав отца и всякий раз, когда пароход сильнее
накренялся, крепче прижималась к нему и тихо вскрикивала от страха. Наконец,
старик прервал молчание:
- Марыся!
- Что?
- Видишь?
- Вижу!
- А чудно тебе?
- Чудно!
На самом деле ей было страшно, а не чудно, так же как старику. К
счастью для них, волнение скоро улеглось, ветер утих, и сквозь тучи
проглянуло солнце. Когда они увидели "ясное солнышко", им стало легче на
душе, потому что оба подумали, что "оно точнехонько такое, как в Липинцах".
Действительно, все тут было для них Ново и незнакомо, и только этот пылающий
лучезарный диск казался им старым, любящим другом.
Тем временем море совсем успокоилось, а немного спустя заполоскали
паруса; тогда с высокой рубки раздался свисток капитана, и матросы бросились
их убирать. Вид этих людей, словно повисших в воздухе над бездной, поразил
Топорека и Марысю.
- Нашим парням так не суметь, - промолвил старик.
- Немцы влезли, так и Ясько влез бы, - возразила Марыся.
- Это какой Ясько - Собков?
- Какое там - Собков. Я про Смоляка говорю, про конюха.
- Что ж, он и вправду хват, а только выкинь ты его из головы. Ни ему до
тебя, ни тебе до него дела нет. Ты едешь, чтоб стать барыней, а он как был
конюх, так и останется.
- И у него тоже есть земля!
- Есть, да в Липинцах.
Марыся ничего не ответила, подумав про себя, что от судьбы не уйдешь, и
с тоской вздохнула. Между тем матросы убрали паруса, зато винт с такой силой
бурлил воду, что весь пароход содрогался. Качка почти совсем прекратилась, и
вдали вода уже казалась гладкой и голубой. Из трюма появлялись все новые
фигуры: рабочие, немецкие крестьяне, бродяги из разных приморских городов,
ехавшие в Америку искать счастья, а не работы. Толпа постепенно заполнила
всю палубу, и Вавжон с Марысей, чтобы не лезть никому на глаза, уселись на
связке канатов в самом уголке, на носу.
- Отец, а долго нам еще ехать по воде? - спросила Марыся.
- Почем я знаю? Тут кого ни спроси, никто тебе не ответит по-нашему.
- А как же мы будем разговаривать в Америке?
- Да ведь сказывали нам, что нашего народу там тьма-тьмущая!
- Отец!
- Чего тебе?
- Чудно-то тут чудно, а в Липинцах-то все ж таки было лучше.
- Не болтай попусту.
Через минуту, однако, Вавжон прибавил, как бы говоря самому себе:
- На все воля божья!..
У девушки глаза наполнились слезами, и оба стали думать о Липинцах.
Вавжон Топорек размышлял о том, для чего он едет в Америку и как это
случилось, что он поехал. Как случилось? Да вот летом, всего полгода назад,
корову его захватили на чужом поле, засеянном клевером. Хозяин поля
потребовал с него за потраву три рубля. Вавжон не хотел дать. Стали
судиться. Дело затянулось. Мужик, захвативший корову, требовал уже не только
за потраву, по и за прокорм коровы, и долг этот рос с каждым днем. Вавжону
жалко было денег, и он упорствовал; тяжба уже влетела ему в копеечку, а дело
все тянулось да тянулось, долг рос. Кончилось тем, что Вавжон проиграл в
суде. За корову он уже бог весть сколько задолжал, а платить было нечем, вот
и забрали у него лошадь, а самого за оказанное сопротивление арестовали.

Топорек извивался, как уж; к тому времени как раз подошла жатва - значит,
нужны были и руки и лошадь. Он не успел вовремя свезти хлеб, потом пошли
дожди, и рожь проросла в снопах. Увидел Топорек, что из-за одной потравы все
его добро пошло прахом: и денег он столько потерял и скот у него пропал и
весь урожай, а к весне придется ему с дочкой либо землю глодать, либо по
миру идти.
До тяжбы Вавжон жил в достатке, хозяйство у него ладилось, но после
суда он затосковал, а потом и запил. В корчме Вавжон познакомился с немцем,
который шатался по окрестным деревням, будто бы скупая лен, а на самом деле
подбивая -людей ехать за море. Немец рассказывал всякие чудеса об Америке.
Земли наобещал больше, чем во всей их деревне, да впридачу еще лес да луга -
и все даром. У мужика глаза разгорелись. Он и верил и не верил чужаку, но
здешний арендатор тоже говорил, что правительство там дает каждому столько
земли, "сколько кто может держать". Он это узнал от своего племянника. А
немец показывал деньги, каких не только мужики, но и сам помещик в жизни
своей не видывал. Соблазняли мужика, соблазняли и, наконец, соблазнили. Да и
чего ради ему было тут оставаться? Из-за одной потравы он потерял столько,
что на эти деньги мог бы целый год держать батрака. Так неужели ему здесь
пропадать? Неужели взять палку да суму и на паперти лазаря тянуть? Нет, не
бывать этому! Ударил он с немцем по рукам, распродал все свое добро - и вот
едет с дочкой в Америку.
Однако путешествие оказалось не таким приятным, как он ожидал. В
Гамбурге с них содрали кучу денег, а на пароходе они сидели в трюме.
Необъятность океана их пугала, изнуряла качка. Никто их на пароходе не
понимал, и они никого не понимали. С ними обращались как с вещами, толкали,
точно камни на дороге; немцы-спутники насмехались над ним и над Марысей. В
обеденный час, когда все с посудой протискивались к повару, раздававшему
пищу, их отталкивали в самый конец, так что не раз они оставались голодными.
Худо ему было на этом пароходе: он чувствовал себя чужим и одиноким, однако
перед дочерью Вавжон бодрился, сдвигал шапку набекрень, приказывал Марысе
удивляться и всему удивлялся сам, хотя ничему не доверял. Минутами его
охватывало опасение, как бы эти "язычники" (так он называл своих попутчиков)
не бросили их обоих в воду. А то вдруг заставят переменить веру или велят
подписать такую бумагу, что невзначай черту душу продашь!
Даже самый пароход, который днем и ночью шел по беспредельным водным
просторам, трясся, гудел, вспенивал воду и дышал, как дракон, а ночью пускал
целые клубы огненных искр, вызывал у него подозрение и казался нечистой
силой. Эти ребяческие опасения, в которых Топорек не хотел признаться даже
перед самим собой, не раз овладевали им; этот польский крестьянин,
оторванный от родного гнезда, был действительно настоящим ребенком. Все, что
он видел, все, что его окружало, не укладывалось у него в голове, и
неудивительно, что теперь, когда он сидел на куче канатов, голова его
клонилась под бременем тягостной неуверенности и заботы. Морской ветер
шелестел у него в ушах и как бы повторял: "Липинцы! Липинцы!" Иногда этот
ветер свистел, как липинецкая дудка. Солнце тоже говорило: "Как ты там,
Вавжон? Я сейчас светило в Липинцах". А винт все сильней бурлил воду, труба
дышала все громче и громче, точно два злых духа, которые тащили его все
дальше и дальше от Липинец.
А между тем Марысю не покидали иные мысли, и воспоминания неотступно
неслись за нею, как эти чайки или пенистая дорожка за пароходом.
Вспоминалось ей, как осенью поздним вечером, незадолго до отъезда, она пошла
к колодцу за водой. На небе уже мерцали первые звезды, а она тащила из
колодца полнее ведро и пела: "Ясек лошадей поил - Кася за водою шла", и ей
почему-то было так тоскливо, словно ласточке, что жалобно поет, улетая в
далекие края. Потом в темноте в лесу протяжно заиграла свирель: это Ясько
Смоляк, конюх, давал ей знать, что видит, как склонился журавль у колодца, и
что сейчас он придет. И действительно, вскоре послышался топот, Ясь подъехал
к колодцу, соскочил с жеребца, тряхнул густыми вихрами, а речи его
вспоминались ей теперь, словно музыка. Марыся закрыла глаза, и чудилось ей,
что Смоляк опять шепчет дрожащим голосом:
- Раз уж так уперся твой старик, я отдам пану задаток, продам избу,
продам все хозяйство и поеду... Слышишь, Марыся, - говорил он, - куда ты
поедешь, там и я буду, журавлем полечу по небу, селезнем поплыву по воде,
перстнем золотым покачусь по дороге, а найду тебя, моя ненаглядная. Какая же
мне жизнь без тебя? Куда ты пойдешь, туда и я пойду, что тебе суждено, то и
мне суждено, одна нам жизнь и одна смерть! И как обещался я тут тебе, так
пусть бог меня оставит, если я тебя оставлю, Марыся моя любая.

Вспоминая эти слова, Марыся видела и колодец, и большой красивый месяц
над лесом, и Яся, как живого. Эти думы утешили и облегчили ей душу. Ясек был
парень твердый и упорный, и Марыся верила, что как он сказал, так и сделает.
Только хотела бы она, чтобы он сейчас был с ней и вместе с нею слушал, как
шумит море, С ним ей было бы веселей и не так страшно, потому что он никого
не боялся и нигде не робел. Что-то он теперь делает в Липинцах? Там уже,
наверно, выпал снег. В лес ли поехал за дровами, или лошадей чистит, а
может, барин его куда-нибудь послал или велел прорубь рубить в пруду? Где-то
он теперь, сердечный? И ей сразу представились Липинцы, какими они были:
скрипучий снег на дороге, заря, алеющая сквозь черные голые ветви, стаи
ворон, носящиеся с карканьем от леса к деревне, дым; поднимающийся из труб,
замерзший журавль возле колодца, а вдали лес, окутанный снегом и розовеющий
в лучах зари.
Эх, где же она теперь, куда занесла ее воля отцовская! Крутом вода,
вода, зеленоватые борозды и пенистые гряды, а на этой бескрайной водной
равнине только один их пароход, словно заблудившаяся птица. Вверху небо,
внизу пучина, грозно шумит океан, свистит ветер, и словно плачут волны, а
впереди, далеко-далеко, должно быть, - край света.
Бедный Ясек, найдешь ли ты к ней дорогу, полетишь ли соколом по небу,
поплывешь ли рыбой по воде, думаешь ли ты в Липинцах о своей Марысе?
Между тем солнце медленно склонялось к западу, погружаясь в океан. На
водной глади, покрытой, словно золотой чешуей, мелкой рябью, пролегала
широкая солнечная дорога; она горела, ослепительно сверкала, переливаясь
всевозможными красками, и терялась где-то вдалеке. Пароход, попав в эту
огненную полосу, казалось, гнался за убегающим солнцем. Дым, вырывающийся из
трубы, стал красным, паруса и покрытые влагой канаты - розовыми; матросы
затянули песню, а тем временем лучезарный диск становился все больше и все
ниже опускался в океан. Вскоре над волнами виднелась уже половина диска,
потом только лучи, а потом на западе по всему небосклону разлилась багряная
заря, и в этом сиянии уже нельзя было различить, где кончаются волны и где
начинается небо; розовый свет, одинаково озарявший воду и небо, постепенно
угасал, океан мерно и мягко роптал, словно творил вечернюю молитву. В такие
минуты душа становится крылатой, оживают воспоминания; то, что любишь,
любишь тогда горячей, сильней стремишься к тому, о ком тоскуешь. Вавжон и
Марыся чувствовали оба, что они теперь - словно сорванные листья, несомые
ветром, а родимое их дерево растет все же не в той стороне, куда они ехали,
а в той, которую они покинули, - в родной польской земле. Родина! Она -
благо, вся покрытая колыхающимися нивами, лугами, нежно-золотистыми от
одуванчиков, заросшая лесами, испещренная соломенными крышами; в ней есть и
ласточки, и аисты, и придорожные кресты, и белые домики среди лип. Родина!
Низкий поклон тебе: "Слава Иисусу", а она отвечает: "Во веки веков". Она -
могучая, она - нежная мать, такая ласковая, самая любимая на свете. И то,
что их простые крестьянские сердца не чувствовали раньше, они почувствовали
теперь. Вавжон снял шапку, закатные лучи упали на его седеющие волосы.
Бедняк не знал, как объяснить Марысе то, о чем он неустанно думал. Наконец,
он сказал:
- Марысь, мне все сдается, что там, дома, за морем, у нас что-то
осталось.
- Судьба наша и любовь наша там остались, - тихо ответила девушка,
подняв к небу глаза.
Наконец, совсем стемнело, пассажиры стали расходиться с палубы, однако
на пароходе поднялось необычайное движение. После такого заката ночью часто
наступает буря, поэтому то и дело раздавалась команда и матросы тянули
канаты. Последние пурпурные лучи угасли в море, и тотчас из воды поднялся
туман, звезды загорелись и исчезли. Туман сгущался, застилая небо, горизонт
и даже пароход. Можно было разглядеть только трубу и грот-мачту; фигуры
моряков казались тенями. Час спустя все скрылось в беловатом тумане - даже
фонарь, висевший на верхушке мачты, даже искры, вылетавшие из трубы.
Пароход совсем не качало, как будто волны, обессилев, разлились под
тяжестью тумана.
Надвигалась тихая, поистине глухая ночь. Внезапно среди этой тишины
откуда-то с самого далекого края горизонта донесся странный шум, словно
тяжелое дыхание какой-то гигантской груди; оно приближалось и становилось
все громче. Порою чудилось, будто кто-то зовет из темноты, потом послышался
целый хор протяжных, как бы плачущих голосов. Голоса эти лились прямо из
темноты и бесконечности.
Матросы, услышав такие голоса, уверяют, что это буря вызывает ветер из
ада.
Шум становился все отчетливее. Капитан в резиновом плаще с капюшоном
вышел на мостик, дежурный офицер занял место перед освещенным компасом. На
палубе уже не было никого из пассажиров. Вавжон и Марыся вслед за другими
спустились в трюм. Здесь было тихо. Лампы, укрепленные на низком потолке,
бросали тусклый свет, в котором едва видны были люди, усевшиеся кучками
возле коек. Трюм был большой, но сумрачный, как всегда помещения четвертого
класса. Потолок почти соприкасался с бортами парохода, койки, разделенные
перегородками, напоминали скорее темные норы, чем кровати, да и весь трюм
производил впечатление громадного погреба. Воздух был пропитан запахом
просмоленной парусины, корабельных канатов, гнилых водорослей и сырости.

Можно ли было сравнить это помещение с роскошными салонами первого класса!
Достаточно было двухнедельного переезда в таком помещении, чтобы отравить
легкие зараженным воздухом, получить отечную бледность и даже заболеть
цингой. Вавжон с дочкой ехали всего четыре дня, но уже и сейчас никто бы не
узнал прежнюю, пышущую здоровьем липинецкую Марысю в этой бледной девушке,
изнуренной морской болезнью. Старый Вавжон тоже пожелтел, как воск; в первые
дни путешествия они совсем не выходили на палубу, полагая, что это не
разрешается. Да разве они знали, что разрешается, что воспрещается? Они тут
вообще не смели шевельнуться, да и боялись отойти от своих вещей. Теперь,
правда, сидели возле своих пожитков не только они, но и другие пассажиры.
Узлами эмигрантов был завален весь трюм, что еще усугубляло беспорядок и
мрачный вид этого помещения. Постель, одежда, съестные припасы, рабочие
инструменты и жестяная посуда - все вперемешку лежало кучами на полу. На
узлах сидели эмигранты, преимущественно немцы. Одни жевали табак, другие
курили трубки, клубы дыма длинными полосами тянулись под низким потолком,
застилая свет. По углам плакали дети, но обычный здесь шум затих; туман всех
встревожил, наполнив сердца унынием и страхом. Более опытные пассажиры
знали, что он предвещает бурю. Ни для кого, впрочем, уже не было тайной, что
надвигается опасность, а может быть, и смерть. Только Вавжон и Марыся ни о
чем не догадывались, хотя, когда открывалась дверь, явственно слышался
далекий зловещий шум.
Они сидели в глубине трюма, в самом узком месте носовой части. Качка
там ощущалась сильнее, а потому попутчики загнали их туда. Старик достал
хлеб, который вез еще из деревни, и принялся закусывать, а девушка со скуки
заплетала на ночь косы.
Однако необычная тишина, прерываемая только плачем детей, начала ее
тревожить.
- Отчего это немцы нынче притихли? - спросила она.
- Почем я знаю? - по обыкновению ответил Вавжон. - Праздник у них, что
ли, какой или еще что...
Вдруг пароход тряхнуло так, словно он вздрогнул пред чем-то страшным;
жестяная посуда жалобно звякнула, огонь в лампах вспыхнул и загорелся ярче,
послышались испуганные голоса:
- Что случилось? Что случилось?
Но ответа не было. Второй толчок, сильнее прежнего, рванул пароход, нос
его внезапно поднялся и так же внезапно опустился; одновременно волна глухо
ударила в круглые окна левого борта.
- Буря идет! - в ужасе прошептала Марыся.
Между тем вокруг парохода что-то зашумело, как лес, по которому
внезапно пронесся вихрь, и завыло, как стая волков. Ветер ударил еще и еще
раз, накренил пароход, потом закружил его, поднял на гребень вала и бросил в
бездну. Судно скрипело, жестяная посуда, узлы, корзины и баулы скользили по
полу, перекатываясь из угла в угол. Несколько человек упало на землю; из
чьей-то подушки посыпались перья и разлетелись по трюму, стекла в лампах
жалобно зазвенели.
Раздался шум, грохот, плеск воды, хлынувшей на палубу, крик женщин,
плач детей, беготня, и среди этой сумятицы и хаоса слышались пронзительные
свистки да глухой топот матросов, бегающих по верхней палубе.
- Пресвятая дева Ченстоховская! - шептала Марыся.
Нос корабля, где она сидела с отцом, то взлетал вверх, то обрушивался
вниз, словно обезумев. Они крепко вцепились в края коек тем не менее их так
кидало, что они поминутно ударялись о стены. Волны ревели все громче,
потолок скрипел и трещал; казалось, вот-вот балки и доски разлетятся
вдребезги.
- Держись, Марыся! - кричал Вавжон, стараясь перекричать бурю, но ужас
сдавил ему горло, как и другим пассажирам. Дети перестали плакать, женщины
кричать; все только учащенно дышали, с усилием держась за предметы,
прикрепленные к полу.
Ярость бури все возрастала. Стихия разбушевалась, туман смешался с
ночным мраком, тучи - с водой, вихрь - с пеной. Волны с грохотом бились о
корабль, швыряли его из стороны в сторону, то подбрасывая его ввысь, то
низвергая чуть не до дна морского.
Лампы в трюме одна за другой гасли. Становилось все темнее, и Вавжону с
Марысей казалось, что это уже предсмертный мрак.
- Марыся! - начал, задыхаясь, Вавжон прерывающимся голосом. - Прости,
дочка, что увез я тебя из деревни на погибель. Пришел наш последний час. Не
смотреть уж нам грешными глазами на божий мир, не исповедаться нам, не
причаститься, не почием мы в родной земле, а из воды пойдем на страшный суд.
Услышав это, Марыся поняла, что спасения уже нет. Обрывки мыслей
проносились у нее в голове, а в душе что-то кричало: "Ясек, Ясек, мой
любимый, слышишь ли ты меня в Липинцах?"
Страшная тоска сжала ей сердце, она громко заплакала. Рыдания ее
разносились по темному трюму, где все молчали, как на похоронах. Кто-то
крикнул из угла: "Тихо!", но умолк, словно испугавшись собственного голоса.

Между тем упало стекло еще с одной лампы, и она погасла. Стало еще темнее.
Люди сбились в один угол, чтобы быть поближе друг к другу. Всюду царило
тревожное молчание, как вдруг среди этой тишины раздался голос Вавжона:
- Kyrie eleison!
- Christe eleison! - рыдая, отвечала Марыся.
- Господи, услышь нас! Отец небесный! - молились они.
В темноте голоса их, прерываемые рыданиями девушки, производили странно
торжественное впечатление. Многие обнажили головы. Мало-помалу девушка
перестала плакать, голоса обоих стали спокойнее, чище и все отчетливее
звучали под завывание бури.
Вдруг у входа раздался крик. Налетевшая волна вышибла дверь и хлынула в
трюм; вода с плеском растекалась по углам; с громкими воплями женщины
бросились к койкам. Всем казалось, что это уже конец.
Через минуту вошел дежурный офицер с фонарем в руке, весь мокрый и
красный от ветра. Несколькими словами он успокоил женщин, объяснив им, что
вода проникла в трюм случайно и что в открытом море опасность вообще
невелика.
Прошло часа два или три. Океан бушевал все неистовее. Пароход скрипел,
зарывался носом по самую палубу, ложился то на один бок, то на другой, но не
тонул. Мало-помалу пассажиры стали успокаиваться; некоторые даже улеглись
спать. Прошло еще несколько часов, в темный трюм сквозь верхнее зарешеченное
окошко просочился серый свет. На океане наступил день, бледный, точно
испуганный, печальный и сумрачный, но все же он принес какую-то бодрость и
надежду. Прочитав все молитвы, какие они только вспомнили, Вавжон и Марыся
влезли на свои койки и крепко уснули.
Разбудил их звонок к завтраку. Но есть они не могли. Головы у них
отяжелели, точно налитые свинцом; старик чувствовал себя еще хуже, чем его
дочь. В его одурманенной бурей голове теперь уже ничего не укладывалось.
Правда, немец, заманивший его в Америку, говорил, что ехать нужно морем, но
Вавжон никак не думал, что оно так велико и что путешествие продлится
столько дней и ночей. Он представлял себе, что переедет на пароме, как
переезжал уже не раз в своей жизни. Если бы он знал, что море так огромно,
то ни за что не поддался бы уговорам немца и остался бы в Липинцах. Мучила
его еще одна мысль: не обрек ли он свою и Марысину души на погибель? Не
грешно ли католику из Липинец искушать господа бога, пускаясь в это страшное
море, по которому они едут вот уже пятый день и никак не доедут до другого
берега, если только есть на той стороне какой-нибудь берег. Буря стала
понемногу стихать лишь через сорок восемь часов, но сомнения и страх терзали
его еще семеро суток. Наконец, он решился снова выйти с Марысей на палубу,
однако когда они увидели бурное, потемневшее и как будто разгневанное море,
когда увидели водяные горы, надвигающиеся на судно, и бездонные движущиеся
долины, то опять подумали, что разве только десница господня или
какая-нибудь иная, но не человеческая, сила спасет их от этой пучины.
Постепенно, однако, погода улучшилась. Но дни шли за днями, а вокруг
по-прежнему была видна только вода, вода без края и конца, то зеленая, то
голубая, сливавшаяся с небом. По небу порою проносились в вышине маленькие
светлые тучки; к вечеру они краснели и укладывались спать где-то на западе.
Корабль гнался за ними по воде. Вавжон на самом деле уже стал подумывать,
что морю так и не будет конца; он собрался с духом и решил спросить сведущих
людей.
Однажды, увидев проходившего мимо матроса, Вавжон смиренно снял шапку
и, поклонившись ему в ноги, спросил:
- Скажите, сделайте милость, что, скоро мы доберемся до перевоза?
О чудо! Матрос не прыснул со смеху, остановился и молча выслушал. По
его обветренному красному лицу было видно, что он силится что-то вспомнить и
собраться с мыслями. Наконец, он спросил по-немецки:
- Was?*
______________
* Что? (нем.).
- Скоро мы доберемся до земли?
- Два дня, два дня! - с трудом произнес матрос, одновременно показывая
два пальца.
- Покорно благодарю.
- Откуда вы?
- Из Липинец.
- Was ist das Lipiniec?*
______________
* Что такое Липинец? (нем.).
Как раз в эту минуту подошла Марыся; она сильно покраснела, но, робко
взглянув на матроса, сказала тоненьким голоском, каким обычно говорят
деревенские девушки:
- Мы из-под Познани.
Матрос задумчиво разглядывал большой медный гвоздь, вбитый в борт
парохода, потом поднял глаза на девушку, на ее светлые, как лен, волосы, и
слабая, как будто умиленная улыбка скользнула по его обветренному лицу.

- Я был в Гданьске... - сказал он серьезно, - и понимаю по-польски... Я
кашуб... ваш Bruder*, но это давно было! Jetzt ich bin Deutsch...**
______________
* Брат (нем.).
** Теперь я немец (нем.).
Он отвернулся, поднял конец каната, который обронил во время разговора,
и, крикнув по-матросски: "Го-го-о!", стал его тянуть.
С этой минуты, всякий раз, встречая Вавжона и Марысю на палубе, матрос
дружелюбно улыбался Марысе. Они тоже радовались, что нашли на этом немецком
пароходе хоть одну живую душу, расположенную к ним. Впрочем, путешествие уже
подходило к концу. На другое утро, когда они вышли на палубу, их поразило
странное зрелище. Вдали, в открытом море, что-то покачивалось на волнах;
когда пароход приблизился к этому предмету, оказалось, что это большая
красная бочка, дальше виднелась вторая, за ней третья, четвертая. Над водой
поднимался легкий серебристый туман; море затихло, и на зеркальной глади,
куда ни кинешь взгляд, плавно колыхались красные бочки. С пронзительным
криком тучей летели за пароходом чернокрылые птицы. На палубе поднялось
необычное движение. Матросы надели новые фуфайки, одни мыли палубу, другие
начищали металлические скрепления бортов и рамы иллюминаторов, на мачте
вывесили один флаг, на корме парохода другой, побольше.
Оживление и радость охватили всех; старый и малый - все высыпали на
палубу; многие уже вносили наверх свои узлы и стягивали их ремнями
При виде этих приготовлений Марыся сказала.
- Никак подъезжаем
И она и старик приободрились. Но вот на западе показался сначала
какой-то остров, за ним другой, посреди которого стояло большое здание, а
вдали виднелся не то густой туман, не то туча, а может быть, дым, словом -
что-то смутное, неясное, бесформенное... При виде всего этого на палубе все
зашумели, заволновались, стали показывать на что-то руками, пароход
пронзительно засвистел, словно тоже радовался.
- Что это такое? - спрашивал Вавжон.
- Нью-Йорк, - ответил стоявший рядом с ним матрос-кашуб.
Но вот туман стал рассеиваться и, наконец, совсем растаял. По мере того
как пароход разрезал серебристую воду, постепенно все яснее обрисовывались
на голубом фоне очертания домов, остроконечные колокольни, высокие фабричные
трубы, а над ними столбы дыма, поднимавшиеся к небу густыми клубами. Впереди
высился целый лес мачт, а на их верхушках пестрели тысячи разноцветных
флагов и при каждом дуновении ветерка колыхались, как цветы на лугу. Пароход
подходил все ближе и ближе, город, казалось, выступал перед ним из воды.
Восторг и изумление охватили Вавжона; он снял шапку и, разинув рот, смотрел
не отрываясь, потом, обернувшись к дочери, промолвил:
- Марыся!
- О боже мой!
- Видишь?
- Вижу.
- А ведь чудно?
- Чудно!
Однако Вавжон не только изумлялся, но и жаждал поскорее добраться до
земли. Увидев зеленые берега и темные ленты парков, он обрадовался:
- Ну, слава богу! Слава богу! Лишь бы дали земли поближе к городу, вон
с тем лужком, чтоб на базар недалеко ездить. Будет ярмарка, погонишь коровку
иль свинью, тут сразу и продашь. А народу здесь видимо-невидимо. Был я в
Польше мужиком - и хватит, а тут буду барином... - В эту минуту перед
глазами его открылся во всю длину великолепный Национальный парк. Вавжон,
увидев роскошные деревья, сказал:
- Поклонюсь я низенько вельможному комиссару и скажу ему честь по
чести, чтоб подарил мне хоть несколько десятин этого лесу. Уж коли поместье,
так поместье. Утречком пошлю в город батрака с дровами. Слава тебе господи,
теперь я и сам вижу, что немец меня не надул.
Марысе тоже улыбалась мысль о барстве, и ей почему-то пришла в голову
песенка, которую в Липинцах невесты пели на свадьбах жениху:
Что же ты за пан?
Что же ты за пан?
Все твое наследство -
Шапка да жупан
Быть может, она уже собиралась запеть что-то вроде этого бедному Яську,
когда он приедет за ней, а она будет помещицей...
Между тем из карантина летел маленький пароходик. Человек пять или
шесть поднялись на палубу. Послышались оживленные разговоры, восклицания.
Вскоре подошел второй пароход, уже из города, на нем приехали агенты из
отелей и гостиниц, комиссионеры, гиды, менялы и железнодорожные агенты; все
они отчаянно кричали, толкались, шныряли по палубе. Вавжон и Марыся попали
словно в водоворот и не знали, что делать.

Кашуб посоветовал старику обменять деньги и обещал присмотреть, чтоб
его не обманули. Вавжон так и сделал. За все свои наличные он получил сорок
семь долларов серебром. Тем временем пароход настолько приблизился к городу,
что видны были уже не только дома, но и люди, стоявшие на набережной.
Наконец, пароход, пройдя мимо множества больших и малых судов, вошел в узкий
портовый док.
Путешествие окончилось.
Люди высыпали с парохода, как пчелы из улья. По узким сходням,
перекинутым на берег, потянулась разношерстная толпа: сначала пассажиры
первого класса, затем второго и напоследок пассажиры трюма, нагруженные
корзинами и узлами. Когда Вавжон и Марыся подошли к выходу, у сходней их
ждал кашуб. Он крепко пожал руку Вавжону и сказал:
- Брудер! Желаю тебе глюк!* И тебе, девушка. Да поможет вам бог!
______________
* Счастья (нем.).
- Да наградит тебя бог! - ответили оба, но попрощаться как следует не
успели: толпа увлекла их за собой, и через минуту они очутились в обширном
здании таможни.
Таможенный чиновник в сером сюртуке с серебряной звездой ощупал их
вещи, потом крикнул: "В порядке!" - и указал на выход. Они вышли и очутились
на улице.
- Отец, а что же мы теперь будем делать? - спросила Марыся.
- Ждать будем. Немец сказал, что как приедем, сейчас придет сюда
комиссар от правительства и спросит про нас.
В ожидании комиссара они стали у стены. Вокруг шумел огромный неведомый
город. Они никогда не видели ничего подобного. Во все стороны тянулись
улицы, прямые, широкие, а по ним валили толпы народа, как на ярмарке;
посреди улиц ехали кареты, омнибусы, нагруженные телеги. Кругом слышалась
странная, незнакомая речь; раздавались крики рабочих и торговцев. То и дело
мимо них проходили люди, совершенно черные, с большими кудрявыми головами.
При виде их Вавжон и Марыся набожно крестились. Чудным казался им этот
большой шумный город; они испуганно разглядывали его, оглушенные свистом
паровозов, грохотом колес, громкими восклицаниями. Все бежали так быстро,
точно гнались за кем-то или от кого-то скрывались. И какое множество народу!
Какие странные лица: то черные, то оливковые, то красноватые. Как раз там,
где они стояли, у входа в порт, движение было особенно оживленное: одни суда
разгружались, другие грузились, поминутно подъезжали возы, гулко громыхали
тачки по сходням, грохот и шум стоял, как на лесопильне.
Так прошел час, другой, а они, стоя у стены, все еще ждали комиссара.
Странно выглядели на американской земле в Нью-Йорке этот польский
крестьянин с длинными седеющими волосами, выбивающимися из-под
четырехугольной барашковой шапки, и эта девушка из Липинец в темносинем
казакине, с бусами на шее.
Однако люди проходили мимо, даже не замечая их. Там не удивляются
никаким лицам и никаким костюмам.
Прошел еще час; небо заволокло тучами, пошел дождь, смешанный со
снегом; с моря подул холодный, сырой ветер...
А они все еще стояли в ожидании комиссара.
Крестьянская натура терпелива, однако и у них стало тяжко на душе.
Одиноко было им на пароходе, среди чужих людей и водной пустыни,
одиноко и страшно. Они молились богу, чтобы он провел их, как заблудившихся
детей, через пучину морскую, и надеялись, что как только выйдут на берег,
так сразу и кончатся их бедствия. Ко вот они приехали в большой город и
здесь, среди людского шума, испытывали еще большее одиночество и страх, чем
на пароходе.
Комиссар не приходил. Что же им делать, если он вовсе не придет, если
немец их обманул?
При этой мысли тревожно забились их бедные крестьянские сердца. Как же
тогда им быть? Ведь пропадут они, просто пропадут.
А пока их пронизывал насквозь ветер и мочил дождь.
- Марыся, не холодно тебе? - спросил Вавжон.
- Холодно, отец, - ответила девушка.
Прошел еще час. Смеркалось Движение в порту постепенно затихло; на
улицах зажглись фонари; весь город запылал морем огней. Портовые рабочие
хриплыми голосами пели "Янки-Дудль" и то большими, то маленькими группами
направлялись в город. Мало-помалу набережная совсем опустела, сторожа
заперли здание таможни.
А они все еще ждали комиссара.
Наконец, настала ночь, и в порту воцарилась тишина. Только время от
времени черные трубы пароходов с шипением выбрасывали целые снопы искр, и
они гасли в темноте, да волна с плеском ударяла в каменную набережную.
Иногда доносилась песня пьяного матроса, возвращающегося на корабль. Фонари
тускло горели в поднявшемся тумане. А они все еще ждали.

Да если бы они и не хотели ждать, куда им было идти, что делать, к кому
обратиться, где преклонить измученные головы? Холод пронизывал их до костей,
к тому же они и проголодались. Хоть бы укрыться где-нибудь под крышей, а то
они промокли до нитки. Нет! Не пришел комиссар и не придет, потому что таких
комиссаров и на свете нет. А немец тот был агентом акционерного общества по
перевозке эмигрантов, получал процент за каждого доставленного человека и
ничего больше знать не хотел.
У Вавжона ноги подкашивались, он почувствовал страшную тяжесть, которая
обрушилась на него и давила к земле, будто над ним разразился гнев божий.
Он страдал и терпеливо ждал, как способен ждать только крестьянин.
Голос дочери, дрожавшей от холода, заставил его очнуться:
- Отец!
- Молчи, Марыся!.. Некому нас пожалеть!
- Вернемся в Липинцы...
- Иди, утопись...
- Боже мой, боже! - тихо шептала Марыся.
Вавжона охватила жалость к дочери:
- Сиротка ты моя бедная!.. Хоть бы над тобой смиловался господь...
Но Марыся его не слышала. Приникнув головой к стене, она закрыла глаза
и уснула тяжелым, горячечным, часто прерывающимся сном. Ей снились родные
Липинцы и как будто песенка конюха Яська:
Что же ты за пани?
Что же ты за пани?
Все твое наследство -
Венок из тимьяна
Первые солнечные лучи в нью-йоркском порту озарили воду, мачты и здание
таможни.
На этом сером фоне можно было различить двух спящих у стены людей с
бледными, посиневшими лицами, припорошенных снегом и неподвижных, как
мертвецы.
Но в книге их бедствий раскрылись только первые страницы, о дальнейшем
мы расскажем в следующих главах.
II
В Нью-Йорке
Спускаясь по широкому проспекту Бродвей к порту по направлению к
Чаттам-сквер и пройдя с десяток прилегающих к нему улиц, путешественник
попадет в бедную, грязную и мрачную часть города. Улицы становятся уже.
Дома, построенные, быть может, еще голландскими поселенцами, с течением
времени покосились, крыши провалились, штукатурка осыпалась, а стены
настолько осели, что окна подвальных этажей верхним краем едва выступают над
уровнем мостовой. Вместо излюбленных в Америке прямых улиц здесь разбегаются
во все стороны кривые закоулки Дома то низенькие, то повыше разбросаны как
попало и покрыты старыми выщербленными черепицами.
Вследствие низменного расположения и близости к морю лужи в этой части
города на улицах почти никогда не высыхают, а маленькие, тесно застроенные
площади напоминают пруды с черной густой стоячей водой. Окна обветшалых
домов угрюмо отражаются в этой гнилой воде, поверхность которой пестрит
клочьями бумаги, картона, кусками стекла, дерева и жести от сломанных
корабельных ящиков; таким же мусором завалены все улицы, или, вернее, весь
слой нечистот, которым они покрыты. Везде тут беспорядок, нищета и грязь.
В этой-то части города находятся постоялые дворы, в которых за два
доллара в неделю можно получить ночлег и питание. Здесь же ютятся харчевни,
в которых владельцы китобойных судов вербуют для себя всяких бродяг, а
подпольные агенты - венецуэльские, бразильские, эквадорские и другие -
занимаются подыскиванием людей для колонизации экватора и обеспечиванием
лихорадки достаточным количеством жертв. Тут имеются кухмистерские, питающие
своих посетителей солониной, протухшими устрицами и рыбой, которую, наверно,
сама вода выбросила на песок, тайные дома, где играют в кости, китайские
прачечные, сомнительные номера для матросов и, наконец, притоны, где царят
преступление, нищета, голод и слезы.
Тем не менее эта часть города всегда оживлена, так как эмигранты,
которые не находят даже временного прибежища в бараках и не хотят или не
могут идти в так называемые "working houses", или работные дома, попадают
сюда, здесь живут и умирают. С другой стороны, если эмигрантов можно назвать
накипью европейских народов, то обитателей этих трущоб можно назвать накипью
эмиграции. Эти люди обычно бездельничают - или вследствие отсутствия работы,
или по собственной лени. Поэтому ночами здесь раздаются выстрелы из
револьверов, крики о помощи, хриплые яростные вопли, песни пьяных ирландцев,
вой дерущихся негров. Днем на улицах собираются кучками бродяги в оборванных
шляпах, с трубками в зубах, которые наблюдают кулачные бои, причем бьются об
заклад от одного до пяти центов за каждый выбитый глаз. Дети белых и
маленькие негритята с курчавыми волосами не учатся в школе, а шатаются по
улицам, стуча - вместо шпаг - обломками воловьих ребер, разыскивая в мусоре
остатки овощей, апельсинов и бананов; исхудалые ирландки просят милостыню у
случайно забредших туда прилично одетых прохожих.

Вот в такой-то человеческой геенне мы находим наших старых знакомых -
Вавжона Топорека и его дочь Марысю. Поместье, которое они надеялись
получить, оказалось сном и, как сон, рассеялось, а действительность
предстала перед ними в виде маленькой комнатушки в подвале, с одним окном,
зияющим выбитыми стеклами. Почерневшие стены покрыты плесенью и сыростью, у
окна стоит заржавевшая дырявая железная печка, подле нее колченогий столик;
в углу валяется охапка ячменной соломы, которая заменяет постель. Вот и все.
Старый Вавжон, присев у печки, ищет, не осталось ли в остывшей золе
хоть одной картофелины, и поминутно, но, увы, тщетно возобновляет эти
поиски... вот уже второй день. Марыся, обхватив руками колени, сидит на
соломе, уставясь неподвижным взглядом в пол. Она изнурена голодом и больна.
Это как будто та же Марыся, но ее прежде румяные щеки побледнели и глубоко
впали. От голода, спертого воздуха и огорчений лицо у нее осунулось и стало
болезненным. Питались они одним картофелем, но уже два дня, как и картофеля
не стало. Теперь они окончательно растерялись и не знали, что делать и чем
жить дальше. Вот уже третий месяц, как они живут в этой яме без работы и без
денег. Старый Вавжон пытался было искать работу, но никто не мог вонять, что
ему нужно; ходил он в порт таскать тюки и грузить уголь на пароходы, но, к
несчастью, у него не было тачки, да, впрочем, ирландцы сразу подбили ему
глаз; хотел поработать топором на постройке доков, - ему снова подбили глаз.
Да и какой это работник, раз он не понимает, что ему говорят? Куда он ни
совался, за что ни брался, куда ни шел - всюду над ним смеялись, толкали
его, били, прогоняли. Так он ничего и не нашел, нигде гроша не мог
заработать, ни выпросить. Волосы у него побелели от горя, надежда угасла,
деньги кончились, и наступил голод.
На родине, среди своих, если б даже он все потерял, если бы его
постигла болезнь, если бы дети выгнали его из избы, - взял бы он клюку,
надел нищенскую суму, стал бы у придорожного креста или на паперти костела -
и затянул бы лазаря. Барин проехал бы мимо, дал бы пятак; барыня из коляски
послала бы ребенка с денежкой в розовой ручонке, и ребенок, вглядываясь в
деда широко раскрытыми глазами, подал бы ему милостыньку; крестьянин дал бы
пол каравая хлеба, баба тоже подала бы кусочек сала - и можно было бы жить,
как птице небесной, которая не сеет и не жнет. И притом когда бы он так вот
стоял, крест над ним был бы, как раскинутые руки, а вверху было бы небо, а
вокруг поля, и в этой деревенской тиши господь бог услышал бы его молитвы. А
здесь, в этом городе, что-то так страшно гудело, словно в какой-то громадной
машине; здесь каждый рвался вперед и думал только о себе, а чужой беды никто
не замечал. Здесь просто голова шла кругом, опускались руки, глаза не могли
охватить всего, что видели, одна мысль не могла догнать другую. Все здесь
было так странно, чуждо, все куда-то стремились, отталкивая других, и
каждый, кто не умел попасть в этот круговорот, должен был отлететь в сторону
и разбиться, как глиняный горшок.
Что и говорить, разница громадная; в тихих Липинцах Вавжон был хозяином
и гласным волостного суда; у него там была земля, его уважали люди, и обедал
он каждый день; по воскресеньям он со свечой к алтарю выходил, а здесь он
был последний человек, как приблудный пес на чужом дворе, робкий,
съежившийся и голодный. В первые дни бедствий у него часто мелькала мысль,
что в Липинцах было лучше. Совесть роптала: "Вавжон, зачем ты оставил
Липинцы?" Зачем? Да затем, что бог его оставил. Нес бы он свой крест и
терпел, если бы хоть вдали был виден конец его крестному пути, но, увы, он
знал, что каждый день будет все более суровым испытанием и каждое утро
солнце осветит еще большую нищету его и дочери. Так что же? Неужели ему
только и остается ссучить веревку, помолиться и повеситься? Он-то не боится
смерти, не закрывает глаз перед нею, но что будет с дочерью? Думая об этом,
он чувствовал, что его не только оставил бог, но ум оставляет. Не было
никакого просвета в окружающем его мраке, а самого большого страдания он не
умел даже назвать.
Этим самым большим страданием была тоска по Липинцам. Она терзала его
днем и ночью, и терзала тем страшнее, что Вавжон не знал, что это такое,
чего ему надо, к чему рвется его душа, изнывая от муки; а ему нужен был
сосновый лес, нужны были поля, крытые соломой хаты и близкие, знакомые люди
- все то, над чем простирается родное небо и к чему сердце уж как прильнет,
так и не оторвется, а если оторвется, то истекает кровью. Чувствовал он,
будто что-то давит его к земле. Порой он готов был рвать на себе волосы и
биться головой об стену или броситься на землю и выть, как пес на цепи, или
звать кого-то на помощь, но кого - он и сам не знал. Вот уж сгибается он под
этим неведомым бременем, вот уж падает, а тут чужой город все гудит, гудит;
стонет и Вавжон, взывает к Христу, а тут и креста нигде нет, никто не
отвечает, только город все гудит, гудит, а там, на соломе, сидит голодная
дочь, уставясь глазами в землю, и молча страдает. Странное дело! Они почти
не расставались: сидят, бывало, по целым дням вместе и даже словом не
обмолвятся, будто затаили обиду друг против друга. Худо и тяжко им было так
жить, но о чем им было говорить? Не о том ли, что нет уже ни монетки в
кармане, ни картофелины в печке, ни мысли в голове?.. Не надо бередить
сочащиеся раны.

Помощи они ни от кого не имели. Поляков в Нью-Йорке очень много, но
никто из более или менее состоятельных не живет в этом районе. Неделю спустя
после приезда они, правда, познакомились с двумя польскими семьями: одной -
из Силезии, другой - из Познани, но те и сами умирали с голоду. У силезцев
умерло уже двое детей, а третий ребенок хворал и вот уже две недели спал
вместе с родителями под мостом; питались же они только тем, что находили на
улицах. Потом их забрали в больницу, и неизвестно, что с ними сталось.
Другой семье тоже жилось плохо, пожалуй даже еще хуже, так как глава семьи
пил; Марыся, пока могла, помогала его жене, но теперь и сама нуждалась в
помощи.
Правда, они могли бы обратиться в польский костел. Ксендз по крайней
мере сообщил бы о них своим прихожанам, но откуда ж им было знать, что здесь
существует костел или польский ксендз; разве могли они с кем-нибудь
поговорить, что-нибудь разузнать? Таким образом, каждый потраченный цент был
для них как бы ступенью лестницы, ведущей в бездну нищеты.
И так они молча сидели, - он у печки, она на соломе. Прошел час,
другой. В комнате становилось все темнее; был еще день, но с моря поднялся
туман, тяжелый и пронизывающий, как всегда весенней порой. На улице уже было
тепло, а здесь, в этой комнате, оба они дрожали от холода; наконец, Вавжон
отчаялся найти что-нибудь в остывшей золе.
- Марыся, - проговорил он, - мне уже невмоготу стало, да и ты
замучилась, пойду к морю щепок наберу; хоть печку затопим, а может, и найду
что из еды.
Она ничего не ответила, и старик ушел. Вавжон научился уже ходить в
порт и вылавливать обломки досок от ящиков, выброшенных с пароходов, которые
выносила на берег вода. Так делают все, кому не на что купить уголь. Иной
раз при этой ловле его угощали пинками, а иной раз обходилось благополучно;
случалось, что он находил и какие-нибудь объедки или остатки прогнивших
овощей, выброшенных с судов. А главное, бродя в тумане в поисках неведомо
чего, минутами он даже забывал о своих бедствиях и о той тоске, которая
мучила его больше всего. Когда он пришел к морю, было время лэнча, и на
берегу оставалось только несколько мальчишек; они, правда, сразу же подняли
крик, стали бросать в него комками грязи и ракушками, но поколотить его не
могли. На воде колыхалось много дощечек, волны то прибивали их к берегу, то
уносили вдаль. Вавжон скоро наловил их достаточное количество.
На воде покачивались еще кучки какой-то зелени, может быть и съедобные,
но они были слишком легки и не подплывали к берегу, так что он не мог их
достать. Мальчишки закидывали на них веревки и таким образом притягивали к
себе. А у Вавжона не было веревки, и потому он только жадно смотрел, ждал,
когда мальчики уйдут, и рылся в мусоре, поедая то, что казалось ему
съедобным. О том, что дочь его тоже не ела, он забыл.
Однако на этот раз судьба ему улыбнулась. Возвращаясь домой, он
наткнулся на большой воз с картофелем, который по пути в порт завяз в
выбоине и не мог сдвинуться с места. Вавжон, не задумываясь, ухватился за
колеса, помогая вознице вытащить воз. Тяжело ему было, даже поясницу
заломило, потому что воз был нагружен доверху, но вот, наконец, лошади
рванули, воз выскочил, и с него посыпалось прямо в грязь довольно много
картошки. Возница и не подумал ее собирать, поблагодарил Вавжона за помощь
и, стегнув лошадей, поехал.
Вавжон бросился собирать картофелины, жадно хватая их дрожащими руками,
спрятал за пазуху и сразу повеселел.
Когда человек умирает с голоду, найденный кусок хлеба кажется ему
счастьем. Так и Вавжон, возвращаясь домой, тихо бормотал:
- Ну, слава богу! Смилостивился он над нашим горем. Дрова есть, дочка
печку затопит, а картошки столько, что дня на два хватит. Бог милостив!
Сейчас у нас веселей станет. Марыся моя два дня не ела, вот обрадуется!
Так разговаривая сам с собой, он в одной руке нес доски, а другой то и
дело ощупывал, не падает ли у него из-за пазухи картофелина. Это было целое
сокровище для него, и крестьянин с благодарностью подымал глаза к небу,
бормоча:
- Думал я: воровать пойду, а тут без воровства само с воза упало. Бог
милостив! Вы, дескать, не ели, так ешьте. Марыся мигом встанет, как узнает,
что я картошку принес.
После ухода отца Марыся не двигалась с места. Когда он с утра ходил за
дровами, девушка топила печку, приносила воду, ела, что было дома, а потом
часами смотрела в огонь. Вначале и она искала работу. Ее было даже наняли в
какую-то харчевню мыть посуду и мести пол, но распоряжения ей делали
по-английски, она, не понимая их, делала не то, что велят, и дня через два
ее прогнали. Потом она уже ничего не искала. По целым дням сидела она одна,
боясь выйти из дому, потому что на улице к ней приставали ирландцы и пьяные
матросы. Эта вынужденная праздность делала ее еще более несчастной. Тоска
грызла ее, как ржавчина железо. Она была даже более несчастна, чем Вавжон,
потому что, кроме голода и всевозможных лишений, кроме мучительного
сознания, что им неоткуда ждать помощи и спасения, кроме страшной тоски по
Липинцам, ее еще терзала мысль о Яське. Правда, он клялся ей в верности и
говорил: "Куда ты пойдешь, туда и я пойду". Но тогда она ехала в надежде
стать помещицей и барыней, а как страшно теперь все изменилось!

Ян работал батраком у помещика, но была у него и своя земля, а она так
обеднела, так изголодалась, как мышь в липинецком костеле. Приедет ли он? А
если и приедет, прижмет ли ее к груди? Скажет ли: "Бедняжка ты моя,
сердечная", или: "Пошла прочь, нищенка!" И какое же у нее теперь приданое?
Одни лохмотья. Теперь бы на нее и в Липинцах лаяли собаки, и все же как ее
туда тянет, ах, как тянет! Душа так и рвется, так и полетела бы туда резвой
ласточкой, и хоть умереть потом, лишь бы там. Там он, Ясь, и помнит ли он
ее, или позабыл, но она-то помнит его и любит, только с ним она была бы
счастлива и покойна, с ним одним на всем божьем свете.
Когда топилась печка и голод не томил так сильно, как сегодня, пламя,
шипя и стреляя искрами, говорило девушке о Липинцах и напоминало ей, как
прежде она с подругами сидела за прялкой. Ян, выглядывая из боковушки,
говорил: "Пойдем, Марыся, к ксендзу, уж больно ты мне мила!" А она отвечала:
"Молчи ты, озорник!" И так ей было хорошо, так весело на душе, как и в то
время, когда он силой вел ее плясать на середину избы, а она, закрывая глаза
руками, шептала: "Отвяжись ты, мне стыдно!"
Раньше, когда пламя напоминало об этом, слезы текли у нее по лицу, а
теперь ни огня не было в печке, ни слез у нее на глазах, потому что все
слезы она уже выплакала. Иногда ей казалось, что слезы плывут ей прямо в
грудь и там ее душат. Она была очень изнурена и слаба, даже думать у нее не
хватало сил, и она покорно страдала и только смотрела большими глазами
грустно-грустно, как птичка, которую мучают.
Так она смотрела и теперь, неподвижно сидя на охапке соломы. Вдруг
кто-то отворил дверь. Марыся, предполагая, что это отец, даже не повернула
головы, пока не послышался чужой голос:
- Look here!*
______________
* Послушайте! (англ.).
Это был владелец трущобы, в которой они жили, старый угрюмый мулат,
грязный и оборванный.
Увидев его, девушка испугалась. Они должны были уплатить вперед за
будущую неделю, а у них не было не только доллара, но даже цента. Надеясь
смягчить его покорностью, она подошла к нему и, поклонившись в ноги,
поцеловала у него руку.
- Я пришел за долларом! - сказал хозяин.
Марыся поняла слово "доллар" и, отрицательно качая головой, не сводя с
него молящего взгляда, пыталась ему объяснить, что у них вышли все деньги,
что вот уже второй день они ничего не ели, что они голодны и чтобы он
сжалился над ними.
- Бог вас за это наградит, - прибавила она по-польски, не зная уже, что
сказать и что делать.
Мулат понял только одно: что доллара он не получит, и понял это
настолько, что, захватив узелки с их вещами в одну руку, другой подтолкнул
девушку к лестнице и, выгнав на улицу, бросил ей вещи под ноги. Потом с тем
же хладнокровием открыл дверь в прилегающий к его дому кабак и крикнул:
- Эй, Падди, комната для тебя готова.
- All right! - ответил чей-то голос изнутри. - Я приду ночевать.
Мулат исчез в темных сенях, а девушка осталась одна на улице. Она
сложила свои узелки в какой-то нише, чтобы они не валялись в грязи и, став
возле них, покорно, как всегда, принялась ждать отца.
На этот раз пьяные матросы, проходя мимо, не приставали к ней. Улица
была залита солнцем, и в лучах его лицо девушки казалось таким истощенным,
точно она перенесла тяжелую болезнь. Только ее светлые, как лен, волосы были
хороши по-прежнему, зато губы посинели, щеки ввалились, а под глубоко
запавшими глазами легли черные тени, скулы заострились. Она казалась
увядающим цветком, и видно было, что ей недолго осталось жить.
Прохожие смотрели на нее с некоторым состраданием. Старая негритянка
спросила ее о чем-то, но, не получив ответа, ушла с обиженным видом.
Тем временем Вавжон спешил домой с тем добрым чувством, какое
пробуждает в очень бедных людях очевидное доказательство божьего милосердия.
Вот он несет дочери картофель; он думал, как они будут его есть, как завтра
он опять пойдет в порт, куда приезжают возы, а о дальнейшем в эту минуту не
думал, так как был слишком голоден.
Увидев издали дочь, стоявшую на тротуаре перед домом, Вавжон удивился и
прибавил шагу.
- Ты чего здесь стоишь? - спросил он.
- Хозяин прогнал нас с квартиры!
- Прогнал?
Дрова вывалились у него из рук. Это было уже слишком. Прогнать их в ту
минуту, когда есть дрова и картофель! Что же им теперь делать, где испечь
картошку, что поесть, куда идти? Вслед за дровами Вавжон швырнул и шапку в
грязь.
- Господи боже! - оторопело прошептал он, растерянно посмотрел на дочь
и еще раз повторил: - Прогнал?

Потом хотел было куда-то идти, но раздумал и хриплым от гнева голосом
сухо спросил:
- Что же ты его не просила, разиня?
- Я просила, - со вздохом ответила Марыся.
- И в ноги кланялась?
- Кланялась.
Вавжон закружился на месте, как червяк, когда его проколют. У него
потемнело в глазах.
- А, чтоб ты пропала! - крикнул он.
Девушка с тоской взглянула на него.
- Я-то чем виновата?
- Стой тут и никуда не ходи. Я схожу сам, попрошу, чтобы он позволил
хоть картошку испечь.
Он пошел. Через минуту в сенях послышался шум, топот, громкие голоса, и
на улицу вылетел Вавжон, которого, видимо, вытолкала сильная рука.
С минуту он помолчал, потом коротко сказал:
- Пойдем.
Девушка наклонилась и подняла узлы. Для ее истощенных сил они были
тяжелы, но отец ей не помог, точно забыл или не видел, что она не в
состоянии их тащить.
Они пошли. Две такие жалкие фигуры - старика и девушки, - наверно,
привлекли бы внимание прохожих, если бы эти прохожие не так привыкли к виду
нищеты. Однако куда же им идти? На какую еще муку?
Девушка дышала все тяжелее и прерывистее, потом зашаталась и, наконец,
умоляющим голосом сказала:
- Возьми вещи, отец, я больше не могу.
Вавжон будто вдруг проснулся.
- А ты брось их!
- Да ведь могут пригодиться.
- Не пригодятся.
Внезапно обернувшись, он увидел, что девушка стоит в нерешимости, и с
бешенством крикнул:
- Брось, не то убью!
Она послушалась, испуганная, и они пошли дальше. Старик несколько раз
повторял:
- Если так, то будь что будет! - потом умолк, но что-то недоброе
сверкало у него в глазах.
По узким, утопающим в грязи уличкам они вышли в порт, поднялись на
длинный помост на сваях, прошли мимо домика с надписью "Приют моряков" и
спустились к воде. В этом месте строился новый док. Высокая платформа, с
которой вколачивали сваи, выступала далеко в море, а между досок и балок
сновали люди, работавшие на стройке. Марыся не в силах была дальше идти и
села на сваленные грудой балки; Вавжон молча сел подле нее.
Было уже четыре часа дня. В порту царило обычное оживление. Туман
рассеялся, и яркое солнце залило светом и теплом двух бедняков. С моря веяло
свежим, живительным дыханием весны. Кругом было столько лазури и света, что
глазам становилось больно. Вдали морская гладь сливалась с небом. На этом
лазурном фоне высились мачты и трубы пароходов, от дуновения ветерка
развевались флаги. На горизонте шедшие в порт суда, казалось, подымались в
гору, будто вынырнув из воды. В ярких лучах солнца распущенные паруса,
словно облачка, сверкали ослепительной белизной на водной лазури. Другие
суда уходили в океан, вспенивая за собой воду. Они шли в ту сторону, где
были Липинцы, где было их утраченное счастье и покой. Вот и думала девушка,
чем они так согрешили, чем прогневали господа бога, что он, такой
милосердный, отвернулся от них обоих и бросил их тут, на далеком берегу,
среди чужих людей. А будь на то его воля, он мог бы вернуть им счастье.
Сколько судов уходят в ту сторону, а все уходят без них. Измученная Марыся
снова унеслась горестной мыслью к Липинцам и к Яську-конюху. Думает ли он
там о ней? Помнит ли ее? Она-то помнит: забывают только счастливые, а в горе
и одиночестве мысль вьется вокруг любимых, как хмель вокруг тополя. А он?
Может, посмеялся над старой любовью и уже сватов заслал в другую хату?
Верно, и думать постыдился бы о такой нищенке, как она, а у нее, и правда,
нет ничего на свете, кроме "веночка из тимьяна", и никто уже не зашлет к ней
сватов - разве только смерть.
Ей нездоровилось, поэтому она не очень чувствовала голод, но от
слабости и душевной муки Марысей овладевала дремота. Глаза невольно
закрывались, голова клонилась вниз. Минутами она просыпалась и открывала
глаза, потом опять их закрывала. Ей снилось, что, блуждая по каким-то
ущельям, она свалилась в пропасть, как та Кася в крестьянской песне, что
упала в "Дунаец глубокий", и она тотчас услышала как бы продолжение этой
песни:
То увидел Ясек на крутой горе,
К милой он спустился на шелковом шнуре,
Короток шнурок был, с аршин недостает.

Милому Марыся косу подает.
Тут Марыся внезапно проснулась: ей почудилось, что косы у нее нет и что
она летит в пропасть. Сон рассеялся. Не Ясек сидел подле нее, а старый отец
и не "Дунаец" был перед ней, а нью-йоркский порт, верфи, леса, мачты и
трубы. Какие-то суда уходили в открытый океан, и с них-то доносилось пение.
Наступал тихий теплый весенний вечер. Вода и небо отливали пурпуром. Морская
гладь стала зеркальной, каждый корабль, каждая свая отчетливо отражались в
воде, и все вокруг было прекрасно. Счастье и великий покой были разлиты в
воздухе; казалось, весь мир радуется, - только они были несчастны и забыты;
рабочие стали расходится по домам, - только у них не было дома.
Между тем голод все сильнее терзал Вавжона, сжимая его внутренности
железной рукой. Он сидел мрачный, неподвижный, и вся его фигура выражала
какое-то страшное решение. Всякий, кто взглянул бы на него теперь, испугался
бы: от голода в лице его появилось что-то звериное или птичье, и вместе с
тем оно было безнадежно спокойно, как у мертвеца. За все это время Вавжон не
промолвил дочери ни слова, и только когда настала ночь и порт обезлюдел, он
как-то странно сказал:
- Пошли, Марыся!
- Куда? - спросила она сонным голосом.
- На помост. Там на досках и заночуем.
На помосте было совсем темно, и им пришлось пробираться ползком, чтобы
не провалиться в воду.
В конце помоста была платформа из досок, а за ней таран для
вколачивания свай. На этой платформе, защищенной навесом от дождя,
обыкновенно находились рабочие, вколачивавшие сваи, но теперь там не было
никого.
Подойдя к самому краю платформы, Вавжон сказал:
- Тут мы и будем ночевать.
Марыся не легла, а скорее повалилась на доски и, несмотря на рои
москитов, крепко уснула.
Внезапно среди ночи ее разбудил голос отца:
- Марыся, вставай!
Что-то было в его голосе такое, что она тотчас проснулась.
- Что, отец?
В ночной тишине и мраке голос старого крестьянка звучал глухо, страшно,
но спокойно.
- Слушай, дочка, - говорил он. - Не помирать тебе больше с голоду. Не
пойдешь ты к людям на порог просить хлеба, не будешь спать под открытым
небом. Люди тебя забыли, бог тебя забыл, горе истомило, так пусть хоть
смерть тебя приголубит. Вода тут глубокая, недолго тебе мучиться.
В темноте она не могла разглядеть лицо отца, но глаза ее широко
раскрылись от ужаса.
- Утоплю я тебя, горемычную, и сам утоплюсь, - продолжал отец. - Никто
нам тут не поможет, никто не пожалеет. Завтра уж ты не захочешь есть, завтра
уж тебе лучше будет, чем сегодня...
Нет! Она не хотела умирать. Ей было только восемнадцать лет, и со всей
силой юности она тянулась к жизни и страшилась смерти. Вся душа ее
содрогнулась при мысли, что завтра она будет утопленницей, уйдет куда-то во
тьму и будет лежать в воде среди рыб и гадов, на илистом дне! Ни за что на
свете! Нестерпимое отвращение и ужас охватили ее, а родной отец показался ей
в этой темноте каким-то злым духом.
Между тем обе его руки опустились на ее исхудалые плечи, и он продолжал
все с тем же страшным спокойствием:
- Кричи не кричи, никто тут тебя не услышит. Дай только спихну тебя - и
все. "Отче наш" не прочитаешь.
- Я не хочу, отец, не хочу! - кричала Марыся. - Побойтесь вы бога!
Родной мой, голубчик! Пожалейте мою молодость! Чем я вам не угодила? Ведь не
жаловалась я на мою злую долю, а ведь с вами вместе терпела холод и голод...
Отец...
Он тяжело дышал, руки его сжались, как клещи; дочь молила его все
отчаянней:
- Смилуйтесь! Пожалейте меня! Пожалейте. Ведь я дочь вам родная,
пожалейте меня, хворую, и так мне не долго жить на свете. Боюсь я, боюсь!
Марыся хваталась за сермягу и с мольбой прижималась губами к его рукам,
к тем рукам, которые сталкивали ее в бездну. Но его, казалось, это только
возбуждало. Спокойствие его перешло в безумие. Он захрипел и стал
задыхаться. Минутами они оба затихали, и тогда слышалось только прерывистое
дыхание, какой-то шорох и треск досок. Была глубокая, темная ночь, и помощи
ждать было неоткуда: в этот дальний конец порта даже днем, кроме рабочих,
никто не заходил.
- Смилуйтесь! Смилуйтесь! - отчаянно кричала Марыся.
В эту минуту Вавжон одной рукой с силой рванул ее к самому краю
платформы, а другой стал бить по голове, чтобы заглушить ее крики. Но и так
ее крика никто не услышал; лишь где-то вдали завывала собака.

Девушка почувствовала, что слабеет. Наконец, ноги ее скользнули в
пустоту, и только руки еще держались за сермягу отца, но уже онемели. Вопли
ее становились все тише, тише, наконец руки ее оторвались вместе с клоком
сермяги, и Марыся почувствовала, что летит в бездну.
Однако, падая, она ухватилась за сваю и повисла над водой.
Старик наклонился и, страшно сказать, стал отдирать ее руки.
Множество мыслей, словно стая вспугнутых птиц, проносилось у нее в
голове, мгновенно озаряя отдельные образы: Липинцы, колодец с журавлями,
отъезд, пароход, буря, нищета в Нью-Йорке, наконец... но что же это с ней
происходит? Она видит какой-то громадный пароход с приподнятым носом, на нем
толпа народу, а из этой толпы две руки протягиваются к ней. О господи! Да
ведь это Ясек. Ясек протягивает ей руки, а над пароходом и над Ясеком
улыбается матерь божья. При виде этого она с криком расталкивает людей,
стоящих на берегу: "Матерь божья! Ясек, Ясек!" Еще минута... В последний раз
она глядит на своего отца:
- Отец! Там матерь божья! Там матерь божья!
Еще минута - и протянутые к ней руки, те же руки, которые сталкивали ее
в воду, хватают теперь ее за плечи и с нечеловеческой силой вытаскивают
наверх. Опять она чувствует под ногами доски платформы, снова обнимают ее
руки - руки отца, а не палача, и голова ее склоняется на отцовскую грудь.
Очнувшись от обморока, Марыся увидела, что отец лежит лицом вниз подле
нее; все его тело сотрясали тяжкие, горькие рыдания, от которых, казалось,
разрывалась его грудь.
- Марыся, - проговорил он, наконец, прерывающимся от рыданий голосом, -
прости меня, дочка...
Девушка поднялась, нащупала в темноте его руку и, прижав к ней
бескровные губы, прошептала:
- Да простит вас Иисус Христос, как я вас прощаю.
Из бледной полосы света, озарившего небосклон, выплывала большая,
ясная, полная луна, и снова стало твориться что-то странное. Марыся увидела,
как от луны отрываются роями, словно золотые пчелки, маленькие ангелочки и,
шелестя крылышками, спускаются к ней по лучам, мелькают, кружась, и поют
детскими голосами:
- Отдохни, усталая девушка! Отдохни, бедная пташка! Цветик полевой,
терпеливый и тихий, отдохни!
Распевая, они потряхивали над ней чашечками белых лилий и маленькими
серебряными колокольчиками, которые нежно звенели:
- Спокойного сна тебе, девушка! Спокойного сна тебе! Сна... сна... сна!
И ей сделалось так хорошо, так светло и спокойно, что она уснула.
Ночь проходила и уже бледнела. Рассветало. Мачты и трубы стали
выступать из мрака, как будто приближаясь. Вавжон стоял на коленях,
склонившись над Марысей.
Он думал, что она умерла. Ее стройное тело лежало без движения, глаза у
нее были закрыты, иссиня-бледное лицо застыло в странном спокойствии. Тщетно
старик тряс ее за плечо: она не дрогнула, не открыла глаз. Вавжону казалось,
что и он умрет, но, прикоснувшись ладонью к ее губам, он почувствовал, что
она дышит. Сердце ее билось, хотя и слабо, однако он понял, что с минуты на
минуту она может умереть. Если из утреннего тумана выглянет солнце и согреет
ее, она очнется, иначе нет.
Чайки, словно горюя, кружились над нею или садились на высившиеся
вокруг столбы. Но вот подул теплый весенний ветерок и рассеял туман.
Взошло солнце. Золотые лучи его упали сперва на верхушки строительных
лесов, потом, спустившись ниже, на помертвелое лицо Марыси. Казалось, они
целовали ее, нежили и ласкали. В этом сиянии, в венке белокурых волос,
рассыпавшихся в ночной борьбе, она была прекрасна, как ангел, да она в
действительности и была ангелом.
Между тем из моря вставал чудесный розовый день, солнце пригревало все
сильнее, ветер мягко, как бы с состраданием, обвевал девушку, чайки, кружась
над нею, кричали, точно желая ее разбудить. Вавжон сбросил с себя сермягу и
укутал ей ноги. Надежда затеплилась в его сердце.
Понемногу синева исчезла с ее лица, щеки порозовели, она улыбнулась и
открыла глаза.
Тогда старый крестьянин стал на колени, поднял глаза к небу, и слезы
ручьем потекли по его морщинистому лицу.
В эту минуту он почувствовал, что она теперь все для него - зеница его
ока, святая святых, его сокровище, самое дорогое на свете.
Молодая девушка не только проснулась, но проснулась более крепкой и
бодрой, чем накануне.
Чистый морской воздух оказался для нее более здоровым, чем отравленная
атмосфера комнаты. Видно, она и на самом деле ожила, так как, усевшись на
досках, сказала:
- Отец, я есть хочу.
- Ступай, дочка, не берег: может, что и найдешь, - проговорил старик.
Марыся встала без особого усилия, и они пошли. Но, видно, этот день
должен был стать исключительным среди мрачных дней их бедствий; не успели
они пройти несколько шагов, как увидели на лесах засунутый между балками
платок, в котором оказались хлеб, вареная кукуруза и кусок солонины.

Объяснялось это просто тем, что кто-то из плотников, строивших здесь суда,
оставил себе на сегодня часть своего завтрака. У тамошних рабочих есть такое
обыкновение, но Вавжон и Марыся объясняли это еще проще. Кто положил здесь
хлеб? Они полагали, что это был тот, кто заботится о каждом цветочке, о
каждой птице, о каждом кузнечике и муравье, - бог!
Они помолились, поели, хоть маловато этого было на двоих, и пошли по
берегу к главным докам. Силы их отчасти восстановились. Дойдя до здания
таможни, они повернули на Вотер-стрит к Бродвею. По дороге не раз отдыхали и
таким образом дошли только часа через три, так как путь был дальний. Они
шли, сами не зная зачем, но Марысе почему-то казалось, что им непременно
нужно идти в город. По дороге им повстречалась целая вереница нагруженных
доверху возов, направлявшихся к порту. На Вотер-стрит уже было немалое
движение. То тут, то там отпирались ворота, и из них выходили люди,
спешившие к своим повседневным делам. Из одних ворот вышел высокий седой
господин с мальчиком. При виде Вавжона и Марыси на лице его выразилось
крайнее удивление, он улыбнулся, зашевелил усами и стал внимательно
разглядывать их обоих.
Человек, дружелюбно улыбающийся им в Нью-Йорке, - это было чудо, чуть
не колдовство, при виде которого оба они остолбенели.
Между тем седой господин подошел к ним и спросил по-польски:
- Откуда вы, добрые люди?
Словно гром грянул с ясного неба. Вавжон не отвечал, но побледнел как
полотно и зашатался, не веря ни своим ушам, ни своим глазам. Марыся первая
опомнилась и, упав в ноги старому господину, воскликнула:
- Из Познани, ваша милость, из Познани!
- Что же вы тут делаете?
- В нужде живем, в холоде и в голоде, горе мыкаем.
Тут Марысе изменил голос, она умолкла, Вавжон в свою очередь повалился
в ноги господину и, целуя полу его сюртука, вцепился в нее, будто за край
неба ухватился. Да ведь это свой, свой барин. Он не даст умереть им с
голоду, спасет их, не даст им пропасть зря. Мальчик, сопровождавший седого
господина, вытаращил глаза, прохожие, окружив их, от удивления рты разинули,
глядя, как человек перед человеком стоит на коленях, целуя ему ноги. В
Америке это вещь небывалая. Но старый господин рассердился на любопытных
зевак.
- Это не ваш бизнес, - сказал он им по-английски, - занимайтесь своим
бизнесом. - Потом обратился к Вавжону и Марысе: - Нечего вам стоять тут на
улице, идите за мной.
Он привел их в ближайший трактир и там, в отдельной комнате, заперся
вместе с ними и с мальчиком. Они снова бросились ему в ноги, наконец
господин рассердился.
- Довольно, - проговорил он. - Мы ведь земляки с вами, дети одной...
матери...
Тут, очевидно, дым от сигары, которую курил старый господин, стал есть
ему глаза, он протер их кулаком и спросил:
- Не голодны вы?
- Мы уже два дня ничего не ели, да вот сегодня кое-что нашли на берегу.
- Вильям, - окликнул старый господин мальчика, - вели подать им есть.
Затем опять стал их расспрашивать:
- Где вы живете?
- Нигде, ваша милость.
- А где ночевали?
- На берегу.
- Вас с квартиры прогнали?
- Прогнали.
- У вас нет больше вещей, кроме тех, что на вас?
- Нет.
- А денег тоже нет?
- Нет.
- Что же вы будете делать?
- Не знаем.
Старый господин спрашивал быстро, как бы сердито, потом неожиданно
обратился к Марысе:
- Сколько тебе лет, девушка?
- Скоро восемнадцать.
- Много ты натерпелась, а?
Она ничего не ответила и только смиренно склонилась к его ногам.
Старому господину, очевидно, дым опять попал в глаза.
В эту минуту принесли пиво и жаркое. Старый господин велел им сейчас же
приняться за еду, а когда они ответили, что не смеют есть в его присутствии,
он обозвал их дураками. Однако, несмотря на сердитый вид, он казался им
ангелом с неба.
Наконец, они стали есть, чем доставили ему видимое удовольствие. Потом
он велел им рассказать, как они сюда попали и что пережили.
Вавжон рассказал ему все подробно, ничего не скрывая, как на исповеди
ксендзу. Старый господин сердился, бранил его, а когда услышал, как Вавжон
хотел утопить Марысю, крикнул:
- Я бы шкуру с тебя содрал!

Потом подозвал Марысю:
- Иди сюда, девушка!
Когда она подошла, он обхватил ее голову обеими руками и поцеловал в
лоб. Затем, подумав минуту, проговорил:
- Да, много вы горя хлебнули. Страна эта хорошая, только нужно уметь
здесь устроиться.
Вавжон глаза на него вытаращил: почтенный и умный барин называл Америку
хорошей страной.
- Да, да, - сказал тот, заметив удивление Вавжона, - страна эта
хорошая, только не надо быть увальнем. Когда я сюда приехал, у меня ничего
не было, а теперь есть кусок хлеба. Но вам, крестьянам, нужно свою землю
пахать, а не по свету таскаться. Если вы уедете, кто же там останется?
Приехать-то сюда легко, но вернуться трудно. А здесь вы никому не нужны.
С минуту помолчав, он проговорил словно про себя:
- Сорок с лишним лет я здесь живу и, конечно, стал забывать родину, а
все же подчас сильно тоскую по ней. Вильям непременно туда поедет, он должен
узнать страну, где жили его предки... Это мой сын, - показал он на мальчика.
- Вильям, ты привезешь с родины горсть земли и положишь мне под голову в
гроб.
- Jes, father!* - ответил по-английски юноша.
______________
* Да, отец! (англ.).
- И на грудь, Вильям, и на грудь!
- Jes, father!
Дым снова стал есть глаза старому господину, и на этот раз так сильно,
что они наполнились слезами. Он рассердился:
- Ведь понимает шалопай по-польски, а предпочитает по-английски
говорить. Что ж, ничего не поделаешь. Кто сюда попал, тот для родины уже
потерян. Вильям! Ступай домой и скажи сестре, что у нас будут гости к обеду
и останутся ночевать.
Мальчик тотчас же побежал домой. Старик задумался и долго молчал, потом
стал размышлять вслух:
- Отправить их назад - большой расход, да и что их там ждет? Ведь
продали все, что у них было, - значит, по миру пойдут. Отдать девушку в
прислуги - тоже бог весть что может случиться. Раз уж они здесь, надо
подыскать им работу. Пошлю их куда-нибудь в колонию: девушка мигом выйдет
замуж. Вдвоем с мужем она прокормится, а захотят вернуться, так и старика
возьмут. - Затем он обратился к Вавжону: - Слышал ты о наших здешних
колониях?
- Не слыхал, ваша милость.
- Ну и народ! Как же вы решили ехать в Америку? О господи! Мудрено ли,
что вы тут погибаете. В Чикаго таких, как вы, тысяч двадцать, в Мильвоки
столько же, в Детройте и в Буффало тоже много. Но там работают на фабриках,
а крестьянину лучше заняться земледелием. Разве послать вас в Новый Радом в
Иллинойс*? Гм... но там уже трудно получить землю. Теперь в Небраске
основывают какую-то Новую Познань в прериях, но это далеко. Проезд по
железной дороге будет дорого стоить. Отправить вас в Техас... но это тоже
далеко. Лучше всего было бы в Боровину, тем более что я могу вам достать
даровые билеты, а денег на первое устройство я вам дам.
______________
* Новый Радом - польская колония в штате Иллинойс.
Он опять глубоко задумался.
- Слушай, старик, - сказал он. - Теперь в Арканзасе основывают новую
колонию под названием Боровина. Это хороший край, теплый и почти совсем не
населенный. Там ты получишь от правительства сто шестьдесят моргов земли,
тебе придется платить только небольшую сумму железнодорожной компании.
Понятно? На хозяйство я тебе дам и железнодорожные билеты - это я могу. Вы
доедете до города Литтл Рок, а дальше придется ехать лошадьми. Там вы
найдете других эмигрантов, которые поедут вместе с вами. Впрочем, я дам вам
рекомендательное письмо. Я хочу тебе помочь, как брат, но твою дочь я жалею
во сто раз больше, чем тебя. Понятно? Благодарите бога, что вы меня
встретили. - Тут голос его смягчился. - Слушай, дитя, - продолжал он,
обращаясь к Марысе. - Вот возьми мою визитную карточку и свято храни. Если
когда-нибудь ты окажешься в нужде, если останешься одинокой и без крова, то
поищи меня. Ты доброе дитя, и мне тебя жаль. Когда я умру, Вильям
позаботится о тебе. Смотри же, не потеряй карточку! Ну, а теперь пойдемте ко
мне.
По дороге старый господин купил им белья и одежду, а потом привел к
себе и накормил до отвала. Это был дом добрых людей, потому что и Вильям и
его сестра Дженни отнеслись к своим гостям, как к родным. Вильям обращался с
Марысей словно с какой-нибудь леди, что ее очень смущало. Вечером к Дженни
пришли ее подруги, молоденькие барышни с челками на лбу, хорошо одетые и
милые. Они не отходили от Марыси, удивлялись ее бледности и красоте, ее
светлым, как лен, волосам и тому, что она поминутно кланяется в ноги и
целует им руки. Это их особенно смешило. Старый господин расхаживал между
молодыми, покачивал своей белоснежной головой, ворчал, иногда сердился,
говорил то по-английски, то по-польски, расспрашивал Марысю и Вавжона о
далекой родине, предавался воспоминаниям, и иногда дым от сигары, видимо,
опять ел ему глаза, и он то и дело утирал их украдкой.

Когда пришла пора ложиться, Марыся не могла удержаться от слез, видя,
как Дженни собственными руками готовит ей постель. "Ох, какие же это хорошие
люди, - думала она, - хотя что тут удивительного! Ведь старый господин тоже
родом из Познани".
На третий день Вавжон и Марыся ехали уже в Литтл Рок. Зная, что у него
в кармане лежит сто долларов, Вавжон совершенно забыл о перенесенных
бедствиях, а Марыся видела во всем перст божий и верила, что бог не даст ей
погибнуть и как ее вывел из беды, так и Яся приведет в Америку, не оставит
их своей милостью и позволит вернуться в Липинцы.
Тем временем в окнах вагона мелькали все новые города и фермы. Здесь
было совсем непохоже на Нью-Йорк. По обеим сторонам тянулись поля, вдали
темнели леса, среди деревьев стояли домики, а за ними кругом зеленели хлеба,
совсем как в Польше. При виде этого Вавжона охватило такое волнение, что ему
хотелось крикнуть: "Эй вы, леса, зеленые поля!" На лугах паслись стада коров
и овец, на опушках лесов суетились люди с топорами. Поезд летел все дальше и
дальше. Постепенно окрестности становились менее населенными, наконец фермы
исчезли, и началась широкая пустынная степь. Ветер волнами проносился по
траве и раскачивал цветы. Кое-где вились золотистыми лентами дороги,
поросшие желтыми цветами, иногда проезжал по ним воз. Высокие сорняки кивали
головками, словно приветствуя странников. В небе парили на широких крыльях
орлы, зорко вглядываясь в степь. А поезд все летел вперед, как будто хотел
долететь туда, где эти степные просторы сливались с небом. Перед окнами
вагонов пробегали целые стада зайцев и кроликов. Порой из чащи трав
выглядывала рогатая голова оленя. Нигде не было видно ни города, ни деревни,
ни колокольни, одни только станции. Вавжон смотрел, качал головой и не мог
уразуметь, как это столько "добра", как он называл землю, пропадает зря.
Прошли целые сутки. Утром въехали в лес, в котором деревья были опутаны
растениями толщиной в человеческую руку. Всевозможные птицы щебетали в этих
зеленых чащах. В одном месте Вавжону и Марысе показалось, что посреди этих
извилистых растений они видят каких-то всадников с перьями на головах и
красными, точно медными, лицами. При виде этих причудливых деревьев, этих
пустынных степей и безлюдных лесов, всех этих неведомых чудес и совершенно
других, непохожих людей Вавжон, наконец, не утерпел и сказал:
- Марыся!
- Что, отец?
- Видишь?
- Вижу.
- А чудно тебе?
- Чудно.
Наконец, они проехали реку под названием Миссисипи, как они после
узнали, которая была раза в три шире Варты, и поздно ночью прибыли в Литтл
Рок.
Отсюда им предстояло пробираться в Боровину.
Здесь мы их на время оставим. Второй этап их скитаний за хлебом был
окончен. Третий начнется в лесах, под стук топоров, в тяжелом труде и
горестях поселенческой жизни. Будет ли в нем меньше слез, страданий и
бедствий, об этом мы вскоре узнаем.
III
Жизнь в колонии
Чем была в ту пору Боровина? Колонией, которая только должна была
возникнуть. А название, очевидно, придумали заблаговременно, и авторы его,
несомненно, исходили из принципа, что раз существует название, то должна
существовать и вещь. Незадолго перед тем польские и даже английские газеты,
выходившие в Нью-Йорке, Чикаго, Буффало, Детройте, Мильвоки и Денвере -
словом везде, где можно услышать польскую речь, возвещали urbi et orbi*
вообще, а польским колонистам в частности, что если кто желает быть
здоровым, богатым и счастливым, хорошо есть и долго жить, а после смерти
наверное попасть в царствие небесное, то пусть едет в земной рай, то есть в
Боровину. Объявления гласили, что Арканзас, в котором будет основана
Боровина, - край хотя и пустынный, но зато самый здоровый в мире. Правда,
селение Мемфис, расположенное на самой границе, по другую сторону Миссисипи,
является очагом желтой лихорадки, но, согласно объявлениям, ни желтая и
никакая иная лихорадка не сумеют переплыть такую реку, как Миссисипи. На
высоком берегу в Арканзасе ее нет еще и потому, что живущие по соседству
индейцы немедленно сняли бы с нее скальп без всякого сострадания. Лихорадка
дрожит при виде краснокожих. Благодаря такому стечению обстоятельств
поселенцы в Боровине будут жить между лихорадкой, обитающей на востоке, и
краснокожими, обитающими на западе, то есть в полосе совершенно нейтральной,
а следовательно, имеющей пред собой такое будущее, что через тысячу лет в
Боровине будет, несомненно, миллиона два жителей, а земля, за которую теперь
платят полтора доллара за акр, будет стоить приблизительно тысячу долларов
за квадратный локоть.

______________
* Всему миру (лат.).
Перед такими обещаниями и перспективами трудно было устоять. Тех, кого
не слишком прельщало соседство индейцев, объявления заверяли, что это
воинственное и доблестное племя питает особую симпатию именно к полякам, а
потому поселенцы могут рассчитывать на самое любезное отношение к ним
краснокожих. Наконец, известно, что стоит только по лесам и прериям провести
железную дорогу и водрузить телеграфные столбы наподобие крестов, как эти
кресты в самом скором времени становятся памятниками на могилах индейцев, а
так как Боровина приобретена у железнодорожной компании, то исчезновение
краснокожих является делом ближайшего будущего.
Боровина действительно ранее принадлежала железнодорожной компании, что
гарантировало колонии связь с остальным миром, сбыт продуктов и вообще
будущее развитие. В объявлении, правда, забыли указать, что железная дорога
пока только проектируется и что именно продажа земельных участков, которые
правительство давало железнодорожным компаниям в незаселенных местностях,
должна была обеспечить, или, вернее, пополнить, ассигнованный на постройку
капитал. Забывчивость эту, однако, легко объяснить сложностью дела. Впрочем,
для Боровины это представляло лишь ту незначительную разницу, что она была
расположена не на железной дороге, а в глухой пустыне, и ехать туда
приходилось на лошадях, да и то с большими трудностями.
Из-за этой забывчивости могли возникнуть разные неприятности, но,
конечно, неприятности только временные, которые должны прекратиться с
проведением железной дороги. Наконец, известно также, что объявления в
Америке нельзя понимать дословно, потому что, как всякое растение,
пересаженное на американскую почву, прекрасно растет, но не дает плодов, так
и реклама в американских газетах разрастается до такой степени, что иногда
очень трудно найти хоть зернышко правды среди риторических плевел. Однако,
отбросив все, что в объявлениях следовало счесть риторикой, все-таки можно
было предположить, что Боровина будет не хуже тысячи иных колоний, о которых
газеты писали с неменьшими преувеличениями.
Условия могли даже показаться в некоторых отношениях выгодными, вот
почему множество лиц и даже целых польских семейств, рассеянных по всем
Соединенным Штатам, от великих озер до пальмовых лесов Флориды, от Атлантики
до Калифорнийского побережья, записалось в число поселенцев будущей колонии.
Мазуры из Пруссии, силезцы, эмигранты из Познани и Галиции, литовцы из-под
Августова и мазуры из-под Варшавы, работавшие на фабриках в Чикаго и
Мильвоки и давно уже мечтавшие о сельской жизни, воспользовались первым
попавшимся случаем, чтобы вырваться из душных, прокопченных дымом и сажей
городов и взяться за плуг и топор в бескрайных полях, лесах и прериях
Арканзаса. Те, кому было слишком жарко в Техасе или слишком холодно в
Миннесоте, чересчур сыро в Детройте или чересчур голодно в Иллинойсе,
присоединились к первым, и вот несколько сот человек, преимущественно
мужчин, но также и женщин с детьми, направилось в Арканзас. Название
"Кровавый Арканзас" не особенно пугало поселенцев. Хотя, правду сказать,
основания для страха были, так как до сих пор страна эта изобилует
воинственными индейцами, а также преступниками, разбойниками, бежавшими от
правосудия, одичавшими колонистами, вопреки правительственным запрещениям
вырубающими леса у берегов Red River, и всякими другими авантюристами,
ускользнувшими от виселицы; и до сих пор западная часть этого штата славится
жестокой борьбой между краснокожими и белыми охотниками на буйволов, а также
страшным судом Линча. Однако мазур, когда ему в руки попадает дубинка и в
особенности когда он знает, что и с боков и сзади у него стоят свои мазуры,
не очень-то любит идти на уступки, а тому, кто станет ему поперек дороги,
без церемонии крикнет: "Не лезь, не то так двину, что костей не соберешь!"
Давно также известно, что мазуры ладят между собой и селятся так, чтобы
Мацек к Мацеку мог в любую минуту прибежать на помощь с дубиной.
Сборным пунктом для большинства поселенцев был назначен город Литтл
Рок, но от него до ближайшего к Боровине селения было дальше, чем от Варшавы
до Кракова, и, что еще хуже, туда нужно было ехать по безлюдной местности,
продираясь сквозь густые заросли и переплывая разлившиеся реки. Несколько
человек, которые не захотели ждать, пока все соберутся, и отправились в
одиночку, пропали без вести, но остальные благополучно добрались и
расположились лагерем в лесу.
По правде говоря, прибыв на место, поселенцы испытали глубокое
разочарование. Они рассчитывали найти на участке, предназначенном для
колонии, поля и леса, а нашли только леса, которые надо было корчевать.

Черные дубы, красное дерево, платаны и мрачные гикоры росли здесь сплошной
массой. Сквозь чащу невозможно было продраться: внизу разрослись какие-то
кустарники, вверху вились лианы, которые, как канаты, переплели деревья,
образуя то висячие мосты, то завесы, то гирлянды, усыпанные цветами, до того
густые и плотные, что сквозь них ничего нельзя было разглядеть. Забредет
кто-нибудь подальше в лес, а там и неба не видно, а темно так, что можно
сразу же заблудиться и погибнуть. Мазуры посматривали то на свои кулаки, то
на топоры, то на дубы аршин по десять - двенадцать в обхвате, и им
становилось не по себе.
Не худо иметь много лесу, чтобы было из чего избу построить и чем печку
топить, но одному человеку вырубить восемьдесят десятин леса, выкорчевать
пни, вывезти их и тогда только взяться за плуг - это дело на долгие годы.
Но что было делать? Приходилось браться за эту работу. И вот на другой
день после приезда кое-кто из Мазуров перекрестился, поплевал на ладони,
схватился за топор, крякнул - да как махнет... С той поры с утра до ночи в
арканзасском лесу слышался стук топоров, а подчас и песня:
Пробрался Ясек
К милой во двор:
"Пойдем же, Кася.
Со мною в бор,
В зеленый темный бор..."
Лагерь стоял у ручья, на большой поляне, избы решили строить
четырехугольником по опушке леса, а посредине со временем построить костел и
школу. Но до этого было еще далеко, а пока здесь стояли фургоны, в которых
приехали семьи поселенцев. Фургоны эти уставили треугольником, чтобы в
случае нападения можно было защищаться, как в крепости. Вокруг фургонов на
поляне паслись мулы, лошади, волы, коровы и овцы, которых охраняли молодые
парни, вооруженные пистолетами и ружьями. Люди спали в фургонах или внутри
треугольника у костра.
Днем в лагере оставались только женщины и дети, а о существовании
мужчин можно было узнать только по стуку топоров, разносившемуся по всему
лесу. По ночам в чаще выли дикие звери: ягуары, арканзасские волки и койоты.
Страшные серые медведи, которые меньше других хищников боятся огня, иногда
подходили довольно близко к фургонам; тогда в темноте раздавались ружейные
выстрелы и крики: "Бей зверя!" Люди, прибывшие из Техаса, в большинстве были
опытными охотниками, и сейчас, в пору весеннего кочевья зверей на север, они
без труда могли кормить свои семьи мясом антилоп, оленей и буйволов.
Остальные поселенцы питались преимущественно кукурузной мукой и солониной,
привезенными из Литтл Рока или Кларксвилла. Кроме того, били овец, которых
закупила по дороге каждая семья.
По вечерам посреди поляны между фургонами разводили большой костер, и
молодежь, поужинав, вместо того чтобы ложиться спать, пускалась в пляс.
Какой-то музыкант привез с собой скрипку, на которой лихо играл обертас, а
когда звуки скрипки терялись в шуме леса, остальные помогали музыканту
по-американски - стуча в жестяные миски. Жизнь проходила в тяжелом труде,
шумно и беспорядочно. Прежде всего необходимо было построить избы; и вот
вскоре на зеленой мураве поляны встали срубы домов, а весь лагерь усеялся
стружками, щепками и корой. Красное дерево оказалось вполне пригодным для
постройки, но за ним часто приходилось ходить довольно далеко. Многие
поселенцы устроили себе временные шатры из холста, снятого с фургонов. Иные,
особенно неженатые, которым не так был нужен кров над головой и которым
надоело корчевать пни, стали пахать в местах, где было меньше дубов и гикор.
Тогда, впервые с тех пор как стоит арканзасский лес, разнеслись в нем
окрики, которыми понукали волов.
Вообще на поселенцев свалилось столько работы, что неизвестно было, за
что прежде браться: строить ли сначала дома, корчевать или ходить на охоту.
С самого начала выяснилось, что уполномоченный колонистов купил землю у
железнодорожной компании заглазно и раньше никогда здесь не был; иначе он не
стал бы приобретать дремучий лес, тем более что так же легко было купить
степную землю, только частью поросшую лесом...
Правда, и он и уполномоченный железной дорога прибыли на место, чтобы
размежевать участки и указать каждому его делянку, но, увидев, как обстоят
дела, они дня два повертелись, затем перессорились и уехали в Кларксвилл
якобы за землемерными инструментами, но больше уже в колонии не
показывались.
Вскоре оказалось, что одни поселенцы уплатили больше, другие меньше,
но, что еще хуже, никто не знал, где находится его участок и как размежевать
землю. Поселенцы остались без всякого руководства, без всякой власти,
которая могла бы упорядочить их дела и разрешить споры. Им было непонятно,
как им надлежало работать. Немцам хотелось бы взяться всем вместе за рубку
леса, затем на очищенном пространстве они поставили бы общими усилиями дома
и тогда бы начали отмерять для каждого приусадебный участок. Что же до
Мазуров, то каждый из них хотел сразу получить свою землю, строить свой дом
и рубить лес на своем участке, к тому же каждому хотелось захватить место на
поляне, где лес был реже и ближе вода. Из-за этого происходили споры,
которые еще более разгорелись, когда однажды появился, как снег на голову,
фургон некоего господина Грюнманского. Этот господин Грюнманский приехал из
Цинцинната, где живут немцы, и там, вероятно, назывался просто Грюнман, но в
Боровине прибавил себе "ский", должно быть до того, чтобы лучше шла
торговля. Фургон у него был крытый, с холщовым верхом, на котором по обеим
сторонам чернела надпись крупными буквами: "Салун", а внизу меньшими
буквами: "Бренди, виски, джин". Каким образом фургон этот добрался невредим
через опасную пустыню между Кларксвиллом и Боровиной, как его не ограбили
степные разбойники и почему индейцы, которые бродят небольшими отрядами
возле Кларксвилла, не сняли скальп с головы господина Грюнманского - это
осталось его тайной; важно то, что он приехал и с первого же дня дела его
пошли отлично. И с этого же дня поселенцы начали ссориться. Ко множеству
споров из-за участков, из-за орудий, из-за овец, из-за мест у костра
прибавились недоразумения из-за совсем пустячных причин. Ни с того ни с сего
в поселенцах заговорил некий провинциальный американский патриотизм.

Пришельцы из северных штатов стали восхвалять свое прежнее местожительство,
в то же время хуля колонии южных штатов, и наоборот. Вот тут-то можно было
услышать образцы американско-польского диалекта, заштопанного английскими
нитками всюду, где образовались прорехи в польской речи вследствие
оторванности от родины и пребывания среди чужих.
- Что вы так расхваливаете свои южные кантри*, - говорил, например,
парень из Чикаго. - У нас, в Иллинойсе, куда ни взглянешь, везде рейброд**,
а если каром*** милю проедешь, то тут тебе и сити****. Пойдешь на ферму,
захочешь дом построить, незачем лес рубить, а купишь ламбер***** - и баста,
а у вас что?
______________
* Country - области (англ.).
** Rye-bread - ржаной хлеб (англ.).
*** Car - железнодорожный вагон (англ.).
**** City - город (англ.).
***** Lumber - строевой лес (англ.).
- У нас один каньон* больше стоит, чем все твои поселки.
______________
* Canyon - здесь: ущелье с золотыми россыпями (англ.).
- Какого черта ты меня тычешь? Я там был "сир" и тут буду "сир", а ты
кто такой?
- Потише, а то возьму шингелс* либо утоплю тебя в крике**, если
злишься. Что тебе за бизнес до меня!
______________
* Shingle - камень (англ.).
** Creek - речка (англ.).
- Чего ты меня фулишуешь?* Нужен ты мне очень!
______________
* Фулишовать - от англ. foolish - считать дураком.
Вообще в колонии дела шли плохо, так как поселенцы напоминали стадо
овец без пастуха. Споры из-за делянок все учащались. Дело доходило до
побоищ, в которых выходцы из одних городов или колоний объединялись против
выходцев из других местностей. Правда, люди более опытные и более
рассудительные постепенно приобретали авторитет и власть, но не всегда могли
их удержать. Только в минуты опасности инстинкт самосохранения заставлял
забывать ссоры. Когда однажды вечером какие-то индейцы украли с десяток
овец, мужчины, не задумываясь, бросились в погоню всем скопом. Овец
отобрали, а одного вора избили так, что вскоре он умер, и в этот вечер в
лагере царил полнейший мир; но на следующее же утро опять поднялась драка,
когда стали корчевать пни. Впрочем, мир наступал иногда и по вечерам, когда
музыкант играл не танцы, а разные песни, которые каждый слушал в далеком
прошлом, еще у себя дома, под соломенной кровлей. Сразу стихали разговоры.
Крестьяне окружали музыканта, шум леса вторил ему, пламя костров шипело и
стреляло искрами, а они стояли понуря головы, и души их улетали за море.
Нередко луна уже высоко стояла над лесом, а они все еще слушали Но, за
исключением этих кратких минут, жизнь в поселении все больше разлаживалась.
Беспорядок возрастал, зародилась ненависть. Это маленькое общество,
заброшенное среди лесов, почти оторванное от остального мира и оставшееся
без руководителей, не могло и не умело найти выход из создавшегося
положения.
Между поселенцами оказались и знакомые нам лица: старый крестьянин
Вавжон Топорек и его дочь Марыся. Попав в Арканзас, они делили судьбу других
поселенцев Боровины. Сначала им жилось сравнительно недурно. Лес - не
нью-йоркская мостовая, к тому же там у них ничего не было, а здесь был
фургон, немного инвентаря, приобретенного по дешевке в Кларксвилле,
необходимые земледельческие орудия. Там их терзала страшная тоска, здесь
тяжелый труд не позволял мыслям отвлекаться от насущных потребностей. Вавжон
с утра до вечера рубил лес и обтесывал бревна для постройки дома, Марыся
стирала в ручье белье, разводила костер и стряпала обед, но, несмотря на
усталость, работа на свежем воздухе постепенно стирала с ее лица следы
болезни, явившейся следствием нищенской жизни в Нью-Йорке. Горячие ветры из
Техаса покрыли золотистым загаром ее бледное личико. Молодые парни из
Сан-Антонио и с Больших Озер, затевавшие драку из-за любого пустяка,
сходились только в одном: что глаза у Марыси светятся из-под русых волос,
как васильки во ржи, и что красивее девушки не видывал свет. Красота Марыси
оказалась наруку Вавжону. Он сам себе выбрал участок земли, где лес был
пореже, и никто ему не препятствовал, потому что все парни были на его
стороне. Не раз парни помогали ему и рубить лес, обтесывать бревна и ставить
сруб, и хитрый старик сразу понял, в чем дело, и время от времени говаривал:
- Ходит моя дочка по лугу, словно лилия, словно королева. Кому захочу,
тому ее и отдам; да первому встречному не отдам, потому что она не
кто-нибудь, а хозяйская дочь. Кто мне ниже поклонится да больше угодит, тому
и отдам, а не какому-нибудь шалопаю.

И всякий, помогая ему, думал, что помогает себе.
Таким образом, Вавжону было даже лучше, чем другим, и было бы совсем
хорошо, если бы колонии предстояло какое-нибудь будущее. Но дела там
ухудшались с каждым днем. Прошла неделя, другая. Вокруг поляны срубили лес,
земля покрылась стружками, кое-где уже желтели срубы, однако все это было
пустяком в сравнении с тем, что оставалось сделать. Зеленая стена леса
очень-очень медленно отодвигалась вглубь под натиском топоров. Люди,
заглянувшие в чащу, приносили странные слухи, будто этому лесу конца нет,
что неподалеку начинаются страшные топи и какая-то спящая вода под
деревьями, будто обитают там какие-то чудища, а в чаще колышутся, словно
духи, какие-то испарения; шипят неведомые змеи, а невидимые голоса кричат:
"Не ходи!", и какие-то дикие кусты хватают за платье и не пускают. Один
парень из Чикаго утверждал, что видел черта, будто он высунул из болота
страшную косматую голову и так на него зарычал, что тот едва ноги унес.
Выходцы из Техаса толковали ему, что, наверное, это был буйвол, но парень не
верил. Таким образом, к неурядицам прибавились еще и суеверия. Через
несколько дней после встречи с чертом два смельчака отправились в лес - и
больше их уже в лагере не видели. Несколько человек надорвалось на тяжелой
работе, а потом заболело лихорадкой. Ссоры из-за участков обострились до
такой степени, что дело доходило до кровопролития. Ссорились также и из-за
скота, захватывали у тех, кто своевременно не поставил клейма. Лагерь
распался, теперь поселенцы поставили свои фургоны по всем углам поляны,
чтобы быть подальше друг от друга. Никто не знал, чья очередь сторожить
скот, и вскоре стали пропадать овцы. Становилось все более очевидным, что
пока солнце встанет, роса очи выест, - пока зазеленеют посевы на лесных
вырубках и появится приплод у скота, съестные припасы кончатся и настанет
голод.
Люди приходили в отчаяние. Реже стучали в лесу топоры, уже иссякло
терпение и мужество. Работал бы каждый, кому было бы сказано: "Вот, до сих
пор твое". Но никто не знал, что принадлежит ему, что другому. Все чаще
слышались справедливые нарекания на уполномоченных. Люди жаловались, что их
завели сюда в лес на погибель. Мало-помалу все, у кого еще оставался хоть
грош за душой, садились в фургоны и уезжали в Кларксвилл. Но больше было
таких, которые потратили все деньги на переселение и им не на что было
возвращаться. Они ломали руки в отчаянии, предвидя неизбежную гибель.
Наконец, рубка совсем прекратилась, а лес шумел, словно насмехаясь над
слабостью людской. "Руби два года, а потом с голоду помирай", - говорили
друг другу крестьяне. А лес все шумел, словно насмехался над ними.
Однажды вечером Вавжон пришел к Марысе и сказал:
- Видать, всем тут погибать, да и нам не миновать.
- На все воля божья, - ответила девушка, - до сих пор бог миловал нас,
так, может быть, и теперь не оставит.
Она подняла свои синие, как васильки, глаза к звездам и при свете
костра казалась точно святой. Парни из Чикаго и охотники из Техаса, глядя на
нее, говорили:
- И мы тебя не оставим, Марыся, зорька ты наша румяная.
А девушка в это время думала, что есть только один-единственный, с
которым она пошла бы на край света - это Ясек из Липинец. Но он, хоть обещал
селезнем переплыть за нею море, птицей прилететь по небу, золотым
перстенечком покатиться по дороге, не приплыл к ней, не прилетел и, верно,
забыл ее, горемычную.
Марыся не могла не видеть, что в колонии дела идут плохо, но она в
таких уже побывала омутах, из таких пропастей бог ей помог выбраться, что
никто не мог поколебать ее уверенность в небесной помощи.
Кроме того, она вспоминала, что старый пан в Нью-Йорке, который помог
им выбраться из нужды и приехать сюда, дал ей свою визитную карточку,
сказав, что когда у Нее будет горе, пусть она обратится к нему, а он ей
всегда поможет.
Между тем положение в колонии с каждым днем ухудшалось. Люди убегали по
ночам, и что с ними было потом - неизвестно. А вокруг лес шумел и
насмехался.
Но вот надорвался и старый Вавжон. Два дня он перемогался, боль
переходила из позвонка в позвонок, а на третий день он уже не мог встать.
Марыся пошла в лес, принесла мху, устлала им сколоченные бревна, уложила
отца на эту постель и стала ему готовить какое-то снадобье с водкой.
- Марыся, - бормотал старик, - смерть уже идет ко мне из лесу;
останешься ты сиротой одинокой на свете. Господь наказал меня за грехи мои
тяжкие, за то, что увез я тебя за море и погубил. Тяжко мне будет
помирать...
- Полно, отец, - отвечала девушка, - меня бы господь наказал, если бы я
не пошла за тобой.

- Только бы мне одну тебя не оставить: отдал бы я тебя замуж, мне бы
легче было помирать. Выходи за Черного Орлика, дочка, добрый он парень и
тебя не оставит.
Черный Орлик, лучший техасский охотник, услышав слова старика, бросился
на колени.
- Благослови, отец, - сказал он, - люблю я эту девушку, как свою долю.
А жизнь в лесу я знаю и не дам Марысеньке пропасть.
Стоя на коленях, он смотрел на Марысю, как на икону, но она поклонилась
старику до земли и проговорила:
- Не невольте меня, отец; кому я поклялась, тот и будет мне мужем, а
больше никто.
- Кому ты клялась, тот не будет твоим мужем, потому что я его убью, -
ответил Орлик. - Моя ты будешь, Марыся, моя или ничья. Все мы тут пропадем,
и ты пропадешь, ежели я тебя не спасу.
Черный Орлик был прав: колония действительно приближалась к гибели.
Прошло еще недели две, съестные припасы кончились. Поселенцы били уже и
рабочий скот. Начала свирепствовать лихорадка. Люди то проклинали свою
судьбу, то взывали к небу о спасении. Однажды в воскресенье старики, молодые
парни, женщины и дети, преклонив колени в траве, стали хором молиться.
Верхушки деревьев перестали раскачиваться; лес, казалось, слушая, смолк. И
только когда голоса утихли, он снова грозно зашумел, как бы говоря: "Я тут
царь, я властелин, я тут сильнее всех!"
Но Черный Орлик, который немало лет провел в лесу, поднял на него свои
черные глаза и, странно поглядев, промолвил:
- А ну-ка поборемся, кто кого...
Люди в свою очередь поглядели на Орлика, и надежда затеплилась в их
сердцах. Многие знали его еще в Техасе и питали к нему большое доверие, так
как он даже в Техасе славился как лучший охотник. Парень действительно
одичал в степях и был крепок, как дуб. На медведя он ходил один на один. В
Сан-Антонио, где прежде жил Орлик, все знали, что нередко он уходил с ружьем
месяца на два и всегда возвращался целым и невредимым Черным его прозвали за
смуглый от загара цвет кожи Одно время даже поговаривали, будто он
разбойничал на мексиканской границе, но это была неправда Орлик приносил
только звериные шкуры и иногда индейские скальпы, пока местный священник не
пригрозил ему отлучением от церкви. Теперь в Боровине он один ни на что не
обращал внимания и ни о чем не тревожился Лес кормил его, поил и одевал.
И вот, когда поселенцы, потеряв голову, стали разбегаться, Орлик при
поддержке остальных техасцев постепенно все прибрал к своим рукам Когда он
вызвал лес на бой, у всех мелькнула мысль: Орлик что-нибудь придумает.
Между тем солнце уже заходило В вышине на черных ветвях железного
дерева еще горели золотые лучи, потом они побагровели и, наконец, погасли.
Дул северный ветер. Когда стемнело, Орлик взял ружье и ушел в лес.
Уже настала ночь, когда вдалеке, в черной лесной чаще, показалась
большая золотая звезда, словно алела заря или всходило солнце; она росла со
страшной быстротой, разливая кроваво-красное зарево
- Лес горит! Лес горит! - послышались крики в лагере.
Тучи птиц с шумом поднялись со всех сторон леса, пронзительно свистя,
щебеча и каркая. Скот в лагере жалобно замычал, выли собаки, люди метались в
ужасе, не зная, не на них ли идет пожар, но сильный южный ветер гнал пламя в
другую сторону. Тем временем вдали заалела вторая звезда, потом третья.
Вскоре они слились с первой, и пожар забушевал на огромном пространстве.
Пламя растекалось, как вода, перебегало по сухим гирляндам лиан и дикого
винограда, захватывая листья. Ветер срывал горящие листья, и они неслись,
словно огненные птицы, по всему лесу. Деревья раскалывались в пламени со
страшным грохотом, напоминавшим пушечные выстрелы. Шум, треск ветвей, глухой
гул огня, крик птиц и рычание зверей наполняли воздух. Громадные деревья
раскачивались, точно столбы пламени. Перегоревшие на сгибах лианы срывались
сверху и, размахивая пылающими, как сатанинские руки, ветвями, перекидывали
искры и огонь с дерева на дерево. Небо побагровело, словно и там был пожар.
Стало светло, как днем. Сплошное море огня хлынуло на лес, неся гибель и
смерть, словно гнев божий.
Дым, жар и запах гари наполнили воздух. Люди в лагере, хотя им не
угрожала опасность, заметались в тревоге, окликая друг друга.
Вдруг из пылающего леса показался в искрах и пламени Черный Орлик. Его
закопченное дымом лица было грозно.
Он встал в кругу поселенцев, которые обступили его, и, опершись на
ружье, сказал:
- Больше вам не придется рубить лес. Я его сжег. Завтра у вас будет
вдоволь земли.
Потом, подойдя к Марысе, проговорил:
- Ты должна быть моею, потому что я тот, кто сжег лес. Кто здесь
сильнее меня?
Увидев его ярко горящие глаза, девушка задрожала всем телом, таким
страшным он ей показался.
Впервые с минуты приезда в Боровину она благодарила бога, что Ясь
далеко в Липинцах.

Между тем пожар распространялся все дальше и дальше, небо нахмурилось,
собирался дождь.
На рассвете кое-кто из поселенцев отправился было посмотреть пожарище,
но нестерпимый жар не позволял близко подойти к лесу. На следующий день дым
от пожара висел в воздухе, точно густой туман, так что в нескольких шагах
человек не видел человека. Ночью стал накрапывать дождь, который вскоре
перешел в страшный ливень. Быть может, пожар способствовал скоплению туч,
но, кроме того, пора была весенняя, когда на нижнем течении Миссисипи и на
реках Арканзас и Красной всегда идут сильные дожди. Вызывается это
испарением воды, которой изобилует болотистый Арканзас, особенно весной,
когда в далеких горах тают снега и разливаются ручьи и озера. От ливня
поляна размякла и мало-помалу превратилась в пруд.
Люди мокли по целым дням и начали хворать. Часть поселенцев решилась
покинуть колонию и отправилась в Кларксвилл, но вскоре вернулась с
известием, что река разлилась и переехать на другой берег невозможно.
Положение становилось угрожающим: со времени прибытия поселенцев прошел уже
месяц, съестные припасы подходили к концу, а ехать в Кларксвилл за новым
транспортом было немыслимо.
Только Вавжону и Марысе голод угрожал меньше, чем другим, так как их
оберегала могущественная рука Черного Орлика. Каждый день он приносил им по
утрам дичь, которую бил из ружья или ловил в капканы; над бревенчатым
настилом, на котором лежал Вавжон, Орлик раскинул свой шатер, чтобы защитить
от дождя старика и Марысю.
Приходилось пользоваться помощью Орлика, которую он почти навязывал, и
вместе с тем обязываться ему, потому что денег он не брал и только
настойчиво добивался руки Марыси.
- Разве я одна на свете, - говорила девушка, - ищи себе другую, как и я
нашла другого.
Но Орлик отвечал:
- Хоть бы я весь свет исходил из конца в конец, другой такой, как ты,
не найду. Ты для меня единственная на свете и должна быть моею. Ну, что ты
будешь делать, когда отец умрет? Придешь ко мне, придешь сама, и я тебя
схвачу, как волк ягненка, и унесу в лес, но не растерзаю, нет. Ты будешь
моей, моя единственная. Кто тебя отнимет у меня? Кого я тут боюсь? Пусть
приезжает твой Ясь: я хочу, чтобы он приехал сюда!
Что касается Вавжона, то Орлик был, видимо, прав. Старику становилось
хуже день ото дня, порой он бредил, говорил о своих грехах, о Липинцах и о
том, что бог ему не позволит их увидеть. Марыся проливала слезы над ним и
над собой. Обещание Орлика поехать с нею хотя бы а Липинцы, только бы она
вышла за него замуж, было ей не радостно, а горько. Вернуться в Липинцы, где
живет Ясько, и вернуться чужой - ни за что! Лучше здесь умереть, под первым
попавшимся деревом. Ей казалось, что так это и будет.
Тем временем новая угроза нависла над поселенцами.
Дождь все усиливался. Однажды в глухую ночь, когда Орлик, по
обыкновению, ушел в лес, по лагерю пронесся отчаянный крик: "Вода! Вода!"
Сразу проснувшись, поселенцы увидели белевшую в темноте воду, которая с
шумом плескалась о деревья. Тусклый рассеянный свет поблескивал сталью на
бурно вздымавшихся волнах. С берега, где торчали пни, и из сожженного леса
доносился шум стремительно хлынувшего потока. Со всех сторон послышались
крики. Женщины и дети забирались в фургоны, мужчины во весь дух бежали на
западный край поляны, где еще не были вырублены деревья. Вода уже доходила
им до колен и быстро подымалась. Шум, доносившийся из лесу, все усиливался,
смешиваясь с воплями ужаса, окликами и мольбами о спасении. Вскоре уже и
крупный скот стал отступать под напором волн, перебегая с места на место.
Течение становилось все стремительнее. Водой унесло овец, которые жалобным
блеянием призывали на помощь, пока не исчезли среди деревьев. Дождь лил как
из ведра, и с каждой минутой положение становилось все более угрожающим.
Отдаленный рокот сменился яростным ревом и гулом разбушевавшихся волн.
Фургоны сотрясались под их ударами. Очевидно, река Арканзас и все ее притоки
вышли из берегов. Это был не обычный ливень, а потоп: вода хлынула в лес и
вырывала деревья с корнями; разбушевались стихии и несли ужас, мрак и
смерть.
Один из фургонов, стоявший на опушке сожженного леса, упал. Послышался
душераздирающий вопль находившихся в нем женщин: "Спасите!" Почти в ту же
минуту несколько мужчин соскочили с деревьев и бросились на помощь, но волны
подхватили их, закружили в водовороте и унесли в лес на погибель. В иных
фургонах женщины взобрались на полотняные крыши. Дождь шумел все громче,
мрак сгущался. По бушующим волнам проносился то древесный ствол с
вцепившейся в него человеческой фигурой, то темный силуэт зверя; то чья-то
рука, на мгновение высунувшись из воды, исчезала; в ней навсегда.

Яростный гул воды все возрастал, заглушая и отчаянный рев тонущих
животных и крики: "Иисусе! Иисусе, Мария!" На лугу образовались водовороты и
омуты, фургоны исчезали.
Но что же сталось с Вавжоном и Марысей? Бревенчатый настил, на котором
старик лежал в шатре Орлика, спас их, поплыв, как плот. Волны сначала
покружили его по всей поляне, а затем понесли в лес, плот ударило об одно
дерево, о другое и унесло течением куда-то в темную даль. Девушка, стоя на
коленях подле больного отца, простирала руки к небу, взывая о помощи, но
отвечали ей только удары волн, гонимых ветром... Шатер сорвало... да и плот
мог разбиться с минуты на минуту, так как и впереди него и сзади плыли
вырванные с корнями деревья, которые могли их смять или опрокинуть...
Наконец, плот врезался в какое-то дерево, и в ту же минуту с верхушки его,
которая едва выступала из воды, послышался чей-то голос:
- Возьми ружье, и оба перейдите на ту сторону, чтобы плот не
накренился, когда я прыгну...
Едва они исполнили приказание, как кто-то спрыгнул с дерева на плот.
Это был Орлик.
- Марыся, - проговорил он твердо, - я сказал, что не оставлю тебя, и
сдержал слово. Даст бог, спасу вас и от этой беды.
Он достал из-за пояса топор, срубил крепкий прямой сук, в один миг
сделал из него нечто вроде весла, оттолкнулся от дерева и стал грести.
Выбравшись на стремнину, они понеслись с быстротой молнии - куда? Они и сами
не знали, но плыли. Время от времени Орлик отбрасывал в сторону попадавшиеся
стволы и ветви или поворачивал плот, огибая стоявшее на пути дерево.
Его огромная сила, казалось, удвоилась, а зоркие глаза даже в темноте
замечали малейшую опасность. Проходили часы, на месте Орлика всякий иной
упал бы в изнеможении, а в нем даже не чувствовалось усталости. К утру они
выбрались из лесов, и пред ними открылся широкий простор, без единого
дерева. Зато вся окрестность казалась сплошным морем. Чудовищные желтые
волны, покрытые гребнями пены, с ревом вздымались среди водной пустыни.
Брезжил рассвет. Орлик, убедившись, что поблизости нет ни одного дерева, на
минуту перестал грести и, повернувшись к Марысе, сказал:
- Теперь ты моя, потому что я вырвал тебя у смерти.
Голова его была обнажена, а мокрое лицо, разгоревшееся от борьбы с
водой, дышало такой несокрушимой силой, что Марыся впервые не решилась ему
напомнить о своем обете другому.
- Марыся, - мягко проговорил Орлик, - Марыся, моя ненаглядная!
- Куда мы плывем? - спросила девушка, чтобы переменить разговор.
- Эх, да не все ли равно! Лишь бы с тобой... желанная...
- Греби, пока смерть еще близко.
Орлик снова взялся за весло. Между тем Вавжону становилось все хуже и
хуже. Минутами его бросало в жар, потом жар спадал, но он делался все слабее
и слабее. Слишком много лишений изведало это старое, изможденное тело, и вот
приближался конец и великий вечный покой. В полдень он проснулся и сказал:
- Марыся, видно мне уже не дожить до завтрашнего утра. Ох, дочка,
дочка! Лучше бы я не уезжал из Липинец и не увозил бы тебя! Но бог милостив!
Немало я горя видел, так авось он простит мне мои грехи. Схороните меня, как
сможете, а тебя пусть Орлик свезет к старому господину в Нью-Йорк. Он
добрый, пожалеет тебя, попроси у него на дорогу и поезжай в Липинцы. А я уже
не вернусь. Боже, боже милосердный, дай хоть душе моей, словно птице,
полететь в родные края...
Через минуту у него начался бред, он забормотал слова молитвы, но вдруг
вскрикнул: "Не бросайте меня в воду, как пса". Потом ему, очевидно,
вспомнилось, как он хотел утопить Марысю, и он взмолился: "Дочка моя, прости
ты меня! Прости!.."
Девушка сидела у изголовья умирающего и рыдала... Орлик греб
по-прежнему, но и его душили слезы.
К вечеру небо прояснилось. На закате солнце показалось над затопленной
местностью, отражаясь в воде длинной золотистой лентой. Старик умирал. Бог,
однако, смиловался над ним и послал ему тихую, легкую смерть. Сначала Вавжон
жалобным голосом повторял: "Уехал я из родной земли", но потом в бреду ему
показалось, что он возвращается на родину. Вот чудится ему, будто старый
господин в Нью-Йорке дал ему денег на дорогу и на покупку земли и они едут с
Марысей назад, на родину. Они на океане, корабль плывет день и ночь, матросы
поют. Потом он видит порт в Гамбурге, из которого они выехали, какие-то
города мелькают у него перед глазами, вокруг звучит немецкая речь, но поезд
летит вперед, и Вавжон чувствует, что он все ближе к дому, от радости у него
ширится грудь, иным, милым ароматом повеяло с родной стороны. Но что это?
Уже граница? Бедное крестьянское сердце стучит, как молоток... Скорей,
скорей! Боже мой, боже! Да вон уже поля, вон и груша Мацека... родные серые
избы и костелы. Вот неподалеку крестьянин в барашковой шапке ходит за
плугом. Вавжон протягивает к нему руки из вагона: "Хозяин! Хозяин!..", но не
может ни слова вымолвить... Едут дальше. А там что? Город Пжирембле и за ним
Липинцы. Они идут с Марысей по дороге и плачут. Уже весна. Цветет рожь...

жужжат майские жуки... в Пжиремблях звонят в костеле... О господи! За что
столько счастья ему, грешному? Еще перейти вон тот холм, а там уже крест, и
начинаются Липинцы. Они уже не идут, а летят как на крыльях, вот они уже на
холме, у креста. Старик падает на колени, громко рыдает от счастья, целует
землю, затем подползает к кресту и обнимает его обеими руками: наконец, он в
Липинцах! Да, это так, наконец он в Липинцах, и только его мертвое тело
покоится на блуждающем по разлившимся рекам плоту, а душа улетела туда, где
ждет ее счастье и покой...
Тщетно дочь причитает над ним и зовет: "Отец! Отец!" Бедная Марыся, он
уже не вернется к тебе! Ему слишком хорошо в Липинцах.
Настала ночь. У Орлика весло уже вываливалось из рук, да и голод его
донимал. Марыся, стоя на коленях возле покойного отца, прерывающимся голосом
читала молитвы, а кругом до самого горизонта виднелась лишь бескрайная
водная пустыня.
Наконец, они попали в русло какой-то реки, плот понесло течением с
такой быстротой, что невозможно было им управлять. Орлик уже чувствовал, что
силы его покидают, но вдруг вскочил и крикнул:
- Клянусь богом, там свет!
Он протянул руку, указывая куда-то вдаль. Марыся глянула:
действительно, вдалеке будто мелькал огонек, отражаясь в воде длинной
полосой.
- Это лодка из Кларксвилла! - взволнованно проговорил Орлик. - Видно,
нас едут спасать. Только бы не разминуться с ними. Я спасу тебя, Марыся,
поверь мне.
Он стал грести изо всех сил. Огонек все увеличивался, и в его красном
свете уже можно было различить очертания большой лодки. Она была еще очень
далеко, но расстояние между ними с каждой минутой уменьшалось. Вдруг Орлик
заметил, что лодка не подвигается вперед.
Плот их подхватило сильным течением и несло в сторону, противоположную
лодке.
Внезапно сук, которым греб Орлик, сломался. Они остались без весла.
Течение относило их все дальше, огонек уменьшался. К счастью, через четверть
часа плот наскочил на дерево, одиноко стоявшее в залитой водой степи, и
застрял в его ветвях.
Они стали громко звать на помощь, но шум воды заглушал их голоса.
- Я выстрелю, - сказал Орлик, - они увидят вспышку, услышат грохот.
Он поднял вверх ружье, но вместо выстрела раздался глухой короткий
стук. Порох отсырел.
Орлик упал на плот. Надежды не было. С минуту он лежал точно мертвый,
наконец, встал и проговорил:
- Марыся... Другую девушку я давно бы силой увел в леса. Хотел я и с
тобой так сделать, да не посмел, потому что полюбил тебя. Я бродил по свету
один, как волк, люди боялись меня, а я тебя испугался. Видно, приворожила ты
меня. А не захочешь ты быть моей, тогда лучше смерть. Жив не буду, а спасу
тебя, Марыся, а если суждено мне помереть, ты пожалей меня, голубка, и
помолись за меня. Чем я тебя обидел? Ведь я и слова худого тебе не сказал.
Эх! Марыся! Марыся! Живи счастливо, любушка моя, солнышко ты мое...
И прежде чем она поняла, что он хочет сделать, Орлик бросился в воду и
поплыл. С минуту Марыся видела в темноте его голову и руки, рассекавшие
воду. Но вскоре он исчез из виду. Орлик плыл к лодке, чтобы спасти девушку.
Стремительное течение уносило его назад, но Орлик преодолевал его и плыл
вперед. Если бы его подхватило другое течение, он бы, наверно, доплыл. Между
тем, несмотря на нечеловеческие усилия, он еле-еле подвигался. Брызги пены
то и дело заливали ему глаза; Орлик подымал голову и, глубоко вздохнув,
напряженно вглядывался в темноту, отыскивая огонек лодки. Набегавшие волны
то отбрасывали его назад, то подымали вверх, дышать становилось все труднее,
ноги начали неметь. В голове промелькнула мысль: "Не доплыву". Но вдруг
словно кто-то шепнул ему на ухо, как будто любимый голос Марыси: "Спаси
меня!" - и он опять отчаянно стал рассекать воду руками... Если бы Орлик
повернул назад, течение донесло бы его до плота, но он и не думал об этом,
так как огонек уже приближался. Лодка плыла к нему; ее несло то же течение,
с которым он боролся. Внезапно Орлик почувствовал, что ногу у него свело
судорогой. Еще несколько отчаянных усилий... Лодка все ближе... "На помощь,
спасите!" Последнее слово заглушила захлестнувшая его волна. Он стал тонуть.
Волны уже катились над его головой, но он снова вынырнул. Вот уже лодка
совсем близко. Уже слышен плеск весел и их стук об уключины. Орлик в
последний раз напрягает голое и зовет на помощь. Должно быть, его услыхали,
потому что весла быстрее задвигались. Но Орлик снова скрылся, попав в
стремительный водоворот. На мгновение он еще раз показался над водой, потом
уже только рука его вскинулась вверх, и Орлик исчез в пучине...
Между тем Марыся, оставшись одна с трупом отца, смотрела, как безумная,
на мелькающий вдали огонек.
Но течение уже несло его к ней. Вскоре из темноты выступила большая
лодка. При свете факела весла двигались, точно красные ноги исполинского
червяка. Марыся отчаянно закричала.

- Эй, Смит, - проговорил по-английски один из гребцов. - Пусть меня
повесят, если я не слышал, как звали на помощь, и если не слышу опять.
Через минуту сильные руки перенесли Марысю в лодку, но Черного Орлика
там не было.
Спустя два месяца Марыся вышла из больницы в Литтл Роке и на собранные
добрыми людьми деньги поехала в Нью-Йорк.
А денег этих было немного. Часть дороги ей пришлось идти пешком, но
благодаря тому, что она уже немного говорила по-английски, ей удавалось
иногда упросить кондукторов провезти ее несколько станций даром. Многие с
состраданием смотрели на эту бледную, изнуренную болезнью девушку с большими
синими глазами, похожую скорее на тень, чем на человека, со слезами
умоляющую о милосердии. Не люди издевались над ней, а жизнь и ее условия.
Что было делать в американском водовороте, в этом гигантском "бизнесе"
полевому цветку из Липинец? Как жить? Гигантская колесница неизбежно должна
была раздавить это хрупкое существо, как всякий воз давит попавшиеся ему на
дороге полевые цветы...
Исхудалой, дрожащей от слабости рукой она дернула звонок. На
Вотер-стрит в Нью-Йорке Марыся пришла за помощью к старому господину,
уроженцу Познани.
Дверь отпер какой-то незнакомый человек.
- Мистер Златопольский дома?
- Кто это такой?
- Это уже старый господин, - ответила Марыся и показала карточку.
- Умер.
- Умер? А сын его? Вильям?
- Уехал.
- А дочь, Дженни?
- Тоже уехала.
Дверь закрылась. Девушка села на порог, утирая слезы. Вот она снова
очутилась в Нью-Йорке, одна, без помощи, без крова над головой, без денег.
Что же ей делать? Остаться в Нью-Йорке? Ни за что! Она пойдет в порт, в
немецкие доки, и умолит капитана какого-нибудь парохода взять ее с собой, а
если он сжалится и пустит ее, она, хоть нищенствуя, пешком пройдет всю
Германию и вернется в родные Липинцы. Там ее Ясько. Кроме него, теперь у нее
уже никого нет на свете. Если он не примет ее, если позабыл, если оттолкнет,
все же она хоть умрет близ него.
Марыся вошла в порт и на коленях стала молить немецких капитанов... Они
бы, пожалуй, ее взяли: ее бы только подкормить немножко, будет красивая
девушка. Они бы с удовольствием, но что делать? Не полагается по закону...
да, наконец, соблазн и дурной пример матросам... Пусть уж лучше она оставит
их в покое.
Ночевать Марыся ходила на ту же платформу, где ночевала с отцом в ту
памятную ночь, когда он хотел ее утопить. Питалась тем, что выбрасывала на
берег вода, как питались они с отцом в Нью-Йорке. К счастью, хоть было
лето... тепло...
Каждый день, чуть брезжил рассвет, она ходила в немецкие доки и каждый
день тщетно умоляла взять ее на пароход. Она выказывала чисто крестьянское
упорство. Однако силы уже покидали ее. Девушка чувствовала, что если не
уедет сейчас, то скоро умрет, как умерли все, с кем связала ее судьба.
Однажды утром она с трудом притащилась в порт, с мыслью, что это,
вероятно, в последний раз, так как завтра у нее уже не хватит сил. Марыся
решила не просить, а незаметно пробраться на первый попавшийся пароход,
отправляющийся в Европу, и спрятаться где-нибудь в трюме. Когда пароход
выйдет в море и ее найдут, то ведь не бросят же ее в воду, а если и бросят,
так что же? Не все ли равно, как умирать, раз надо умирать.
К несчастью, у сходней, ведущих на пароход, зорко следили за входящими,
и при первой же попытке сторож ее прогнал.
Марыся молча отошла в сторону и села на сваю у воды, чувствуя, что у
нее как будто начинается жар.
Она стала что-то бормотать про себя и улыбаться...
- Я теперь помещица, Ясько, а все равно я осталась тебе верна. Ты что
же, не узнаешь меня?
Бедняжка помешалась. С той поры она ежедневно приходила в порт
поджидать своего Яська. Люди привыкли к ней и иногда подавали милостыню. Она
смиренно благодарила и улыбалась, как дитя. Так продолжалось месяца два. Но
вот однажды она не пришла в порт, и с того дня ее больше не видели. Только
на следующий день в полицейской газете сообщалось, что в порту, около самой
воды, найдено тело девушки, фамилия и происхождение которой неизвестны.

1879

Генрик Сенкевич
Из дневника познанского учителя

---

Книга: Г.Сенкевич. Повести и рассказы
Перевод с польского под ред. В.Ратнер
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1957
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 2 декабря 2001

---

Огонь лампы, хотя он был убавлен, все же будил меня. И не раз в два или
в три часа ночи я видел Михася за работой. Его маленькая, хрупкая фигурка в
одном белье склонялась над книжкой, и в ночной тишине сонный, усталый голос
механически повторял греческие и латинские спряжения с той монотонностью, с
какой в костеле повторяют слова молитв. Когда я приказывал ему ложиться,
мальчик отвечал: "Я еще не все выучил, пан Вавжинкевич". Между тем заданные
уроки я готовил с ним вместе с четырех до восьми и с девяти до двенадцати -
и никогда не ложился спать, не убедившись, что он все знает. Но "всего"
задавали слишком много. Кончая последний урок, мальчик забывал первый, а
спряжения - греческие, латинские и немецкие, - смешиваясь с названиями
различных уездов, вносили в его бедную голову такую путаницу, что он не мог
уснуть. Тогда он вставал с постели, зажигал лампу и снова садился за стол.
Когда я бранил его, он плакал и выпрашивал у меня разрешение еще немного
позаниматься. Со временем я так привык к его ночным бдениям, свету лампы и
бормотанию повторяемых спряжений, что без них уже сам не мог уснуть.
Вероятно, не следовало позволять ребенку переутомляться, но что же было
делать? Должен же он был ежедневно хоть как-нибудь выучить уроки, иначе его
бы исключили из школы, а одному богу известно, какой бы это был удар для
пани Марии. После смерти мужа она осталась с двумя сиротами и все надежды
возлагала на Михася. Положение было безвыходное. Мальчик должен был хорошо
учиться, в то же время я видел, что чрезмерное умственное напряжение
подрывает его здоровье и угрожает жизни. Нужно было хотя бы укреплять его
физически, заставлять заниматься гимнастикой, много ходить или ездить
верхом, но на это не хватало времени. Ребенок столько работал, каждый день
ему приходилось столько учить наизусть, столько писать, что я с чистой
совестью говорю: не хватало времени. Латынь, греческий и... немецкий
отнимали не одну минуту, необходимую мальчику для здоровья, веселья и жизни;
по утрам, укладывая ему книжки в ранец, я видел, как его худенькие плечики
сгибались под тяжестью этих византийских томов, и сердце у меня сжималось от
боли. Несколько раз я просил быть снисходительнее к нему и не требовать так
много, но немцы-учителя отвечали, что я балую и порчу ребенка, что Михась,
очевидно, недостаточно занимается, что у него польский акцент и что он
плачет по малейшему поводу. У меня больная грудь, я одинок и раздражителен,
и потому эти упреки отравили мне тоже не одну минуту. Я-то лучше их знал,
достаточно ли занимается Михась. У него были средние способности, но он
проявлял столько упорства и, при всей своей хрупкости, обладал такой силой
характера, какой мне никогда не случалось встречать в других детях. Бедный
Михась был слепо и страстно привязан к матери, к тому же ему внушили, что
мать его очень больна и несчастна и что, если он будет плохо учиться, это ее
убьет. Мальчик дрожал при одной мысли об этом и целыми ночами просиживал над
книгой, лишь бы не огорчить мать. Он рыдал, получив дурную отметку, но никто
не догадывался, отчего он плачет, какую страшную ответственность чувствует
ребенок в такие минуты. Эх! Да какое кому дело было до этого, У него был
польский акцент - и баста! Я его не баловал, не портил, но понимал его лучше
других и если не бранил его за неудачи, а старался утешить, - это уж никого
не касалось. Сам я в жизни немало поработал, испытал и голод и нужду,
счастливым никогда не был и не буду, - и пусть все летит к черту! Я уже и
зубов не стискиваю, когда думаю об этом. Я не верю, что стоит жить, и, может
быть, именно поэтому искренне сочувствую каждому несчастью.
Но я в возрасте Михася по крайней мере был весел и здоров, вволю гонял
голубей по улицам или играл в бабки у ратуши. Меня не мучил кашель; когда
меня пороли, я плакал, пока били, а вообще был свободен, как птица, и ни о
чем не заботился. Михась же был лишен даже этого. С годами и он оказался бы
между молотом и наковальней, и в жизни только и было бы у него радости, что
хоть мальчиком он посмеялся от души, нашалился да на свежем воздухе побегал
на солнышке. Но здесь такого сочетания работы с детским весельем я не видел.
Напротив, ребенок уходил в школу и возвращался хмурый, усталый, сгорбившись
под тяжестью книг, с морщинками в уголках глаз, как будто постоянно подавляя
рыдания... Поэтому я ему сочувствовал и старался его поддержать.
Я сам учитель, хотя и частный, и не знаю, как бы я жил на свете, если б
утратил веру в науку и в ту пользу, которую она приносит. Но я думаю, что
наука не должна быть трагедией для детей, что латынь не может заменить им
воздух и здоровье и что правильное или неправильное произношение не должно
решать судьбы маленьких людей.

Думаю также, что педагог лучше выполнит свою задачу, когда ребенок
будет чувствовать его мягко ведущую руку, а не ногу, которая давит ему
грудь, попирая все, что его научили любить и уважать дома... Такой уж я
мракобес, и, наверное, никогда не изменю своих взглядов, потому что все
больше в них утверждаюсь, когда вспоминаю своего Михася, которого так
искренно любил. Шесть лет я был его учителем - сперва гувернером, потом,
когда он поступил во второй класс, репетитором, так что у меня было время
привязаться к нему. Наконец, зачем мне скрывать от себя: он был мне дорог
потому, что был сыном женщины, которая для меня дороже всего на свете...
Она никогда об этом не знала и никогда не узнает. Я всегда помню, что я
всего лишь какой-то пан Вавжинкевич, домашний учитель, да еще и больной
человек, между тем как она происходит из богатого шляхетского рода, она
дама, на которую я просто не смею поднять глаза. Но одинокое сердце,
истерзанное жизнью, должно в конце концов за что-нибудь уцепиться, как
цепляется раковина, выброшенная волной, - так мое сердце прильнуло к ней.
Что я могу поделать? Да и что она от этого теряет? Я не прошу у нее больше
света, чем у солнца, которое весной согревает мою больную грудь! Шесть лет я
жил в ее доме, был подле нее, когда умер ее муж, видел ее несчастной,
одинокой, но всегда ласковой, как ангел, любящей детей, почти святой в своем
вдовстве, и... этим неизбежно должно было кончиться. Но это уже скорее не
моя любовь, а мой культ.
Михась был очень похож на мать. Часто, когда он поднимал на меня глаза,
мне казалось, что я смотрю на нее. Те же тонкие черты, тот же лоб,
затененный пышными волосами, то же мягкое очертание бровей и особенно голос
- почти такой же нежный, как у нее. В характере матери и сына тоже было
много общего, это выражалось в некоторой склонности к возвышенным чувствам и
взглядам. Они оба принадлежали к той породе нервных, впечатлительных людей,
благородных и любящих, которые способны на любые жертвы, но в столкновении с
действительной жизнью редко находят свое счастье, давая больше, чем получают
взамен. Эта порода теперь исчезает, и, мне кажется, какой-нибудь современный
реалист мог бы сказать, что эти люди заранее обречены на гибель потому, что
являются на свет с врожденным пороком сердца, - они слишком много любят.
Родители Михася прежде были очень богаты, но они "слишком много
любили..." Бури развеяли богатство, а то, что осталось, не было, разумеется,
ни нищетой, ни даже бедностью; по сравнению с прошлым они жили очень
скромно. Михась был последний в роду: поэтому пани Мария любила его не
только как сына, но и как свои последние надежды на будущее. К несчастью,
она, подобно большинству матерей, была ослеплена любовью к своему мальчику и
находила у него необыкновенные способности. Михась действительно не был
тупицей, но принадлежал к типу детей со средними способностями, которые
обычно раскрываются гораздо позже, вместе с укреплением здоровья и
физическим развитием. В других условиях он мог бы окончить школу и
университет и стать полезным работником на любом поприще. Но в обстановке,
утвердившейся в немецкой школе, это исключалось. К тому же он знал, какого
высокого мнения мать о его способностях, и лишь мучился, напрасно надрывая
свои силы.
Я много видел на своем веку и решил ничему не удивляться, но,
признаться, с трудом поверил, что такое сочетание, как выдержка, сила
характера и упорный труд, может причинять лишь зло ребенку. В этом было
что-то ненормальное, и если бы словами можно было воздать за горечь и
скорбь, я, право, сказал бы вместе с Гамлетом: "Есть многое на свете, что и
не снилось нашим мудрецам..."
С Михасем я занимался так, как будто от отметок, которые он получал,
зависела моя будущность. И у меня и у моего милого мальчика была одна цель -
не огорчать пани Марию, показать хороший табель, вызвать на ее устах
счастливую улыбку.
Если ему удавалось получить хорошую отметку, он приходил из класса
сияющий и счастливый. В таких случаях мальчик, казалось, вдруг вырастал и
выпрямлялся; его обычно грустные глаза весело, по-детски смеялись и горели,
как два уголька. Он на ходу сбрасывал со своих узеньких плеч ранец, набитый
книжками, и, подмигивая мне, говорил еще в дверях:
- Ну, пан Вавжинкевич, мама будет довольна! Я получил сегодня по
географии... угадайте сколько?
Я делал вид, что не могу отгадать, тогда он бросался мне на шею и с
гордостью говорил как будто на ухо, но очень громко:
- Пятерку! На самом деле пятерку!
То были счастливые минуты для нас обоих. В такие дни по вечерам Михась
мечтал, стараясь представить, что будет, если по всем предметам он получит
отличные отметки, и болтал то со мной, то сам с собой.

- На рождество мы поедем в Залесин: будет снег - как всегда зимой, так
что поедем на санях... Приедем мы ночью, но мама будет меня ждать, обнимет
меня, расцелует, потом спросит про отметки... Я нарочно притворюсь грустным,
мама начнет читать и вдруг: по закону божьему - отлично, по-немецкому -
отлично, по-латыни - отлично... одни отлично. О пан Вавжинкевич!
И у бедного мальчика слезы навертывались на глаза, а я не только не
останавливал его, но и сам следовал за ним измученным воображением и уже
видел дом в Залесине, его торжественный покой, и это высшее благородное
существо, которое было там хозяйкой, и счастье, какое ей доставит приезд
мальчика с отличными отметками.
Пользуясь такими минутами, я читал Михасю нравоучения, объясняя, как
маме важно, чтобы он учился и в то же время был здоров и что поэтому он не
должен плакать, когда я его заставляю гулять или спать столько, сколько это
необходимо, и не должен настаивать на ночных занятиях. Растроганный мальчик
обнимал меня и повторял:
- Хорошо, хорошо, мой золотой, просто ужас, как я буду здоров и вырасту
такой большой, что ни мама, ни маленькая Леля меня не узнают.
Часто получал я письма от пани Марии с просьбой следить за здоровьем
ребенка, но каждый день с отчаянием убеждался, что примирить в данном случае
учение со здоровьем невозможно. Если бы предметы, которые преподавали
Михасю, были слишком трудны, я нашел бы выход, переведя его из второго
класса в первый, но он прекрасно понимал эти дисциплины при всей их
бессодержательности. Следовательно, дело было не в учении, а во времени,
которое оно отнимало, и в этом злосчастном немецком языке, которым мальчик
владел недостаточно свободно. Тут я уже не в силах был помочь и только
надеялся, что на праздниках отдых восстановит пошатнувшееся здоровье
ребенка, подорванное чрезмерным трудом.
Если бы Михась был не такой впечатлительный, я бы не так беспокоился за
него, но каждую неудачу он переживал куда острее, чем успех. Радостные
минуты "пятерок", к несчастью, были очень редки.
Я привык читать по его лицу, и стоило мальчику только войти, я с
первого взгляда знал, что ему не повезло.
- Получил плохую отметку? - спрашивал я.
- Да!
- Не знал урока?
Иногда он отвечал: "Не знал". Чаще однако: "Знал, но не сумел
ответить".
Маленький Овицкий, первый ученик во втором классе, которого я нарочно
стал приводить к нам, чтобы Михась с ним вместе готовил уроки, сказал, что
Михась потому получает плохие отметки, что не умеет бойко отвечать.
По мере того как ребенок все больше утомлялся умственно и физически,
такие неудачи повторялись все чаще. Когда он, наплакавшись вволю, тихо
садился заниматься и с удвоенной энергией принимался за уроки, я замечал в
его кажущемся спокойствии какую-то безнадежность и в то же время
лихорадочную поспешность. Иногда он забивался в угол, молча хватаясь за
голову обеими руками: экзальтированному мальчику представлялось, что он роет
могилу любимой матери; это был заколдованный круг, из которого он не находил
выхода. Его ночные занятия становились все чаще. Боясь, что я заставлю его
лечь, он, чтоб не разбудить меня, тихонько вставал впотьмах, уносил лампу в
переднюю, там ее зажигал и садился за работу. Таким образом он провел
несколько ночей в нетопленном помещении, пока я этого не обнаружил. Мне не
оставалось ничего иного, как встать самому, позвать его в комнату и еще раз
повторить с ним все уроки. Только это могло его убедить, что он все знает и
напрасно подвергает себя риску заболеть. В конце концов он уже сам не
понимал, что знает и чего не знает. Мальчик терял силы, худел, желтел и
становился все мрачнее. Но иногда случалось нечто, убеждавшее меня в том,
что не только работа исчерпывала его силы. Как-то, когда я рассказывал ему
историю, которую "Дядя поведал своим племянникам"*, что я делал ежедневно по
настоянию пани Марии, Михась вдруг вскочил с загоревшимися глазами. Я почти
испугался, увидев испытующее и суровое выражение лица, с каким он
воскликнул:
______________
* Имеются в виду рассказы о германизации поляков в Познани.
- Скажите! Так это в самом деле не сказка? Потому что...
- Что, Михась? - спросил я с удивлением.
Вместо ответа он стиснул зубы и, наконец, разрыдался так, что я долго
не мог его успокоить.
Я расспрашивал Овицкого, чем могла быть вызвана эта вспышка, но он не
сумел или не хотел ответить; однако я сам догадался. Не было никакого
сомнения, что польскому ребенку приходилось слышать в немецкой школе много
таких суждений, которые болезненно ранили его. Он чувствовал презрение,
глумление над его страной, языком, традициями - словом, над всем тем, что
дома его учили чтить и любить. Эти суждения не задевали других мальчиков и
не вызывали в них ничего, кроме глубокой ненависти к учителям и всему
школьному начальству. Но такой прямодушный мальчик, как Михась, воспринимал
это все крайне болезненно. Он не смел прекословить, хоть подчас ему хотелось
кричать от боли. Но он стискивал зубы и страдал. И к огорчениям, которые
причиняли ему плохие отметки, присоединялась еще горечь морального
угнетения, в котором он постоянно находился. Две силы, два голоса, которые
обязан был слушать ребенок и которые не должны были противоречить друг
другу, властно толкали его в противоположные стороны. То, что один авторитет
признавал достойным и любимым, другой клеймил как что-то смехотворное и
отжившее, что один называл добродетелью, другой считал проступком. В этом
раздвоении мальчик шел за той силой, к которой влекло его сердце, но ему
приходилось притворяться с утра до вечера и жить в этом мучительном
притворстве дни, недели, месяцы... Какое ужасное положение для ребенка!

Странная судьба была у Михася. Обычно жизненные драмы начинаются позже,
когда первые листья опадают с дерева юности, - у него же все то, что создает
несчастье человека: моральное угнетение, затаенная печаль, душевная тревога,
напрасные усилия, внутренняя борьба, постепенно нарастающая безнадежность -
все это началось на одиннадцатом году жизни. Ни его хрупкая фигурка, ни
хрупкие силы не могли противостоять этой тяжести. Проходили дни и недели,
бедняжка удваивал усилия, а результаты становились все хуже, все плачевней.
Письма пани Марии были по-прежнему нежны, но этим лишь увеличивали бремя,
под которым изнемогал ребенок.
"Бог одарил тебя, Михась, необыкновенными способностями, - писала она,
- поэтому я возлагаю на тебя такие надежды и верю, что они меня не обманут и
ты станешь достойным человеком на радость мне и на пользу родине".
Когда мальчик получил впервые такое письмо, он судорожно схватил меня
за руки и разрыдался.
- Что же мне делать, пан Вавжинкевич? - повторял он. - Что же мне
делать?
Действительно, как он мог выйти из этого положения? И что же было
делать, если он явился на свет без врожденных способностей к языкам и не
умел бойко говорить по-немецки?
В день "всех святых" начались каникулы. Четверть была неважная: по трем
основным предметам отметки были посредственные. Уступая его горячим мольбам,
я не послал табеля пани Марии.
- Ну, дорогой пан Вавжинкевич, - просил он, сложив ладони, как для
молитвы, - мама не знает, что на "всех святых" выдают отметки, а на
рождество, может быть, бог сжалится надо мной.
Бедный ребенок обманывал себя надеждой, что еще исправит плохие
отметки; по правде сказать, надеялся и я. Мне все казалось, что он еще
войдет в колею школьной жизни, привыкнет, овладеет языком и усвоит
правильное произношение, а главное - что со временем будет быстрее готовить
уроки. Если бы не это, я давно бы написал пани Марии и раскрыл бы ей
истинное положение. Между тем надежды наши как будто стали оправдываться.
Сразу же после каникул Михась получил три отличных отметки, в том числе
по-латыни. Из всего класса он один знал прошедшее время латинского глагола
"радоваться". Знал он это потому, что, получив перед тем два "отлично",
спросил меня, как по-латыни: "Я радуюсь". Я думал, что мальчик сойдет с ума
от счастья. Он написал матери письмо, которое начиналось следующими словами:
"Дорогая мамочка! Знаешь ли ты, моя любимая, как прошедшее время от
латинского глагола "радоваться"? Наверно, не знаешь ни ты, ни маленькая
Леля, потому что из всего класса знал только я один".
Михась просто боготворил мать. С этого времени он поминутно
расспрашивал у меня о всевозможных формах латинских глаголов.
Удержать полученные отметки стало задачей его жизни. Но проблеск
счастья был недолог. Вскоре злополучный польский акцент разрушил все, что
успело создать прилежание, а количество предметов было так велико, что не
позволяло ребенку уделять каждому из них столько времени, сколько требовал
переутомленный мозг. Случай был причиной еще больших неудач. Михась и
Овицкий забыли мне сказать об одной заданной им письменной работе и не
приготовили ее. У Овицкого все сошло благополучно, он был первый ученик, и у
него даже не спросили работу, но Михась получил публичный выговор с
предупреждением об исключении.
Очевидно, в школе предполагали, что он умышленно утаил от меня этот
урок, чтоб его не готовить, а мальчик, не способный на малейшую ложь, не мог
доказать свою невиновность. Он, правда, мог сказать в свою защиту, что
Овицкий забыл так же, как и он, но это противоречило школьной этике. В ответ
на мое заступничество немцы заявили, что я поощряю в ребенке лень. Все это
причинило мне немало горя, но еще больше тревожил меня вид Михася. В тот
вечер я видел, как он, сжимая голову обеими руками и думая, что я ею не
слышу, шептал: "Больно! Больно! Больно!"
На другое утро пришло письмо от матери. Нежные слова, которыми пани
Мария осыпала Михася за те "отлично", были для него новым ударом.
- О, хорошо же я утешу маму! - рыдал он, закрыв лицо руками.
На следующий день, когда я надевал ему ранец с книжками, он покачнулся
и чуть не упал. Я не хотел пускать его в школу, но он сказал, что у него
ничего не болит. Он только просил его проводить, потому что боялся
головокружения. В полдень он вернулся опять с посредственной отметкой.
Получил он ее за урок, который отлично знал, но, судя по тому, что говорил
Овицкий, испугался и не мог вымолвить ни слова. В школе о нем установилось
определенное мнение: это мальчик, насквозь проникнутый "реакционными
убеждениями и инстинктами", тупой и ленивый.
О двух последних обвинениях Михась знал и боролся с ними, как утопающий
с волнами: отчаянно, но тщетно.

В конце концов мальчик совсем потерял веру в себя и в свои силы; он
пришел к убеждению, что все его усилия и его работа бесполезны, что он
никогда не исправит произношения, что все равно он будет учиться плохо. В то
же время он представлял себе, что скажет мать, каким это будет для нее
горем, как подорвет ее хрупкое здоровье.
Ксендз из Залесина, который иногда ему писал, человек доброжелательный,
но не чуткий, каждое письмо заканчивал словами:
"Ты должен всегда помнить, что не только радость, но и здоровье Матери
зависят от твоих успехов в занятиях и твоего поведения". Он помнил, слишком
хорошо помнил и даже во сне жалобно повторял: "Мама, мама!" - как будто
просил прощение.
А наяву он получал все худшие отметки. Между тем рождество быстро
приближалось и по поводу четверти уже нельзя было обольщаться. Я написал
пани Марии, чтобы ее об этом предупредить. Написал открыто и решительно, что
ребенок болен и перегружен уроками, что, несмотря на все свои усилия, он не
может справиться с занятиями и что, вероятно, после праздников придется
взять его из школы, оставить в деревне и прежде всего укрепить его здоровье.
Из ответа я почувствовал, что ее материнское самолюбие было задето, однако
она написала мне как рассудительная женщина и любящая мать. Я не сказал
Михасю ни об этом письме, ни о намерении взять его из школы, боясь
взволновать его. Намекнул только, что мать знает, как он усердно работает,
и, что бы ни случилось, сумеет понять его неудачи. Это заметно облегчило его
душу, и он долго и горько плакал, что в последнее время с ним редко
случалось. Рыдая, он повторял: "Сколько я маме причиняю горя!" Однако при
мысли о том, что скоро он поедет в деревню, увидит мать, и маленькую Лелю, и
Залесин, и ксендза Машинского, он улыбнулся сквозь слезы. Я тоже с
нетерпением ждал отъезда в Залесин, потому что не мог больше видеть ребенка
в таком состоянии. Там его ждали материнская ласка и человеческое
сочувствие, там было тихо и спокойно. Там даже занятия становились родными и
близкими, а не чужими и отталкивающими, как здесь, там вся атмосфера была
родная и чистая, там легко дышалось детской груди. Поэтому я ожидал этих
праздников как спасения и по пальцам считал минуты, которые нас отделяли от
них и которые приносили Михасю новые огорчения. Казалось, все было против
него. Для "большей" практики в языке детям было приказано говорить между
собой только по-немецки. Михась как-то забылся и получил снова - "за
деморализацию других" - публичный выговор. Произошло это уже перед самыми
праздниками и потому имело еще большее значение. Что испытал в эту минуту
самолюбивый и впечатлительный ребенок, я не берусь описывать. Какой хаос
должен был возникнуть в его голове! Его детское сердце разрывалось на части,
и вместо света перед глазами вставал непроницаемый мрак. Он сгибался, как
колос под напором ветра. Наконец, лицо этого одиннадцатилетнего ребенка
стало просто трагическим, у него был такой вид, будто все время его душили
слезы и он с трудом сдерживал рыдания; минутами глаза его напоминали глаза
раненой птицы, потом его охватила странная задумчивость и сонливость;
движения его казались безотчетными, и странно медлительной стала речь. Он
притих, стал спокоен и механически послушен. Когда я говорил ему, что пора
гулять, он не спорил, как бывало раньше, а брал шапку и молча шёл за мной. Я
был бы даже рад, если бы это было равнодушие, но видел, что под ним
скрывалась болезненная покорность судьбе. Он садился за книги и готовил
уроки, как всегда, но скорее по привычке. Чувствовалось, что, механически
повторяя спряжения, он думал о другом, а вернее - ни о чем. Однажды, когда я
спросил, приготовлены ли уроки, он ответил мне, медленно растягивая слова,
точно сквозь сон: "Я думаю, пан Вавжинкевич, что это все равно не поможет".
При нем я боялся даже упоминать о матери, чтобы не переполнить чашу горечи,
из которой пили его детские уста.
Меня все больше беспокоило его здоровье, - он продолжал худеть и стал
уже почти прозрачным. Сеть тонких жилок, которая раньше выступала у него на
висках только в минуту возбуждения, теперь была видна постоянно. Его лицо
светилось какой-то внутренней духовной красотой. Грустно было смотреть на
эту почти ангельскую головку, которая производила впечатление увядающего
цветка. Вел он себя так, как будто с ним ничего не произошло, но таял и
слабел день ото дня. Он уже был не в силах носить ранец со всеми книгами, и
я ему клал две или три, а остальные нес сам, потому что теперь ежедневно
отводил его и приводил из школы.
Наконец, наступили праздники. Лошади из Залесина уже два дня как
приехали за нами, а в письме пани Мария писала, что нас ждут с нетерпением.

"Я слышала, Михась, что тебе трудно дается учение, - заканчивала письмо пани
Мария, - и уже не рассчитываю на отличные отметки, но хотела бы, чтобы твои
учителя думали так же, как и я, что ты трудился не жалея сил и старался
хорошим поведением возместить недостаточные успехи".
Однако учителя во всех случаях думали иначе, так что четверть обманула
и эти надежды. Последний публичный выговор касался именно поведения
мальчика, о котором у пани Марии было совсем иное представление. По мнению
немецких педагогов, хорошо себя вел лишь тот ребенок, который улыбкой
отвечал на их насмешки над "польской отсталостью", над языком и традициями.
Следствием этих этических понятий явилось то, что Михась, как не подающий
виды на будущее и не способный с пользой усваивать преподаваемые предметы, а
тем самым напрасно занимающий место в школе, был исключен. Решение это он
принес вечером. На улице шел густой снег, и в доме было почти темно, так что
я не мог разглядеть его лицо. Я видел только, как он прошел по комнате и,
молча встав у окна, тупо уставился на снежинки, кружившиеся в воздухе.
Больно было глядеть на бедняжку, у которого мысли, должно быть, кружились в
голове, как эти снежинки, но я предпочел не говорить с ним ни о четверти, ни
об его исключении. В тягостном молчании прошло около получаса, а тем
временем уже совсем стемнело. Я принялся укладывать вещи в баул, но, видя,
что Михась все еще стоит у окна, наконец, спросил:
- Что ты там делаешь, Михась?
- А правда, - заговорил он дрожащим голосом, запинаясь на каждом слове,
- правда, что мама сидит теперь с Лелей в зеленой гостиной у огня и думает
обо мне?
- Возможно. Почему у тебя так дрожит голос? Ты не болен?
- Нет, у меня ничего не болит, но мне очень холодно.
Я немедленно приготовил ему постель и стал раздевать его, с жалостью
глядя на его худенькие коленки и руки, тонкие, как тростинки. Потом заставил
его выпить чаю и укрыл чем только мог.
- Теплее тебе теперь?
- О да! Только голова немножко болит.
Бедная голова, ей было от чего болеть. От усталости он скоро уснул,
тяжело дыша во сне своей узкой грудью. Мне тоже нездоровилось, и, уложив,
наконец, его и свои вещи, я тотчас же лет. Задул свечу и уснул в ту же
минуту.
Около трех часов ночи меня разбудил свет и монотонное, так хорошо мне
знакомое бормотание. Я открыл глаза, и сердце у меня беспокойно забилось. На
столе горела лампа, перед ней в одной рубашке сидел над книгой Михась; щеки
у него пылали, глаза были полузакрыты, как будто он напряженно силился
что-то запомнить, голова откинулась, а сонный голос упорно повторял:
- Coniunctivus: Amem, ames, amet, amemus, ametis...
- Михась!
- Coniuctivus: Amem, ames...
Я схватил его за плечо:
- Михась!
Он проснулся и удивленно заморгал глазами, как будто не узнавая меня.
- Что ты делаешь? Что с тобой, дитя -мое?
- Повторяю все сначала, - ответил он улыбаясь, - мне нужно завтра
получить "отлично"...
Я схватил его на руки и отнес в постель. Тело его обожгло меня, точно
огнем. К счастью, доктор жил в этом же доме, и я немедленно его вызвал. Ему
не пришлось долго размышлять, с минуту он послушал пульс ребенка, потом
положил ему руку на лоб: у Михася было воспаление мозга.
Ах! Многое, видно, не могло вместиться в его голове.
Болезнь развивалась с угрожающей быстротой... Я послал депешу пани
Марии, и на другой же день резкий звонок в передней известил о ее приезде.
Едва отперев дверь, я увидел под черной вуалью ее белое как полотно лицо;
пальцы ее с необычайной силой впились мне в плечо, а вся ее душа, казалось,
устремилась в глаза, когда она коротко спросила:
- Жив?
- Да. Доктор говорит, что ему лучше.
Откинув вуаль, покрытую инеем, она вбежала в его комнату. Я лгал:
Михась был жив, но ему не стало лучше. Он не узнал даже мать, когда она села
подле него и взяла его руки. Только после того, как я положил ему на голову
свежий лед, Михась прищурил глаза, с усилием вглядываясь в склонившееся над
ним лицо.
Он, видимо, напрягал сознание, борясь с жаром и бредом, потом губы его
дрогнули в улыбке раз и другой и, наконец, прошептали:
- Мама!
Она схватила его руки и так просидела несколько часов, даже не
раздевшись с дороги. И, лишь когда я за" метил это, она сказала:
- Ах, верно. Я забыла снять шляпу.
Когда она ее сняла, странное чувство сдавило мне сердце: в ее русых
волосах, так красивших ее молодое, прекрасное лицо, блестели серебряные
нити. Дня три тому назад их, вероятно, еще не было.

Теперь она сама меняла компрессы мальчику и подавала ему лекарство.
Михась не сводил с нее глаз, следя за каждым ее движением, но опять ее не
узнавал. К вечеру жар усилился. В бреду он читал "Думу о Жулкевском" из
песен Немцевича, то вдруг начинал отвечать урок, то склонял разные латинские
слова. Я поминутно выходил из комнаты, чтобы этого не слышать. Еще до
болезни он задумал сделать матери сюрприз: тайком учился прислуживать во
время мессы; и теперь дрожь пронизывала меня насквозь, когда в вечерней
тишине я слышал угасающий голос этого одиннадцатилетнего мальчика, который
повторял перед смертью: Deus metis, Deus meus, quare me repulisti et quare
tristis incedo, dum affligit me inimicus!*
______________
* Боже мой, боже мой, за что отвратил ты лицо свое от меня и вверг меня
в печаль, в то время как враг мой преследует меня! (лат.).
Я не в состоянии передать, какое трагическое впечатление производили
эти слова. Был канун рождества, сочельник. С улицы доносились оживленные
голоса, звенели бубенчики. Город принимал радостный, праздничный вид. Когда
совсем стемнело, в окне по другую сторону улицы зажгли елку, увешанную
золотыми и серебряными орехами, а вокруг нее прыгали, как на пружинке,
светлые и темные детские головки с развевающимися локонами. Окна ярко сияли
в темноте, а за ними в комнате раздавались громкие восторженные возгласы.
Весело звучали голоса, доносившиеся с улицы, радость становилась общей. Один
только наш Михась повторял с великой скорбью: "Dues meus, Deus meus, quare
me repulisti?" К воротам подошли мальчики, и вскоре мы услышали их пение: "В
яслях лежит, кто ж побежит..." Приближалась ночь рождества, а мы трепетали
от страха при мысли, что она может стать ночью смерти.
На мгновение нам показалось, что мальчик пришел в себя: он стал звать
Лелю и мать, но это недолго продолжалось. Его учащенное дыхание минутами
прекращалось. Обольщаться надеждой уже было невозможно. Эта маленькая душа
только наполовину оставалась с нами. Дух его уже улетел, а теперь он сам
уходил в некую темную беспредельную даль и бесконечность. Он уже никого не
видел, ничего не слышал и не почувствовал даже, когда мать упала как мертвая
к его ногам. Он стал равнодушен ко всему и уже не глядел на нас. С каждым
вздохом он уходил все дальше, погружаясь во мрак. Болезнь постепенно, одну
за другой, гасила в нем искорки жизни, В руках ребенка, лежавших на одеяле,
уже видна была та тяжелая неподвижность, которая свойственна только
неодушевленным предметам; нос у него заострился, а в лице появилось
выражение какой-то холодной важности. Дыхание его все учащалось и под конец
стало похоже на тикание часов. Еще минута, еще вздох - и упадет последняя
песчинка в часах его жизни: наступит конец.
Около полуночи нам показалось, что началась агония: он стал хрипеть и
задыхаться, точно захлебываясь водой, а потом вдруг умолк. Но зеркало,
которое доктор приложил к его губам, еще затуманилось дыханием. Час спустя
жар внезапно спал. Мы уже думали, что он спасен. Даже доктор как будто стал
надеяться. Бедной пани Марии сделалось дурно.
В течение двух часов ему становилось все лучше. Под утро я вышел в
переднюю. Уже четвертую ночь я проводил без сна у постели ребенка, и кашель
душил меня все сильнее. Я бросился на тюфяк и сразу уснул. Разбудил меня
голос пани Марии. Мне показалось, что она зовет меня, но в ночной тишине
явственно раздавалось: "Михась! Михась!" У меня волосы встали дыбом, когда я
понял страшную интонацию, звучавшую в ее голосе. Не успел я вскочить, как
она сама выбежала в переднюю и, закрывая ладонью свечу, прошептала дрожащими
губами:
- Михась... умер!
Я бросился к постели ребенка. Да, это так... Положение головы на
подушке, открытый рот, глаза, неподвижно устремленные в одну точку, и
напряжение всех членов не оставляли никакого сомнения. Михась умер.
Я закрыл ему глаза и накинул на него одеяло, соскользнувшее с его
исхудалого тела, когда мать, вскочив с постели, побежала за мной. Потом
долго приводил в чувство пани Марию.
Первый день праздника прошел в приготовлениях к похоронам. Пани Мария
не хотела расставаться с телом умершего, и ей все время делалось дурно. Она
упала в обморок, когда пришли снимать мерку для гроба, потом, когда одевали
покойника, затем снова, когда устанавливали катафалк. Отчаяние ее поминутно
наталкивалось на равнодушие служащих похоронного бюро, привыкших к таким
сценам, и переходило чуть ли не в безумие. Она сама клала стружки в гроб,
под атласную подушечку, бормоча, как в бреду, что ребенку будет неудобно
лежать так низко.
А Михась между тем лежал на постели, уже одетый в новенький мундир и
белые перчатки, окоченевший, равнодушный и безмятежный. Наконец, тело
положили в гроб и перенесли на катафалк, а кругом в два ряда поставили
свечи. Комната, в которой бедный ребенок просклонял столько латинских слов и
решил столько задач, казалось, превратилась в часовню. Закрытые ставни не
пропускали дневного света, и желтые мерцающие огоньки свечей придавали ей
торжественность костела. Ни разу с того дня, когда Михась получил последнюю
отличную отметку, я не видел у него такого безмятежного лица. Его тонкий
профиль, обращенный к потолку, спокойно улыбался, как будто мальчику
полюбилась вечность смерти и он был счастлив. Мерцание свечей придавало его
лицу и усмешке видимость жизни; казалось, он улыбался во сне.

Постепенно стали сходиться мальчики, товарищи Михася, не уехавшие на
каникулы. Глаза их удивленно раскрылись при виде свечей, катафалка и гроба.
Может быть, эти маленькие "мундиры" удивляла серьезность их товарища и его
новая роль. Еще недавно он был среди них, гнулся, как и они, под тяжестью
ранца, набитого немецкими книгами, получал плохие отметки, выслушивал брань
и публичные выговоры, имел плохое произношение, каждый из них мог его
дернуть за волосы или за ухо, а теперь он был настолько выше их и лежал
такой торжественный, спокойный в окружении горящих свечей. Все приближались
к нему с уважением и некоторым трепетом, - даже Овицкий, первый ученик,
теперь не много значил по сравнению с ним. Мальчики, подталкивая друг друга,
тихонько шептались, что теперь он ни на кого не обращает внимания, что, если
бы пришел даже Herr Inspektor*, он бы не вскочил, не испугался, а улыбался
так же спокойно, - что он "там" может делать все, все, что захочет: шуметь,
как вздумается, и разговаривать даже по-польски с маленькими крылатыми
ангелочками.
______________
* Господин инспектор (нем.).
Перешептываясь, они приближались к свечам, стоявшим двумя рядами, и,
прочитав "вечный покой" Михасю, робко отходили.
На следующий день гроб закрыли крышкой, заколотили гвоздями и повезли
на кладбище. Скоро комки песка, смешанного со снегом, скрыли от меня
Михася... навсегда.
Сегодня, когда я пишу это, прошло уже около года с того дня. Но я помню
тебя и скорблю о тебе, мой маленький Михась, мой цветочек, так рано увядший.
У тебя было дурное произношение, но ты был прямодушен. Я не знаю, где ты и
слышишь ли ты меня, знаю только, что твой прежний учитель кашляет все
сильней, что ему все тяжелее, все более одиноко и что, может быть, скоро и
он уйдет, как ушел ты...

1879

Генрик Сенкевич
Комедия ошибок
Картинки американской жизни

---

Книга: Г.Сенкевич. Повести и рассказы
Перевод с польского М.Абкиной
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1957
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 2 декабря 2001

---

Случай, о котором я хочу рассказать, произошел, как говорят, на самом
деле в одном американском городке. На западе это было или на востоке, я так
и не узнал, - да в сущности это все равно. Возможно также, что какой-нибудь
американский или немецкий новеллист уже до меня использовал этот сюжет, но я
полагаю, что моим читателям это так же безразлично, как и вопрос, где именно
было дело.
Лет пять-шесть тому назад в округе Марипоза были открыты нефтяные
источники. Слухи об огромных барышах, которые приносят такие разработки в
Неваде и других штатах, побудили несколько предпринимателей сразу же
организовать товарищество для эксплуатации новооткрытых источников. Навезли
сюда всякие машины, насосы, краны, лестницы, бочки и бочонки, буры и чаны,
построили дома для рабочих, назвали этот участок "Страк-Ойл"*, и через
некоторое время в пустынной и безлюдной местности, где еще год назад
единственными обитателями были койоты, вырос поселок - несколько десятков
домиков, в которых жило несколько сот рабочих.
______________
* Нефтеразработки (англ.).
Прошло два года, поселок "Страк-Ойл" стал уже именоваться
"Страк-Ойл-Сити". И в самом деле, это был настоящий сити*, в полном смысле
слова. Примите во внимание, что к тому времени здесь имелись уже портной,
сапожник, столяр, кузнец, мясник и врач-француз - правда, у себя на родине
этот француз занимался ремеслом брадобрея, но как-никак был человек ученый и
притом безвредный, а для американского доктора это уже очень много.
______________
* Город (англ.).
Доктор, как это часто бывает в маленьких американских городках,
одновременно был аптекарем и почтарем и, таким образом, подвязался сразу на
трех поприщах. Аптекарь он был такой же безвредный, как врач, так как в его
аптеке можно было получить только два лекарства: сахарный сироп и леруа*.

Тихий и добродушный старичок говаривал своим пациентам:
______________
* Ликер.
- Вы можете принимать мои лекарства совершенно спокойно. У меня правило
- раньше, чем дать больному лекарство, я для проверки принимаю такую же
дозу. Сами понимаете, если оно не повредит мне, здоровому, так, значит, и
для больного оно неопасно. Верно?
- Верно, - соглашались успокоенные обыватели. Им почему-то не приходило
в голову, что врач обязан не только не вредить, но помогать больным.
Мистер Дасонвилль - так звали доктора - в особенности верил в
чудодейственные свойства леруа. Не раз он на собраниях, сняв шапку,
обращался к своим согражданам с такой речью:
- Леди и джентльмены, убедитесь своими глазами, как действует леруа!
Мне пошел восьмой десяток, я уже сорок лет ежедневно употребляю это средство
- и вот смотрите: у меня ни единого седого волоса на голове!
Леди и джентльмены могли бы, конечно, возразить, что у доктора не
только седых волос, но и вообще ни единого волоса на голове нет, ибо череп
его был гол, как колено. Но так как подобные замечания никак не послужили бы
к чести и славе Страк-Ойл-Сити, то их никто не делал.
А Страк-Ойл-Сити между тем все рос и рос. Еще через два года сюда
провели железнодорожную ветку. В городе уже были свои выборные должностные
лица. Всеми любимый доктор, как представитель интеллигенции, был избран
судьей, а сапожник, польский еврей, мистер Дэвис (бывший Давид), - шерифом,
то есть начальником полиции, которая состояла из него одного. Выстроили
школу, где начальствовала специально для этого выписанная учительница,
старая дева весьма древнего возраста и с вечным флюсом. И, наконец,
появилась первая гостиница под названием "Отель Соединенных Штатов".
Чрезвычайно оживилась в городе торговля, "бизнес". Нефть приносила
большие барыши. Мистер Дэвис поставил перед своей мастерской стеклянную
витрину вроде тех, какие украшают обувные магазины в Сан-Франциско. Это
всеми было отмечено, и на очередном собрании жители Страк-Ойл-Сити публично
выразили ему благодарность за "новое украшение города", на что мистер Дэвис
отвечал со скромностью великого гражданина: "Благодарю! Благодарю!"
Где есть судья и шериф, там неизбежны судебные процессы. А где тяжба,
там и бумагомарание, и следовательно, требуется бумага. Поэтому на углу
Первой улицы и улицы Койотов открылся писчебумажный магазин, где продавались
также газеты и политические карикатуры, изображавшие президента Гранта в
виде крестьянина, доящего корову (корова символизировала Соединенные Штаты).
Шериф не считал нужным запрещать продажу таких изображений, ибо это не
входило в обязанности полиции.
Культурный рост Страк-Ойл-Сити на этом не остановился. Американский
город не может существовать без прессы; и вот прошел еще год - и в
Страк-Ойл-Сити начала издаваться газета "Saturday Weekly Review", то есть
"Еженедельное субботнее обозрение", имевшая подписчиков ровно столько,
сколько в городе насчитывалось жителей. Редактор этого "Обозрения" был
одновременно его издателем и заведующим редакцией, сам его печатал и сам же
и разносил. Выполнять последнюю обязанность ему было нетрудно, потому что
он, кроме того, имел корову и каждое утро носил молоко по домам. Это,
однако, ничуть не мешало ему писать политические передовицы, начинавшиеся
примерно так:
"Если бы наш ничтожный президент послушался совета, который мы дали ему
в предыдущем номере..." - и так далее, и так далее.
Как видите, в благословенном Страк-Ойл-Сити было все, что городу
требуется. К тому же рабочие нефтепромыслов не такой грубый и необузданный
народ, как золотоискатели, так что в городе было спокойно. Никто ни с кем не
дрался, о линчеваниях и слуху не было, жизнь текла мирно, и один день был
как две капли воды похож на другой. По утрам каждый занимался своим делом,
вечерами обыватели жгли на улицах мусор и, если не было никаких собраний,
ложились спать в счастливой уверенности, что завтра так же будут вечером
сжигать мусор.
Единственной заботой и огорчением шерифа было то, что он никак не мог
отучить жителей Страк-Ойл-Сити от стрельбы из карабинов по диким гусям,
пролетавшим по вечерам над городом. Стрельба на городских улицах запрещена
законом. "В какой-нибудь паршивой захолустной дыре - это еще куда ни шло, -
говаривал шериф. - Но в таком большом городе, как наш, постоянные пиф-паф,
пиф-паф! - это же просто безобразие!"
Граждане слушали, кивали головами, поддакивали шерифу, но, когда к
вечеру на розовеющем небе появлялись белые и серые вереницы гусей, летевших
с гор к морю, все забывали о своих благих намерениях, хватали карабины и
опять начиналась стрельба вовсю.
Мистер Дэвис мог бы, разумеется, препровождать виновных к судье, а
судья - брать с них штраф. Но не следует забывать, что эти правонарушители,
когда заболевали, были пациентами доктора, а когда им нужно было починить
или сшить обувь, являлись заказчиками шерифа. И, поскольку рука руку моет,
рука руки не обидит.

Итак, Страк-Ойл-Сити наслаждался мирным благополучием. Но неожиданно
счастливым дням наступил конец.
Бакалейщик воспылал смертельной ненавистью к бакалейщице, а она к нему.
Тут, пожалуй, придется вам объяснить, что в Америке называется
бакалейной торговлей, или, по-ихнему, "гросери". Это - лавка, где продается
решительно все; здесь вы можете купить муку, рис, шляпу, сигары, метлу,
пуговицы, сардины, рубашку и брюки, сало, семена, ламповое стекло, топор,
сухари, тарелки, бумажные воротнички, вяленую рыбу - словом, все, что
требуется человеку. В Страк-Ойл-Сити сначала открылась только одна такая
лавка. Хозяин ее, Ганс Каске, был флегматичный немец из Пруссии, мужчина лет
тридцати пяти, лупоглазый, не тучный, но довольно-таки солидной комплекции.
Он всегда ходил без сюртука и не выпускал изо рта трубки. По-английски умел
говорить лишь то немногое, что ему нужно было для "бизнеса", а больше - ни в
зуб. Торговлю свою он, впрочем, вел умело, и через год в Страк-Ойл-Сити уже
поговаривали, что Ганс Каске "стоит" несколько тысяч долларов.
Но вдруг в городе появилась вторая "гросери".
И удивительное дело: хозяин первой был немец, и вторую открыла тоже
немка!
Кунегунда и Эдуард, Эдуард и Кунегунда!
Между ними сразу же вспыхнула война. Началась она с того, что мисс
Нейман (или, как она себя называла на американский лад, Ньюмен) в первое же
утро продала посетителям лепешки из муки, смешанной с содой и квасцами.
Наибольший вред это причинило бы ей самой, восстановив против нее
общественное мнение, если бы она не утверждала, ссылаясь на свидетелей, что
муку для лепешек купила у Ганса Каске, так как свою не успела еще
распаковать. Выходило, что Ганс Каске - завистник и негодяй, который хотел
сразу же осрамить и погубить конкурентку.
Правда, легко было предвидеть, что две "гросери" будут конкурировать
между собой, но никто не ожидал, что соперничество их хозяев перейдет в
страшную взаимную ненависть. Ненависть эта скоро дошла до того, что Ганс жег
мусор только тогда, когда ветер нес дым в лавку его конкурентки, а
конкурентка в глаза и за глаза называла его "этот дачмэн"*, что Ганс
рассматривал как величайшую обиду.
______________
* "Дачмэнами" в Америке называют и голландцев и немцев.
Вначале покупатели только подсмеивались над обоими, тем более что ни
Ганс, ни мисс Нейман не умели говорить по-английски.
Но, когда ежедневно покупаешь в одной лавке и общаешься с ее хозяином
или хозяйкой, трудно сохранить нейтралитет, - и постепенно в городе
образовались две партии: гансистов и нейманистов. Представители противных
партий уже начинали косо посматривать друг на друга, а это могло нарушить
мир и благополучие в республике Страк-Ойл-Сити и в будущем вызвать грозные
осложнения. Шериф, мистер Дэвис, как глубокомысленный и тонкий политик,
всегда считал нужным искоренять зло в самом зародыше и потому старался
помирить конкурентов. Не раз, остановившись среди улицы, он увещевал обоих
на их родном языке:
- Ну, зачем вам ссориться? Разве не у одного сапожника вы покупаете
башмаки? А у меня как раз сейчас есть такие, каких во всем Сан-Франциско не
найдете!
- Что толку выхваливать свою обувь перед тем, кто скоро будет ходить
босиком? - кисло возражала мисс Нейман.
Ганс отзывался флегматично, как всегда:
- Ко мне покупатели ходят не ради моих ног.
Надо вам сказать, что у мисс Нейман были очень красивые ножки, и колкие
намеки Ганса наполняли ее сердце яростным возмущением.
Обе враждующие партии и на городских собраниях начали поднимать вопрос
о Гансе и мисс Нейман. Но в Америке тот, кто вздумает воевать с женщиной,
никогда не может рассчитывать на защиту правосудия. Большинство граждан
перешло на сторону мисс Нейман, и Ганс скоро увидел, что его торговля едва
окупает расходы.
Впрочем, и у мисс Нейман дела шли не блестяще, так как все женщины
города были на стороне Ганса, с тех пор как они подметили, что их мужья
что-то уж слишком часто ходят за покупками к хорошенькой немке и подолгу
засиживаются у нее в лавке.
Когда в обеих лавках не было покупателей, Ганс и мисс Нейман стояли
друг против друга, обмениваясь злобными взглядами. Мисс Нейман напевала на
мотив немецкой песенки "Мой милый Августин":
- Дачмэн, дачмэн, да-ач-мэн!
А Ганс мерил ее взглядом с головы до ног с таким же выражением, с каким
рассматривал убитого месяц назад койота. Потом, разражаясь сатанинским
смехом, восклицал:
- О господи!
Ненависть этого флегматика дошла до того, что, если он утром, выходя на
порог, не видел мисс Нейман, он беспокойно топтался на месте, как человек,
которому чего-то недостает.

Между ними давно дошло бы до столкновений, если бы Ганс не был уверен,
что ни один представитель власти его не поддержит, тем более что мисс Нейман
нашла себе защитника в лице редактора "Субботнего обозрения". В этом Ганс
убедился, когда распустил слух, будто мисс Нейман носит фальшивый бюст.
Собственно, в этом не было ничего неправдоподобного - в Америке это принято.
Но в ближайшую субботу в "Обозрении" появилась громовая статья, в которой
редактор распространялся о клеветнических замашках некоторых "дачмэнов" и в
заключение, "как человек, хорошо осведомленный", торжественно заверял
читателей, что бюст у некой оклеветанной дамы не фальшивый, а настоящий.
С того дня мистер Ганс пил по утрам кофе без молока, потому что не
желал больше покупать молоко у редактора. Зато мисс Нейман стала брать
молоко в двойном количестве. Кроме того, она заказала портному платье такого
фасона, который помог ей окончательно убедить всех, что Ганс - недостойный
клеветник.
Теперь Ганс чувствовал себя беззащитным против женской хитрости. А
немка каждое утро, выходя на порог лавки, напевала все громче:
- Дачмэн, дачмэн, да-ачмэн!
"Чем бы таким ей насолить? - думал Ганс. - Есть у меня для крыс пшеница
с мышьяком, так не отравить ли ее кур? Нет, нельзя, меня заставят за них
заплатить!.. А, знаю, что делать!"
Вечером мисс Нейман, к своему крайнему изумлению, увидела, что Ганс
сносит целыми охапками кустики дикого гелиотропа и укладывает их под
решетчатыми окнами погреба. "Любопытно, что это он затевает? - сказала она
себе. - Наверное, что-нибудь против меня!"
Между тем стемнело. Уложив зелень двумя рядами, так что посередине
оставался свободный проход к окну погреба, Ганс вынес из дому какой-то
предмет, прикрытый тряпкой, повернулся спиной к соседке и только тогда
развернул этот таинственный предмет и прикрыл его листьями, после чего
подошел к стене и стал что-то на ней писать.
Мисс Нейман сгорала от любопытства.
"Не иначе, как это он обо мне что-то пишет, - думала она. - Пусть
только все уснут, тогда я пойду погляжу. Умру, а узнаю, что он там такое
написал!"
Окончив таинственные приготовления, Ганс ушел к себе наверх и скоро
погасил свет. Тогда мисс Нейман поспешно надела халатик и туфли на босу ногу
и побежала через улицу. Дойдя до рядов гелиотропа, она двинулась прямо по
проходу к погребу, чтобы прочитать надпись на стене.
Но вдруг у нее глаза полезли на лоб. Она откинулась назад и жалобно
вскрикнула: "Ай! Ай!" Потом отчаянно завопила: "Помогите! Спасите!"
Наверху открыли окно.
- Что такое? - послышался спокойный голос Ганса. - Что случилось?
- Проклятый дачмэн! - завизжала мисс Нейман. - Убил меня, убил! Завтра
тебя за это вздернут! Спасите! Спасите!
- Сейчас сойду, - сказал Ганс.
И действительно, через минуту он появился внизу со свечой в руке.
Посмотрел на мисс Нейман, которая стояла, как пригвожденная к месту, и,
подбоченясь, захохотал:
- Что я вижу? Мисс Нейман? Ха-ха-ха! Добрый вечер, мисс! Ха-ха-ха!
Поставил капкан на скунсов, а поймал девицу! Зачем это вы, мисс, вздумали
заглядывать в мой погреб? Я же нарочно написал на стене, чтобы никто не
подходил близко. Ну, теперь можете кричать во все горло, пусть люди
сбегутся! Пусть увидят все, что вы по ночам ходите к моему погребу
подглядывать! Кричите, сколько сил хватит, - вы у меня постоите тут до
самого утра. Доброй ночи, мисс, приятных снов!
Положение мисс Нейман было ужасно. Кричать? Нельзя, сбегутся люди,
срам! Молчать? Стоять целую ночь пойманной в капкан и завтра стать
посмешищем для всего города? Да и зажатая в капкан нога болит все сильнее...
В голове у нее помутилось, звезды сливались перед глазами, а среди них
мигал месяц со зловещей физиономией Ганса... Мисс Нейман упала в обморок.
"Herr Je!* - ахнул про себя Ганс. - Если она умрет, меня завтра линчуют
без суда!"
______________
* Господи Иисусе! (нем.) (искаженная в просторечии форма: "Je" вместо
"Jesus").
Волосы у него встали дыбом от страха.
Делать было нечего. Ганс поспешно разыскал отмычку, чтобы открыть
железный капкан. Но открыть его было нелегко, - мешал халат мисс Нейман.
Пришлось его немного приподнять, и... несмотря на всю ненависть и страх,
Ганс не мог не взглянуть на прелестные, словно мраморные, ножки своего
врага, освещенные луной.
Кажется, в нем заговорила жалость. Он торопливо открыл капкан, и, так
как девушка все еще была без памяти, взял ее на руки и быстро понес к ней в
дом. И пока нес, испытывал все то же чувство жалости.
Он вернулся к себе, но всю ночь не мог сомкнуть глаз.

Наутро мисс Нейман не появилась в дверях лавки, чтобы, как всегда,
спеть свое любимое "Дачмэн, дачмэн, да-ачмэн!" Может быть, ей было стыдно, а
может быть, она обдумывала план мести.
Оказалось, что она замышляла месть. Вечером того же дня редактор
"Сатэрдэй уикли ревью" вызвал Ганса на кулачный бой и сразу же подбил ему
глаз. Но доведенный до отчаяния Ганс задал ему такую трепку, что после
недолгого и тщетного сопротивления редактор во весь рост растянулся на земле
и закричал: "Довольно! Довольно!"
Неведомо как - не от Ганса - весь город узнал о ночном происшествии с
мисс Нейман, А из сердца Ганса после драки с редактором испарилась жалость к
противнице и осталась одна лишь вражда.
Он предчувствовал, что ненавистная рука нанесет ему какой-то внезапный
удар. И удар не заставил себя долго ждать.
Лавочники часто вывешивают на улице перед лавкой объявления о различных
полученных ими товарах, и эти объявления начинаются со слова "Notice"*. И
еще надо вам знать, что в американских "гросери" обычно продают для
ресторанов и баров лед, без которого ни один американец не станет пить ни
пива, ни виски. И вот Ганс вдруг заметил, что у него совсем перестали брать
лед. Огромный запас, привезенный им по железной дороге и сложенный в погреб,
растаял, убытку было больше, чем на десять долларов. В чем же дело? Почему
так вышло? Ганс видел, что даже его сторонники каждый день покупали лед у
мисс Нейман, и не мог понять, что бы это значило, тем более что он ни с кем
из буфетчиков не ссорился.
______________
* Объявление (англ.).
Он решил выяснить дело.
- Отчего вы не берете у меня льду? - спросил он своим ломаным
английским языком у бармэна Питерса, когда тот проходил мимо лавки.
- Очень просто: оттого что вы им больше не торгуете.
- Как так не торгую? Почему?
- А я откуда знаю почему?
- Но это же неправда! У меня есть лед!
- А это что? - Питерс ткнул пальцем в объявление, наклеенное на стену.
Ганс посмотрел и позеленел от злости. В его объявлении кто-то в слове
"Notice" вырезал букву "t" и получилось "No ice", что по-английски означает
"Льда нет".
- Ах, негодяйка! - крикнул Ганс; весь посинев и дрожа, ворвался он в
лавку мисс Нейман.
- Это подлость! - кричал он с пеной у рта. - Как вы смели выцарапать у
меня в середке букву?
- Что я у вас выцарапала в середке? - с невинным видом спросила,
притворяясь удивленной, мисс Нейман.
- Я же вам сказал - букву "t", не слышите, что ли? Это вы ее
выцарапали! Нет, черт возьми, этому надо положить конец! Вы мне заплатите за
весь лед!
Обычное хладнокровие изменило Гансу, он вопил, как сумасшедший, а мисс
Нейман тоже в долгу не оставалась. На крик сбежались люди.
- Спасите! - визжала мисс Нейман. - Немец взбесился! Твердит, что я у
него внутри что-то выцарапала, а я ничего у него не выцарапывала. Что я могу
у него выцарапать? Видит бог, я охотно выцарапала бы ему глаза, если бы
могла, а больше ничего. Я одинокая беззащитная девушка! Он тут меня со свету
сживет! Он меня убьет!
Крича это, она заливалась горючими слезами. Американцы так и не поняли,
в чем дело, но они не выносят женских слез, - и Гансу надавали тумаков и
вышвырнули его вон. Он попробовал упираться, но - где там! - вылетел пулей,
перелетел через улицу, влетел к себе в лавку и грохнулся на пол.
Через неделю над дверью его лавки висела огромная ярко размалеванная
вывеска. На ней была изображена обезьяна в полосатом платье и белом фартуке
с лямками - словом, одетая точно так, как мисс Нейман. А ниже красовалась
надпись большими золотыми буквами:
БАКАЛЕЯ "ПОД ОБЕЗЬЯНОЙ"
Набежало множество любопытных - всем хотелось посмотреть вывеску.
Услышав хохот на улице, мисс Нейман вышла, взглянула, побледнела, но, не
растерявшись, воскликнула громко:
- Бакалея "Под обезьяной"? Ну что же, это верно - ведь над лавкой живет
мистер Каске. Ха-ха-ха! -
Тем не менее это был для нее удар в сердце. Днем она слышала, как дети,
гурьбой возвращаясь из школы, останавливались перед вывеской и кричали:
- Ой, да это же мисс Нейман! Здравствуйте, мисс Нейман!
Это было уже слишком. Вечером, когда к ней пришел редактор, она сказала
ему:
- Обезьяна на вывеске - это я! Знаю, что я! И этого я ему не спущу! Я
заставлю его сиять вывеску и при мне слизать обезьяну языком!

- Что ты хочешь делать?
- Сейчас же идти к судье!
- То есть как это сейчас?
- Ну, завтра.
Рано утром она вышла и, подойдя к Гансу, сказала:
- Вот что, мистер дачмэн: я знаю, что это меня ты намалевал в виде
мартышки. Ну-ка, пойдем к судье! Увидим, что он на это скажет.
- Скажет, что я имею право рисовать на своей вывеске что хочу!
- Посмотрим! - Мисс Нейман с трудом переводила Дух.
- А откуда вы знаете, что обезьяна - вы?
- Сердце мне это говорит! Идем, идем к судье! Не пойдешь, так тебя
шериф в кандалах поведет!
- Что ж, пойдемте, - согласился Ганс, уверенный, что на этот раз победа
за ним.
Они закрыли лавки и отправились к судье, перебраниваясь всю дорогу. И
только у самых дверей мистера Дансонвилля оба спохватились, что не настолько
знают английский язык, чтобы изложить судье все дело.
Как тут быть? Вспомнили, что шериф, польский еврей, говорит и
по-английски и по-немецки. Пошли дальше, к шерифу.
Но шериф собрался куда-то ехать и уже сидел в телеге.
- Ступайте вы к черту! - сердито прикрикнул он на них. - Взбудоражили
весь город! Годами носите одну пару башмаков! Некогда мне с вами возиться. Я
еду за дровами. Прощайте!
И уехал.
Ганс упер руки в бока и сказал спокойно:
- Ну, мисс, придется вам потерпеть до завтра.
- Ждать? Ни за что, легче умереть! Только если вы снимите обезьяну...
- Обезьяны не сниму.
- Тогда тебя вздернут! Будешь болтаться на дереве, немец, ой, будешь!
Обойдется дело и без шерифа! Судья тоже знает всю историю.
- Ну, так идем к нему без шерифа!
Однако мисс Нейман ошибалась: судья один во всем городе ровно ничего не
знал об их ссорах. Безобидный старичок приготовлял свои снадобья и
воображал, что спасает мир.
Он принял их, как принимал каждого, - учтиво и ласково.
- Покажите языки, дети мои!.. Сейчас я вам пропишу лекарство.
Оба замахали руками, пытаясь таким образом объяснить ему, что пришли не
за лекарством. Мисс Нейман твердила:
- Мы не за этим! Не за этим!..
- Так чего же вам нужно?
Ганс и мисс Нейман заговорили разом, перебивая друг друга. Ганс -
слово, она - десять. Наконец, немку осенила удачная мысль: она указала себе
на грудь в знак того, что Ганс пронзил ей сердце семью мечами.
- Ага, теперь понимаю! Понимаю! - обрадовался доктор.
Он раскрыл большую книгу и начал что-то в нее записывать. Спросил у
Ганса, сколько ему лет. Оказалось - тридцать шесть. Спросил у мисс Нейман,
но она не помнила точно, сказала, что, кажется, около двадцати пяти.
- All right!* А как зовут? Ганс, Лора. All right! Чем занимаетесь?
Торговлей! All right! - доктор задал еще какие-то вопросы. Они их не поняли,
но на всякий случай ответили: "Yes"**. Доктор кивнул головой: вот и все.
______________
* Отлично! (англ.).
** Да (англ.).
Кончив писать, он встал и вдруг, к великому удивлению Лоры, обнял ее и
поцеловал.
Она решила, что это доброе предзнаменование, и пошла домой, полная
самых радужных надежд.
Дорогой она пригрозила Гансу:
- Я вам покажу! Вы у меня запляшете!
- Запляшет кое-кто другой, - спокойно отпарировал тот.
На другое утро к их лавкам подошел шериф. Оба - и Ганс и мисс Нейман -
стояли в дверях. Он пыхтел трубкой, она напевала:
- Дачмэн, дачмэн, да-ачмэн!
- Думаете идти к судье? - спросил шериф.
- Мы уже ходили.
- Ну и что?
- Шериф, голубчик! Дорогой мой мистер Дэвис! - взмолилась мисс Нейман.
- Пойдите узнайте, что он постановил. А я в долгу не останусь... Мне как раз
нужны новые ботинки. Замолвите там за меня словечко судье! Вы сами видите -
я одинокая, беззащитная девушка...
Шериф ушел. Он вернулся через четверть часа, и почему-то за ним шла
целая толпа.
- Ну, что? Как? - спросили в один голос оба противника.
- Все в полном порядке, - отвечал шериф.

- Что же судья сделал?
- А что он мог сделать плохого? Он вас поженил.
- По-же-нил?!
- Ну да. Что же тут странного? Все люди рано или поздно женятся.
Если бы в них ударила молния, и тогда Ганс и его соседка не были бы так
потрясены. Ганс выпучил глаза, разинул рот и, как полоумный, уставился на
мисс Нейман, а она, не менее ошеломленная, - на него. Оба в первую минуту
словно окаменели, потом подняли крик:
- Его жена? Я?!
- Мне быть ее мужем?!
- Караул! Люди добрые! Ни за что! Сию мину. ту иду разводиться! Не
хочу!
- Нет, это я не хочу!
- Лучше смерть, господи!.. Развод, сейчас же развод! Что же это такое
творится?!
- Кричать-то зачем, мои дорогие? - спокойно сказал шериф. - Крик тут не
поможет. Судья женить женит, но разводить он не может. Вы же не миллионеры
из Сан-Франциско, чтобы затевать разводы. Разве вы не знаете, во что это
обходится? Ай-ай-ай! Зачем кричать? У меня на складе есть чудные детские
башмачки, я вам их дешево продам. До свиданья!
Шериф ушел. Люди, весело смеясь, тоже стали расходиться. Новобрачные
остались одни.
- Во всем этом француз виноват! - крикнула жена. - Он нарочно сделал
нам такую неприятность, оттого что мы немцы.
- Правильно! - подтвердил Ганс.
- Но мы потребуем развода!
- Я первый! Вы мне вырезали букву "t" из середины!
- Нет, я первая! Вы на меня капкан ставили!
- Мне такая жена не нужна!
- Я вас видеть не могу!
Они разошлись и заперли свои лавки. Она целый день сидела у себя в
комнате и размышляла; он делал то же самое у себя наверху. Наступила ночь.
Ночь, как известно, приносит людям покой, но этим двоим было не до сна. Оба
легли в постель, но не смыкали глаз. Ганс думал: "Там, через улицу, спит моя
жена!" Мисс Нейман говорила себе: "Там спит мой муж!" И новое неясное
чувство рождалось в их сердцах. У каждого к ненависти и гневу примешивалось
сознание своего одиночества. А Ганс, кроме того, думал об обезьяне на
вывеске. Как теперь ее оставить висеть - ведь это карикатура на его жену!
Ему уже начинало казаться, что он поступил очень гадко, заказав такую
вывеску. Но эта Нейман тоже хороша! Из-за нее у него весь лед залежался и
растаял. Он ее ненавидит... Правда, она это сделала в отместку за то, что он
поймал ее в капкан в ту лунную ночь... Тут ему вспомнились ее ножки,
освещенные луной. "Девушка она хоть куда - что правда, то правда! - думал
он. - Но она меня терпеть не может. И я ее тоже. О господи, вот положение!
Женат! И на ком? На мисс Нейман! А развод стоит так дорого: хоть всю лавку
продай - и то не хватит денег".
"Значит, я жена этого дачмэна, - размышляла в то же время мисс Нейман.
- Я уже больше не девушка... То есть девушка, но замужем. И за кем? За
Каске, который меня поймал в капкан, как скунса!.. Правда, он меня на руках
отнес домой... А сильный какой! Взял на руки, как будто это для него
пустяк... Ай, что это? Что за шо-
Никакого шороха не было, но мисс Нейман вдруг стало страшно, хотя
раньше она никогда не боялась темноты.
- А что, если он теперь осмелится... Боже мой!
И тут же добавила тоном, в котором звучала нотка непонятного
разочарования:
- Нет, не осмелится он... Нет...
Однако страх мучил ее все сильнее. "Как же не бояться ночью одинокой
женщине? - думала она. - Будь в квартире мужчина, было бы безопаснее... Вот
говорят о каких-то убийствах в нашей округе (ни о каких убийствах мисс
Нейман не слышала)... Я уверена, что и меня здесь когда-нибудь прикончат...
Ах, этот Каске! Этот Каске! Отрезал мне все пути... Надо будет все-таки
поразузнать насчет развода..."
С такими мыслями она ворочалась без сна на своей широкой американской
кровати и в самом деле чувствовала себя очень одинокой.
Вдруг она опять так и подскочила. На этот раз она испугалась не без
причины: в ночной тишине ясно слышался стук молотка.
- Иисусе! - вскрикнула мисс Нейман. - Это добираются до моей лавки!
Соскочив с постели, она подбежала к окну и, выглянув наружу, сразу
успокоилась. При свете месяца на противоположной стороне улицы видна была
приставленная к двери лестница и на ней мощная фигура Ганса. Он молотком
выбивал гвозди, на которых держалась вывеска с обезьяной.
Мисс Нейман тихонько отворила окно.
"Ага, обезьяну он все-таки снимает! Это благородно c его стороны!" -
Она вдруг почувствовала, что сердце у нее тает.

Ганс осторожно вытащил гвозди, и жестяная вывеска загремела, падая на
землю. Потом он слез, оторвал рамку, а жестяной лист свернул в трубку и
принялся передвигать лестницу на место.
Мисс Нейман не сводила с него глаз. Ночь была тихая, теплая...
- Мистер Ганс! - неожиданно прошептала девушка.
- А, вы не спите? - так же тихо отозвался Ганс.
- Нет. Добрый вечер!
- Добрый вечер, мисс!
- Что это вы делаете?
- Да мартышку снимаю.
- Вот за это спасибо, мистер Ганс!
Минута молчания.
- Мистер Ганс! - зашелестел снова девичий голос из окна.
- Что, мисс Лора?
- Нам надо столковаться насчет развода.
- Надо, надо, мисс Лора.
- Завтра?
- Ну, хотя бы завтра.
Снова пауза. Месяц смеется на небе, собаки затихли, не лают.
- Мистер Ганс!
- Что, мисс Лора?
- Ведь мне же необходимо развестись поскорее...
Это было сказано меланхолическим тоном.
- Мне тоже, мисс Лора!
Голос Ганса звучал уныло.
- Вы сами понимаете, этого нельзя откладывать...
- Да, лучше не откладывать.
- И чем скорее мы с вами все обсудим, тем лучше.
- Можно бы и сейчас...
- Если вы позволите...
- Так приходите сюда, ко мне!
- Хорошо, вот только оденусь.
- Не нужно, к чему эти церемонии?..
Дверь внизу отворилась, Ганс исчез в темноте, но через минуту он был
уже в теплой и уютной девичьей спаленке. Мисс Лора в белом пеньюаре была
восхитительна.
- Слушаю вас, мисс, - сказал Ганс дрогнувшим голосом, звучавшим
удивительно мягко.
- Видите ли... я очень хотела бы развестись, но... Ах, боюсь, как бы
нас кто-нибудь не увидел с улицы...
- Да ведь здесь темно, - возразил Ганс.
- Ах да, правда...
Затем началось совещание о разводе... Но это уже выходит за рамки моего
рассказа.
И Страк-Ойл-Сити снова воцарилось спокойствие.

1877

Генрик Сенкевич
Наброски углем,
или Эпопея
под названием
"Что происходило в Бараньей Голове"

---

Книга: Г.Сенкевич. Повести и рассказы
Перевод с польского Е.Карловой
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1957
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 2 декабря 2001

---

Глава I,

в которой мы знакомимся с героями и начинаем надеяться,
что должно что-то произойти
В деревне Баранья Голова, в канцелярии волостного войта, царила
полнейшая тишина. Войт, пожилой крестьянин по имени Францишек Бурак, сидел
за столом и с большим старанием выводил на бумаге какие-то каракули, между
тем как писарь, пан Золзикевич, человек молодой и преисполненный надежд,
стоял у окна, ковырял в носу и отмахивался от мух.
Мух в канцелярии было не меньше, чем на скотном дворе. Все стены до
того были засижены ими, что потеряли свою первоначальную окраску. Ими же
были испещрены стекло на картине, висевшей над столом, бумаги, печати,
распятие и канцелярские книги.

Мухи преспокойно ползали и по войту, как по какому-нибудь обыкновенному
заседателю, но в особенности их привлекала благоухающая гвоздичной помадой
голова пана Золзикевича... Над этой головой обыкновенно носился целый рой
мух, которые садились на пробор, образуя живые движущиеся черные пятна.
Время от времени пан Золзикевич осторожно поднимал руку, а затем быстро ее
опускал; слышалось хлопанье ладони по голове, мухи с жужжанием взлетали
вверх, а пан Золзикевич, наклонив свою шевелюру, извлекал пальцами из волос
трупы и бросал их на пол.
Было четыре часа дня, в деревне царила тишина, так как люди ушли на
работу, только во дворе канцелярии терлась о стену корова, и время от
времени показывалась в окне ее морда с сопящими ноздрями и слюной, свисающей
с губы.
Защищаясь от мух, она то и дело откидывала свою тяжелую голову, причем
задевала рогами за стену. Тогда Золзикевич высовывался из окна и кричал:
- Пошла... А, чтоб тебя...
Затем смотрелся в зеркальце, висевшее у окна, и снова начинал
флегматично ковырять в носу.
Наконец, войт прервал молчание:
- Пан Золзикевич, напишите-ка вы этот "рапурт", что-то у меня выходит
нескладно. Писарь-то все ж таки вы!
Но пан Золзикевич был в дурном настроении, а когда у него бывало дурное
настроение, войту приходилось все делать самому.
- Так что ж, если писарь? - возразил он пренебрежительно. - Писарь
обязан писать начальнику или комиссару, а к такому же войту, как вы, сами и
пишите.
С минуту помолчав, он прибавил с величественным презрением:
- А что мне какой-то войт? Мужик - и только! Мужика хоть медом мажь...
мужик все останется мужиком! - И он опять посмотрелся в зеркало и поправил
волосы.
Войт был задет за живое и ответил обиженным тоном:
- Ишь ты какой! Будто я с "конюссаром" чай не распиваю?
- Эка важность - чай! - небрежно возразил Золзикевич. - Да, пожалуй,
еще и без рому?
- А вот и неправда, с ромом!
- Да хоть бы и с ромом, все равно я рапорт писать не стану.
Войт рассердился.
- Если уж вы такой деликатный "физик", - сердито сказал он, - к чему
было проситься в писаря?
- У вас, что ли, я просился? Это я только по знакомству с
начальником...
- Хорошо знакомство! А когда он сюда приезжает, вы и рот не смеете
разинуть!
- Эй, Бурак, берегитесь! Чересчур много воли даете языку. А у меня и
без того уж ваши мужики поперек горла стоят вместе с этим писарством.
Человек с образованием, живя с такими, как вы, только грубеет. Вот
рассержусь, так и писарство и вас пошлю ко всем чертям!
- Ого! А что же вы будете делать?
- Что? Да уж зубы на полку не положу. Человек с образованием нигде не
пропадет. О человеке с образованием вам беспокоиться нечего. Вчера только
ревизор Столбицкий мне говорит: "Ох ты, Золзикевич, из тебя бы вышел прямо
черт, а не только помощник ревизора, - ты ведь чуешь, где трава растет". А
помощник ревизора - это что? Только по дворам ездить да с шляхтичами в карты
играть. А там окажешь кому-нибудь снисхождение, так у тебя и карман
разбухнет. А взять винокурню... так в какой же винокурне нынче нет
мошенничества? Или у нас в Бараньей Голове пан Скорабевский не вкручивает?
Нашли дурака! Плевать мне на ваше писарство! Человек с образованием...
- Ишь как! Без вас конец свету не придет.
- Свету конец не придет, да вы-то будете помазок в деготь макать да
помазком в книгах писать, а за это вас так взгреют, что вы хоть в бархат
разоденьтесь, и то почувствуете.
Войт почесал затылок.
- Ну, и вы тоже, чуть что, сейчас на дыбы...
- А вы зря не болтайте!
- Что верно, то верно...
И опять наступила тишина, только перо у войта тихо скрипело по бумаге.
Наконец, войт выпрямился, вытер перо о кафтан и сказал:
- Ну, слава богу, кончил!
- Прочитайте-ка, что вы там намарали.
- Зачем марать? Я написал в точности все, что требуется.
- Читайте, говорю!
Войт взял бумагу и, держа ее обеими руками, начал читать:
- "Войту Вжецёндза. Во имя отца и сына и святого духа. Аминь. Начальник
приказал, чтобы рекрутские списки были сейчас после божьей матери, а тут все
ментрики в приходе у священника, а также равно наши ребята, что ходят на
жнитво, понятно? - чтобы были вписаны; и их прислать перед божьей матерью,
как сравняется восемнадцать лет, а в случае если этого не сделаете, получите
по башке, чего себе и вам желаю. Аминь".

Почтенный войт каждое воскресение слышал, как ксендз именно этими
словами кончал свою проповедь, и такое окончание казалось ему не только
необходимым, но и отвечающим всем требованиям хорошего слога; между тем
Золзикевич, прослушав до конца, расхохотался.
- Разве так пишут? - спросил он.
- Напишите вы получше.
- И напишу, а то мне стыдно за всю Баранью Голову.
Сказав это, Золзикевич сел, взял перо, описал им несколько кругов в
воздухе, словно для разгона, и начал быстро писать. Через несколько минут
уведомление было готово; тогда автор, откинув волосы, прочитал вслух:
- "От войта Бараньей Головы войту Вжецёндза.
Так как по распоряжению начальства рекрутские списки должны быть готовы
к такому-то числу такого-то года, то уведомляю войта Вжецёндза, чтобы
метрики крестьян деревни Баранья Голова, находящиеся в приходской
канцелярии, из оной канцелярии вытребовать и выслать в деревню Баранья
Голова в кратчайший срок. Крестьян же деревни Баранья Голова, находящихся на
работе во Вжецёндзе, в тот же день доставить".
Войт жадно ловил каждый звук, и лицо его при этом выражало восторг и
почти религиозное благоговение. Все это казалось ему прекрасно, торжественно
и вместе с тем сугубо официально. Взять к примеру хотя бы начало: "Так как
рекрутские списки" и т.д. Войта неизменно восхищали эти "так как", но
научиться им он никак не мог. Начало, впрочем, ему еще кое-как удавалось, но
уж дальше - ни с места. У Золзикевича же все шло гладко, как по маслу. Лучше
его не могли бы написать и в уезде. Оставалось только покоптить печать,
приложить ее к бумаге так, чтобы стол затрещал, - и готово.
- Что и говорить, одно слово - голова! - сказал войт.
- Еще бы, - ответил польщенный Золзикевич, - недаром писаря пишут
книги.
- А разве вы тоже пишете книги?
- Что же вы спрашиваете, будто сами не знаете? А кто же пишет
канцелярские книги?
- Это правильно, - ответил войт и, подумав, прибавил: - Теперь списки
мигом придут.
- Вы вот смотрите, сейчас же избавляйтесь от всех бездельников в
деревне.
- Избавишься от них!
- А я вам говорю, начальник жаловался, что в Бараньей Голове народ
беспутный. На складчину*, говорит, ничего не дают, только пьянствуют. А
Бурак, говорит, им потворствует и еще ответит за это.
______________
* Складчина - здесь взятка, которую царские чиновники вымогали у
народа.
- Будто я не знаю, чуть что - все мне отвечать. Когда Розалька Ковалиха
родила, суд присудил ей всыпать двадцать пять розог, чтоб в другой раз
неповадно было: дескать, нехорошо это для девки. А кто присудил? Я? Не я, а
суд. А мне что до этого? По мне, пусть бы хоть все рожали. Присудил-то суд,
а виноват выхожу я. "Ты что, не знаешь, - говорит начальник, - что теперь
телесные наказания отменены?" И сразу бац меня по башке. "Не знаешь, что
никого нельзя бить?" И снова бац меня. Такая уж моя доля...
В эту минуту корова с такой силой ударила о стену, что содрогнулась вся
канцелярия.
- Э, раздуй тебя горой! - с негодованием крикнул войт.
Между тем писарь, усевшись на стол, снова начал ковырять в носу.
- И поделом вам! - наконец, проговорил он. - Чего вы смотрите? И сейчас
будет так. Это пьянство до добра не доведет. Одна паршивая овца все стадо
портит! Разве неизвестно, кто в Бараньей Голове всем управляет и людей
толкает в корчму?
- Это уж как знать, а насчет питья, так иному после работы непременно
нужно выпить.
- А я вам говорю: избавитесь от Репы - и все хорошо будет.
- Что же мне, по-вашему, башку ему свернуть, что ли?
- Башку ему не свернешь, а теперь составляются рекрутские списки,
внести в список - и пусть тянет жребий.
- Да ведь он женатый, у него уже мальчишка годовалый.
- Кто же об этом узнает? Жаловаться он не пойдет, а пойдет, все равно
никто его слушать не станет. Когда набор идет, никому недосуг.
- Ох, пан писарь, пан писарь! Видать, тут дело не в пьянстве, а в жене
Репы... Да ведь это большой грех!
- А вам-то что? Вы вот смотрите, ведь и вашему сыну уже девятнадцать
лет, значит и ему тянуть жребий.
- Знаю я это, а сына своего не отдам. Если нельзя будет иначе, так и
выкуплю.
- Ишь ты, какой богач нашелся!
- Подкопил я малость медяков, хоть и не больно много, да авось хватит.

- Восемьсот рубликов медяками придется платить.
- Раз сказал - заплачу, так хоть и медяками, а заплачу! А там, бог
даст, останусь войтом, так с божьей помощью годика за два опять соберу.
- Это еще неизвестно, соберете вы или не соберете. Мне ведь тоже нужно,
и я не допущу, чтобы вы всем один пользовались. У человека образованного
расходов всегда больше, нежели у простого, а мы запишем Репу вместо вашего
сына, и вы денежки сбережете... Восемьсот рублей на улице не валяются.
Войт призадумался. Надежда сберечь такую значительную сумму приятно
улыбалась ему.
- Да ведь за это не похвалят, - наконец, проговорил он.
- Уж это не вашего ума дело.
- Вот я и боюсь: вы своей головой надумаете, а свалится все на мою
голову.
- Не хотите, так платите восемьсот рублей...
- Да разве я говорю, что мне их не жалко!
- Если вы думаете, что соберете их опять, так нечего и жалеть. Но вы не
особенно рассчитывайте, что останетесь войтом. Еще про вас не все знают, а
вот узнают то, что я знаю...
- Да ведь канцелярских вы больше берете, чем я, - возразил войт.
- Я не о канцелярских говорю, а о прежних делах...
- Этого я не боюсь! Что мне приказывали, то я и делал.
- Ну, оправдываться вы будете в другом месте.
Не прибавив больше ни слова, писарь надел свою зеленую клетчатую
фуражку и вышел из канцелярии.
Солнце стояло уже низко; люди возвращались с полей. Первыми навстречу
писарю попались пять косарей с косами за плечами, они поклонились ему и
сказали обычное: "Слава Иисусу", но пан писарь только кивнул им своей
напомаженной головой, а "Во веки" не ответил, полагая, что образованному
человеку это не подобает. Об образованности пана Золзикевича знали все, и
сомневаться и ней могли лишь злые или недоброжелатели, для которых всякая
личность, возвышающаяся над средним уровнем, словно бельмо на глазу и не
дает им спокойно спать.
Если бы у нас, как подобает, издавались биографии всех наших
знаменитостей, то из биографии этого незаурядного человека, портрета
которого - не понимаю почему - не поместил пока ни один из наших
иллюстрированных журналов, мы бы узнали, что первоначальное образование он
получил в Ословицах, столице Ословицкого уезда, к которому принадлежала и
Баранья Голова. На семнадцатом году юный Золзикевич дошел уже до второго
класса и, вероятно, с такой же быстротой подвигался бы и дальше, если бы не
наступили бурные времена, положившие раз навсегда конец его научной карьере.
С горячностью, свойственной молодости, Золзикевич, которого и раньше
преследовала несправедливость учителей, став во главе сочувствующих
товарищей, устроил своим обидчикам кошачий концерт. Затем изорвал книги,
изломал линейки, перья и, покинув храм Минервы, ринулся в объятия Марса и
Беллоны.
Это была пора в его жизни, когда брюки он носил не на голенищах, а в
голенищах, пора, когда он певал с жаром, пышащим горькой и страшной иронией:
"О, честь вам паны, магнаты!"* Кочевая жизнь, песни, облака табачного дыма,
романтические приключения на постоях с молоденькими девушками, которые
носили крестики на груди и ничего не жалели для "Родины и ее храбрых
защитников", - такая жизнь, говорю я, гармонировала со страстной и мятежной
душой молодого Золзикевича. Он находил в ней воплощение своей мечты,
владевшей его умом с давних пор, когда он еще в школе, под партой
зачитывался "Ринальдо Ринальдини" и другими произведениями, которые
развивали ум и сердце и пробуждали воображение нашей молодежи.
______________
* "О, честь вам, паны магнаты!" - припев популярной революционной
песни, написанной краковским поэтом Густавом Эренбергом (1818-1895).
Но у этой жизни были свои темные, вернее рискованные, стороны. Бешеная
отвага слишком увлекала Золзикевича. Увлекала настолько, что - хоть этому
верится с трудом - еще до сего дня показывают в Вжецёндзе плетень, через
который не мог бы перескочить самый лихой конь, а пан Золзикевич однажды,
бурной ночью, перескочил одним махом, охваченный страстным желанием
сохранить себя на радость отечеству. Ныне, когда времена эти давно миновали,
сколько бы раз ни приходилось пану Золзикевичу бывать в Вжецёндзе,
поглядывал он на этот плетень и, сам себе почти не веря, думал: "Черт
побери! Сейчас я бы так не сумел!"
Однако после этого сверхчеловеческого поступка, о котором говорилось
даже в выходившей в то время газете, фортуна, охранявшая пана Золзикевича
как зеницу ока, вдруг упорхнула от него, точно испугавшись его отваги. Не
прошло и недели после описанного случая, как в одно прекрасное утро
богатырская грудь пана Золзикевича встретилась - правда, благодаря
провидению, которое всегда знает, что делает, - не с пулей, не со штыком, а
с некоторым другим почти столь же зловредным инструментом, сплетенным из
бычьей кожи и снабженным на кончике кусочком олова. Вышеописанный инструмент
порядком попортил на лопатках и пояснице нежную кожу нашего симпатичного
героя.

С этого времени в его мыслях и чувствах наступил решительный поворот.
Лежа, - уткнувшись носом в обыкновенный сенник в деревенской корчме, он
бессонными ночами думал-думал, как когда-то Игнатий Лойола*, и дошел в конце
концов до уверенности в том, что каждый должен служить обществу тем оружием,
которым он лучше всего владеет. Интеллигенция, например, должна служить
головой, а не спиной, потому что голова есть привилегия интеллигенции и
имеется далеко не у каждого, а спина есть у всех - и значит, напрасно он,
Золзикевич, свою спину подвергал всяким случайностям. Что он - мог сделать
еще для родины, продолжая идти прежним путем? Еще раз перескочить через
какой-нибудь плетень? Нет! Достаточно было одного раза. "Пусть кто-нибудь
другой перескочит!" - думал он. Проливать снова кровь? Мало он ее проливал,
что ли? Нет! Еще раз? Нет! Он мог служить обществу теперь на совсем ином
пути - на мирном пути своей интеллигентностью, alias** ученостью. И так как
знал он многое, знал кое-что почти о каждом жителе Ословицкого уезда, он мог
и в мирное время отлично служить обществу.
______________
* Игнатий Лойола (1491-1556) - основатель ордена иезуитов.
** Иначе (лат.).
Вступив на этот новый путь, он дошел до звания волостного писаря и, как
нам известно, даже мечтал о должности помощника ревизора.
Однако и в должности писаря дела его шли недурно. Основательные
познания всегда внушают уважение, а так как мой симпатичный герой, как я уже
говорил, знал к тому же кое-что о каждом жителе Ословицкого уезда, то все
они относились к нему с уважением, смешанным со страхом, остерегаясь
чем-нибудь задеть эту незаурядную личность. При встрече с ним кланялись ему
шляхтичи, кланялись и мужики, еще издали снимая шапки и говоря: "Слава
Иисусу"... Но я вижу, что необходимо подробнее объяснить читателю, почему
пан Золзикевич не отвечал на это приветствие обычным "Во веки веков".
Я говорил уже, что, по его мнению, образованному человеку это не
подобает; были, однако, и другие причины. Самобытные умы всегда смелы и
радикальны. Так вот, пан Золзикевич еще в те бурные времена пришел к
убеждению, что "душа - это дым и больше ничего". Именно в это время пан
писарь читал роман издания варшавского книгоиздателя г. Бреслауэра под
заглавием: "Изабелла, королева испанская, или Тайны мадридского двора". Этот
замечательный во всех отношениях роман так ему понравился и настолько его
захватил, что одно время он готов был бросить все и уехать в Испанию.
"Повезло Марфорию, - думал он, вспоминая сцену, в которой Марфорий целует
чулки на ногах Изабеллы, - может повезти и мне". Вероятнее всего он бы тогда
и уехал в поисках таких чулок, ибо был убежден, что "в этой дурацкой стране
пропадает зря", но, к счастью, его удержали другие отечественные чулки, о
которых речь впереди.
Во всяком случае, "Изабелла Испанская", к вящей славе нашей литературы
периодически издававшаяся г. Бреслауэром, сделала свое. Прочитав ее,
Золзикевич стал скептически относиться не только к духовенству, но и ко
всему, что прямо или косвенно связано с ним. Именно потому он не ответил
косарям обычным "Во веки веков", а пошел дальше... Идет он, идет, а тут
навстречу ему девки с серпами на плечах возвращаются с поля. Посреди дороги
стояла большая лужа, и они шли гуськом, подоткнув юбки и открыв свои красные
как свекла ноги.
- Здравствуйте, синички! - крикнул им Золзикевич и, загородив тропинку,
стал хватать всех по очереди и, поцеловав, толкал в лужу, разумеется, шутки
ради. Девки вскрикивали и хохотали, показывая все зубы до единого. А когда
они прошли, писарь не без удовольствия услышал, как одна говорила другой:
- До чего прекрасный кавалер наш писарь!
- А румяный, как яблочко.
- А уж голова душистая, как роза, - отозвалась третья. - Как схватит
тебя да как прижмет, так и обомлеешь!
Пан писарь продолжал шагать в самом приятном расположении духа. Но
проходя мимо одной избы, он опять услышал разговор о себе и остановился у
забора. По другую сторону забора раскинулся густой вишневый сад, в саду был
пчельник, а возле ульев стояли две бабы и разговаривали. Одна насыпала в
подол картофель и чистила его складным ножичком, а другая говорила:
- Ох, Стахова, милая, боюсь я до смерти, как бы моего Франека не взяли
в солдаты.
А Стахова в ответ:
- К писарю ступай, к писарю. Уж если он не поможет, так никто тебе не
поможет.
- Да с чем же я к нему пойду? С пустыми руками к нему идти нельзя. Войт
- тот все-таки получше: раков ли ему принесешь, или масла, а то льну охапку
или хоть курицу, - он все возьмет, не разбирая, а писарь - тот и не
посмотрит. Ух, и страшный гордец! Ему сразу платок развязывай - и рубль!
"Как же, стану я брать ваши яйца и кур, - проворчал про себя писарь. -
Что я, взяточник, что ли, какой? Ну и убирайся со своей курицей к войту!"
Подумав, писарь раздвинул ветви и хотел было окликнуть женщин, как
вдруг сзади затарахтела бричка. Писарь оглянулся. В бричке сидел студент в
фуражке набекрень и с папиросой в зубах. Вез его тот самый Франек, о котором
только что говорили бабы. Увидев Золзикевича, студент высунулся из брички,
замахал рукой и крикнул:
- Как поживаете, пан Золзикевич? Что слышно? А вы все так же усердно
помадите свою голову?

- Покорнейший ваш слуга! - ответил ему, низко кланяясь, Золзикевич, но
когда бричка проехала, пробормотал ей вслед: - Чтоб тебе шею свернуть!
Этого студента писарь терпеть не мог. Он был родня Скорабевским, у
которых обычно гостил все лето. Золзикевич не только терпеть его не мог, но
и боялся как огня. Студент был насмешник и щеголь; он постоянно потешался
над Золзикевичем и один во всей округе не ставил его ни во что. Однажды он
попал на деревенский сход и в присутствии всех заявил Золзикевичу, что тот
глуп, а мужикам сказал, чтоб не слушались его Золзикевич с радостью отомстил
бы ему за все, но что он мог ему сделать? О других он хоть что-нибудь знал,
а о нем решительно ничего.
Приезд этого студента был ему сейчас совсем некстати. Писарь нахмурился
и, уже не останавливаясь, зашагал дальше, пока не дошел до избы, стоявшей
поодаль от дороги. Когда он увидел эту избу, лицо его прояснилось. Изба эта
была, пожалуй, еще беднее других, но казалась очень опрятной. Двор был чисто
выметен и посыпан сабельником, у забора лежали наколотые дрова, и в одном из
поленьев торчал топор. Дальше виднелся настежь открытый овин, а за ним хлев,
который одновременно служил и коровником; еще дальше, за плетнем, лошадь,
переступая с ноги на ногу, пощипывала траву. Перед хлевом блестела большая
лужа, и в ней валялись две свиньи, а вокруг расхаживали утки, кивая головами
и выискивая жуков в навозе. В стружках возле поленницы рылся петух,
разгребая землю, и, найдя зерно или червяка, выкрикивал свое: "Ко-ко-ко!"
Куры, услыхав этот призывной клич, летели наперегонки, вырывая друг у друга
лакомый кусочек.
На крылечке у дверей женщина мяла коноплю, напевая: "Ой-та да-да! ой-та
да-да! да-да-на!" Возле нее, вытянув передние лапы, лежала собака и
поминутно щелкала зубами, пытаясь поймать мух, которые садились ей на
разорванное ухо.
Женщина была молодая, лет двадцати, и на редкость красивая. Одета она
была в белую рубаху, перетянутую красной тесьмой. На голове у нее был
простой бабий чепец. От всей ее фигуры веяло силой и здоровьем. Под рубахой
вырисовывались упругие округлые груди, точно два кочана капусты, и вся она
была словно крепкий гриб, широкая в плечах и бедрах, с тонкой талией, гибкая
- одним словом, лань.
Однако у нее были мелкие черты лица, небольшая голова и она могла бы
показаться бледной, если бы не золотистый загар. Большие черные глаза
глядели из-под прямых, словно нарисованных бровей, а губы под маленьким
точеным носиком алели, как вишни. Пышные темные волосы выбивались из-под
чепца.
Когда писарь подошел ближе, собака, лежавшая возле мялки, поднялась,
поджала хвост и, зарычав, оскалила клыки, как будто улыбаясь.
- Цыц, Кручек! - окликнула ее женщина мелодичным, звонким голосом.
- Добрый вечер, хозяюшка! - начал писарь.
- Добрый вечер, пан писарь, - ответила молодая женщина, не прекращая
работы.
- Ваш дома?
- Работает в лесу.
- Жаль, я по делу к нему, из волости.
Подобные дела для простых людей никогда не предвещают ничего хорошего,
поэтому женщина оставила свою коноплю и, тревожно взглянув на него, спросила
с беспокойством:
- Какое же это дело?
Между тем писарь уже вошел, поднялся на крылечко и остановился возле
нее.
- А позволишь себя поцеловать? Тогда скажу.
- Обойдется и так! - возразила женщина.
Но писарь уже обнял ее и прижал к себе.
- Я людей позову! - вырываясь, крикнула женщина.
- Придешь сегодня ко мне вечером, а? - шептал писарь, не выпуская ее из
объятий.
- Не приду, ни сегодня, никогда...
- Красавица ты моя, Марыся!
- Побойтесь вы бога, пан писарь!
Говоря это, она изо всех сил старалась вырваться, но писарь был не из
слабых и не выпускал ее. Началась борьба, и в этой борьбе женщина,
споткнувшись, упала на стружки, увлекая за собой писаря.
- Спасите! - громко закричала Репиха.
В эту минуту Кручек подоспел к ней на помощь. Шерсть стала дыбом у него
на загривке. Он ощетинился и с бешеным лаем бросился на писаря, а так как
пан писарь лежал ничком и был в коротеньком пиджачке, пес вцепился зубами в
сукно, не покрытое пиджаком, затем в нанку, прокусив которую, вгрызся в тело
и только, когда почувствовал, что пасть у него полна, начал яростно мотать
головой и теребить свою жертву.
- Иисусе, Мария! - закричал Золзикевич, забыв о том, что принадлежал к
esprits forts*.
______________
* Вольнодумцам (франц.).

Женщина тем временем вскочила на ноги, вскочил также и пан писарь, хотя
Кручек не выпускал его. Тогда писарь схватил полено и вслепую стал
размахивать им, пока не ударил собаку по спине; Кручек отскочил, жалобно
скуля. Через минуту, однако, опять бросился на писаря.
- Уберите эту собаку, уберите этого черта! - кричал Золзикевич,
отчаянно размахивая поленом.
Женщина кликнула собаку и прогнала ее за ворота. Некоторое время они
молча глядели друг на друга; наконец, испуганная кровавым оборотом дела,
Марыся воскликнула:
- Ох, горе мое! Чем же я приглянулась вам?
- Я вам покажу! - кричал писарь. - Я вам покажу! Вы у меня дождетесь!
Пойдет ваш Репа в солдаты... Я хотел ему помочь... а теперь... Вы еще
придете ко мне!.. Я вам покажу!..
Женщина побледнела, словно ее ударили обухом по голове, развела руками
и открыла рот, как бы желая что-то сказать.
Но писарь уже поднял с земли свою зеленую клетчатую фуражку и быстро
удалился, размахивая поленом, которое держал в одной руке, между тем как
другой он придерживал клочья сукна и нанки,

Глава II

Другие люди и неприятные встречи
Спустя час Репа приехал из лесу с плотником Лукашем на помещичьей
телеге. Репа был здоровый детина, высокий, как тополь, и топор был ему как
раз подстать. Помещик недавно продал евреям остаток леса, который не успел
заложить; Репа нанялся на рубку и хорошо зарабатывал, - работник он был хоть
куда. Как, бывало, поплюет на ладони, да схватит топор, да крякнет, да как
взмахнет - сосна так и задрожит, а щепки летят на пол-сажени. Никто не мог с
ним сравняться и в укладке леса на возы. Евреи, ходившие по лесу с меркой в
руке и поглядывавшие на верхушки сосен, словно в поисках вороньих гнезд, все
восхищались его силой. Богатый ословицкий купец Дрысля не раз говорил ему:
- Ай да Репа! Черт бы тебя побрал! На вот тебе шесть прошей на водку...
нет, погоди, на пять...
А Репа - хоть бы что; знай машет топором, так что гул идет, а то для
потехи закричит вовсю:
- Го-го-го!
Голос его разносился по лесу и отдавался эхом.
А затем ничего не было слышно, кроме стука его топора, только сосны
порой загомонят, зашумят ветвями, как всегда в лесу.
Иной раз дровосеки принимались петь, и здесь Репа всегда был впереди.
Надо было слышать, как гремел его голос, когда он с дровосеками распевал
песню, которой сам их научил:
Ой, в лесу загудело,
Буууу!
Что-то там загремело,
Буууу!
То комар с дуба ухнул,
Буууу!
Повредил себе брюхо,
Буууу!
Ему мушка-вострушка,
Буууу!
Зажужжала на ушко,
Буууу!
Ты б, комарик, не падал,
Буууу!
Тебе доктора надо ль?
Буууу!
Докторов мне не надо,
Буууу!
Ни лекарства, ни ваты,
Буууу!
Мне б соху да лопату,
Буууу!
Да и в корчме Репа тоже всегда был первым, только вот сивуху он
чересчур любил, и как выпьет, так сейчас в Драку.
Однажды он Дамасию, господскому батраку, проломил голову так, что
экономка Юзефова клялась, будто в эту дыру у него всю душу видно. В другой
раз, а было это, когда ему сравнялось семнадцать лет, подрался он в корчме с
отпускными солдатами. Пан Скорабевский, который был в то время войтом,
потащил его в канцелярию, ударил разок-другой просто так, для виду, но скоро
смягчился и спрашивает:
- Скажи ты мне, ради бога, как же ты с ними справился? Ведь их было
семь человек.

- Ну и что же? - отвечает Репа. - Они в походах ноги-то наломали,
такого чуть только ткнешь пальцем, он и валится.
Скорабевский так и замял это дело. В то время Репа пользовался особым
его расположением. Бабы даже шептали друг другу на ушко, что Репа приходится
ему сыном.
- Оно и видно, - прибавляли они, - у него и амбиция дворянская.
Но это было не так, хотя мать Репы знали все, а отца никто. Сам Репа
сначала жил в наемной избе и арендовал три морга, а потом так и остался на
них, когда стали раздавать землю. Хозяин он был хороший, так что дела его
пошли недурно. Жена у него была такая, какой и с огнем не сыщешь. Одним
словом, все шло бы прекрасно, если бы не то, что он любил выпить.
Но этому горю не поможешь. Всякому, кто пробовал его усовещать, он одно
отвечал:
- Не твое дело, на свои пью, а не на чужие.
В деревне он никого не боялся и подчинялся одному только писарю.
Бывало, как завидит на дороге: шагают на длинных ногах вздернутый нос и
козлиная борода под зеленой шапкой, так еще издали кланяется. Про него
писарь тоже кое-что знал. Велели Репе во время беспорядков возить какие-то
бумаги, он и возил. Ему-то что? Да и всего-то было ему в ту пору пятнадцать
лет, и он еще пас свиней и гусей. А уж потом он сообразил, что за эти
бумаги, пожалуй, и ему придется отвечать, и стал побаиваться писаря.
Таков-то был Репа.
Когда он, приехав из лесу, вошел в избу, жена с плачем бросилась к нему
и давай причитать:
- Недолго уж на тебя, моего милого, глаза мои будут глядеть, недолго уж
мне для тебя стряпать да стирать. Пойдешь ты, горемыка, на край света.
Репа удивился:
- Белены ты объелась, что ли, или тебя что укусило?
- И белены я не объелась, и не укусило меня, а только был здесь писарь
и говорил, что никак тебе не миновать солдатчины... Ох! Пойдешь ты, пойдешь
на край света!
Тут он стал ее расспрашивать, и она рассказала ему все, только об
ухаживаниях писаря промолчала, боясь, как бы он не наговорил чего-нибудь
лишнего или, упаси бог, не избил бы его и хуже бы не повредил себе.
- Вот дура! - сказал, наконец, Репа - Ну, чего плачешь? В солдаты меня
не возьмут, потому что я вышел из лет, опять же земля есть у меня, изба
есть, да еще ты, дура, да этот чертенок! - говоря это, он указал на
колыбель, в которой "чертенок", то есть здоровый годовалый мальчишка,
отчаянно болтал ногами и орал благим матом. Жена утерла фартуком глаза и
сказала:
- Это все пустое. Что же он не знает про бумаги, как ты их возил из
лесу да в лес?
Репа почесал затылок.
- Знать-то знает.
И, помолчав, прибавил:
- Пойду с ним потолкую. Авось, уж не так страшно.
- Ступай, ступай, - сказала жена, - только возьми с собой рубль. К нему
без рубля не подступишься.
Репа достал из сундука рубль и отправился к писарю.
Писарь был холост и не обзавелся собственной избой, а жил в каменном
доме на четыре семьи, у самого пруда, Там он занимал две комнаты с отдельным
ходом.
В первой не было ничего, кроме соломы и пары башмаков, зато вторая
служила ему одновременно гостиной и спальней. Подле никогда не убиравшейся
кровати с подушками без наволочек, из которых сыпался пух, стоял стол, на
нем стояла чернильница, лежали перья, канцелярские книги, два грязных
воротничка и несколько книжек "Изабеллы Испанской" издания Бреслауэра; тут
же стояли банка помады, гильзы и, наконец, сальная свеча в жестяном
подсвечнике с порыжевшим фитилем и мухами, утонувшими в сале около фитиля.
Возле окна висело довольно большое зеркало, а у противоположной стены
помещался комод, в котором хранился изысканный гардероб писаря: всевозможных
оттенков панталоны, самой фантастической окраски жилеты, галстуки, перчатки,
лакированные ботинки и даже цилиндр, который писарь надевал, когда ему
приходилось бывать в уездном городе Ословицах.
Кроме того, в описываемую минуту на стуле возле кровати лежали
пострадавшие сукно и нанка; сам же писарь, улегшись в постель, читал
"Изабеллу Испанскую" издания Бреслауэра.
Состояние его (то есть пана писаря, а не Бреслауэра) было до того
плачевно, что, только обладая слогом Виктора Гюго, можно было бы его
описать.
Прежде всего, рана его болела нестерпимо. Даже чтение "Изабеллы",
которое всегда было для него наслаждением и развлечением, теперь лишь
усиливало боль и горечь, жестоко терзавшие его после случая с Кручеком.
У него был небольшой жар, мешавший ему собраться с мыслями. Минутами он
бредил. Он как раз читал, как молодой Серрано, израненный, возвращается в
Эскуриал после блистательной победы над карлистами. Королева Изабелла
принимает его, взволнованная и бледная. Муслин бурно вздымается на ее груди.

- Генерал, вы ранены? - спрашивает она его дрожащим голосом.
Несчастному Золзикевичу кажется, что он-то и есть Серрано.
- Ох, ох, ранен, - говорит он слабым голосом, - простите, королева. Не
могу вам только сказать, куда я ранен. Этикет этого не позволяет. Ой! Ой!
Ваше величество...
- Отдохните, генерал! Садитесь же, садитесь и расскажите мне о своих
геройских подвигах.
- Рассказать-то я могу, а уж сесть - никак! - восклицает в отчаянии
Серрано-Золзикевич. - Ох! Простите, королева! Этот проклятый Кручек... я
хотел сказать - Дон Хозе... Ай! Ай!
Сильная боль приводит его в чувство. Серрано озирается по сторонам и
видит: на столе потрескивает свеча, так как начала гореть пропитанная салом
муха, а другие мухи ползают по стенам... Так это не Эскуриал? И королевы
Изабеллы тоже нет? Очнувшись окончательно, Золзикевич приподнимается, мочит
платок в кувшине, предусмотрительно поставленном под кровать, и меняет
компресс.
Затем поворачивается лицом к стене и засыпает или, точнее говоря, не то
во сне, не то наяву снова скачет на почтовых в Эскуриал.
- Милый Серрано! Возлюбленный мой! - шепчет королева. - Дай я сама
осмотрю твои раны...
У Серрано волосы встают дыбом. Он сознает всю безвыходность положения.
Как ослушаться королеву, а как решиться на столь интересный осмотр? Холодный
пот выступает на его лбу, как вдруг...
Вдруг королева исчезает, дверь с шумом открывается, и в ней появляется
его злейший враг Дон Хозе.
- Чего тебе нужно? Кто ты? - кричит Серрано.
- Это я, Репа, - мрачно отвечает Дон Хозе.
Золзикевич просыпается вторично: Эскуриал снова превращается в его
комнатенку, горит свеча, муха трещит на фитиле и брызжет голубыми искорками,
а в дверях стоит Репа, и за ним... нет, перо падает у меня из рук... в
полуоткрытую дверь просовывает морду... Кручек!
Чудовище уставилось глазами на Золзикевича и как будто улыбается.
Тут уж холодный пот действительно выступает на лбу Золзикевича, а в
голове его проносится мысль, что Репа пришел намять ему бока, а Кручек, со
своей стороны...
- Что вам обоим от меня нужно? - кричит он в ужасе.
Но Репа кладет на стол рубль и смиренно говорит:
- Милостивый пан писарь! Это я пришел к вам насчет... рекрутчины.
- Вон! Вон! - сразу ободрившись, рявкает Золзикевич.
В бешенстве срывается он с постели и хочет броситься на Репу, но
карлистская рана так начинает болеть, что он падает на подушки, издавая
приглушенные стоны:
- Ой, ой!

Глава III

Размышления и "эврика!"
Рана воспалялась.
Я вижу, как прекрасные читательницы уже проливают слезы над моим
героем, и, пока они не лишились чувств, спешу прибавить, что он, однако, не
умер от этой раны, Ему суждено было еще долго жить. Впрочем, если бы он
умер, мне пришлось бы сломать перо и на том кончить свой рассказ, но так как
он жив, я продолжаю.
Итак, рана его воспалилась, но сверх ожидания это пошло на пользу
нашему канцлеру из Бараньей Головы. Воспаление оттянуло кровь от головы,
мысли его прояснились: он сразу понял, что до сих пор делал одни только
глупости. Во-первых, наш канцлер решил во что бы то ни стало овладеть
Репихой, и нечего удивляться этому: другой такой красавицы не сыскать было
во всем Ословицком уезде, но для этого ему нужно было избавиться от Репы.
Если бы Репу взяли в солдаты, канцлер мог бы себе, наконец, сказать: "Гуляй,
душа, наша взяла!" Но не так-то легко было подсунуть Репу вместо сына войта.
Правда, писарь - это сила, и Золзикевич был такой силой среди писарей,
однако, к несчастью, в рекрутском наборе он не является высшей инстанцией.
Приходилось еще иметь дело с земской стражей, с воинской комиссией, с
начальником уезда, начальником земской стражи - одним словом, -с лицами,
нисколько не заинтересованными в том, чтобы вместо Бурака подарить
государству и армии Репу. "Внести его в списки? Ну, а дальше?" - ломал себе
голову мой симпатичный герой. Ведь вместе со списками надо представить и
метрики, да и Репе рот не заткнешь. Кончится тем, что ему же дадут по носу,
да еще, пожалуй, прогонят с должности.
Самые великие люди под влиянием страсти делают глупости, но в том и
заключается их величие, что они вовремя умеют их осознать. Золзикевич понял,
что, обещав Бураку внести Репу в списки, он сделал первую глупость; совершив
нападение на его жену, - сделал вторую; а напугав их обоих рекрутчиной, -
третью. О, возвышенная минута, когда истинно великий муж говорит себе: "Я
осел!", ты наступила и для Бараньей Головы, слетев, словно на крыльях, из
краев, где выспренное вытекает из возвышенного, ибо Золзикевич явственно
сказал себе: "Я осел!"
Но мог ли он бросить этот план теперь, когда, обагрив кровью своей
собственной... (в пылу он сказал: собственной груди), мог ли он бросить этот
план, когда ради него пожертвовал совсем новой парой суконных штанов (за
которые еще не заплатил Срулю) и парой нанковых, которые надевал не более
двух раз?

Нет, никогда! Напротив, теперь, когда к его видам на Репиху
присоединилась еще жажда мести ей, ее мужу и Кручеку, Золзикевич поклялся,
что будет последним болваном, если не упечет Репу.
Итак, он думал, как бы это сделать, в первый день, меняя компрессы;
думал на другой день, меняя компрессы; думал и на третий, меняя компрессы, -
и знаете, что придумал? Да ничего не придумал!
На четвертый день ему привезли из ословицкой аптеки пластырь.
Золзикевич приложил его, и - о, чудо! - почти в то же мгновение он
воскликнул: "Нашел!" И действительно, он кое-что нашел.

Глава IV,

которую можно было бы назвать "Зверь в сетях"
Дней пять или шесть спустя в корчме Бараньей Головы сидели войт Бурак,
гласный Гомула и Репа.
- Будет вам спорить из-за пустяков, - поднимая стакан, сказал войт.
- А я говорю, что француз не дастся пруссаку, - крикнул Гомула, стукнув
кулаком по столу.
- А пруссак, черт его побери, тоже хитер! - возразил Репа.
- Ну и что же, что хитер? Французу турок поможет, а турок всех сильней.
- Много ты знаешь! Сильнее всех Гарубанда (Гарибальди).
- Ну, уж ты скажешь. Где это ты выкопал своего Гарубанду?
- Ничего я не выкапывал. А люди говорили, что плавал он по Висле и
кораблей у него видимо-невидимo; а войска - страшная сила. Только вот с
непривычки пиво ему в Варшаве не понравилось, дома-то у него получше, оттого
он и воротился.
- И все-то ты брешешь. Уж известно, что всякий шваб - это еврей.
- Так Гарубанда-то не шваб.
- А кто ж он, по-твоему?
- Кто? Царь он - вот кто!
- Умен ты очень!
- Ну, и ты не умнее!
- А раз такой умный, скажи-ка мне, как звали нашего прародителя?
- Как? Известно, Адам.
- Да это крестное имя, ты скажи, как его прозвание.
- А я почему знаю.
- Вот видишь. А я знаю: Прозвание ему было "Искупила".
- Да ты белены объелся!
- Не веришь, так послушай:
О пресвятая дева!
Ты господа бога своей грудью вскормила
И грех нашего прародителя искупила.
- Ну что, не "Искупила"?
- Пусть будет по-твоему.
- Выпили бы лучше, - прервал их войт.
- За твое здоровье, кум.
- За твое здоровье!
- Лхаим!
- Селям!
- Дай бог счастливо!
Все трое выпили, но так как происходило это во время франко-прусской
войны, то Гомула опять вернулся к политике.
- Французы, - сказал он, - просто вертопрахи. Я-то их не помню, а
только мой отец говорил, что как стояли они у нас на постое, прямо как
судный день был в Бараньей Голове. Больно они охочи до баб. Возле нашей хаты
жил Стась, отец Валента, а у них на постое тоже был француз, а может, и два,
не помню. И вот, просыпается раз ночью Стась, да и говорит: "Каська! Каська!
Мне почудилось, будто француз возле тебя лежит". А она говорит: "Да и мне
самой тоже так сдается". А Стась говорит: "Так ты скажи ему, чтобы он
убирался прочь!" А баба ему: "Как бы не так... Поговори с ним, когда он
по-нашему не понимает!" Чего ему было делать?..
- Выпьем-ка еще по одной, - сказал Бурак.
- Дай бог счастливо!
- Спасибо на добром слове!
- Ну, за твое здоровье!
Выпили опять, а так как пили они ром, то Репа, осушив свой стакан,
стукнул им по столу и сказал:
- Эх! Что добро, то добро!
- Еще, что ли? - спросил Бурак.
- Наливай!
Репа уже побагровел, а Бурак все продолжал ему подливать.
- Вот ты, - наконец сказал он Репе, - ведь одной рукой закинешь куль
гороха на спину, а на войну идти побоишься.

- Я побоюсь? Нет, драться, так драться.
- Иной и мал, да удал, - сказал Гомула, - а другой и велик и здоров, да
трус.
- Врешь! - воскликнул Репа. - Я не трус!
- Кто тебя знает? - продолжал Гомула.
- А вот двинул бы я тебя этим кулаком по спине, - ответил Репа,
показывая кулак с добрый каравай, - рассыпался бы ты, как старая бочка.
- Ну, это как сказать.
- Давай попробуем!
- Будет вам, - вмешался войт. - Никак, вы драться хотите? Лучше выпьем.
Выпили еще, но Бурак и Гомула только пригубили, а Репа схватил залпом
целый стакан рому, так что у него глаза чуть на лоб не выскочили.
- Поцелуйтесь теперь, - сказал войт.
Репа бросился обнимать Гомулу и заплакал, а это означало, что он
изрядно подвыпил, затем стал сетовать на свою горькую долю, вспоминая пегого
теленка, который две недели назад околел ночью в хлеву.
- Ох, ведь какого теленка господь бог отнял у меня! - жалобно причитал
он.
- Не горюй, - сказал Бурак. - Ты послушай лучше, что я тебе скажу. В
канцелярию пришла бумага, будто господский лес отойдет крестьянам.
- И правильно, - ответил Репа. - Лес-то не барин сажал.
Замолчав, он опять принялся причитать:
- Ох! Вот теленок был - так теленок! Как подойдет, бывало, к корове да
как даст ей башкою в брюхо, та и отлетит к самой балке.
- Писарь говорил...
- Что мне ваш писарь! - сердито прервал его Репа. - Плевать мне на
вашего писаря!
- Не ругайся! Лучше выпьем!
Выпили опять. Репа как будто успокоился и смирно сел на скамью, как
вдруг дверь отворилась, и на пороге показались зеленая фуражка, вздернутый
нос и козлиная бородка писаря.
Репа сорвал с головы шапку, съехавшую на затылок, бросил ее на пол и,
встав, пробормотал:
- Слава Иисусу!
- Здесь войт? - спросил писарь.
- Здесь, - отвечали три голоса.
Писарь подошел к столу. В ту же минуту подлетел к нему Шмуль с рюмкой
рому. Золзикевич понюхал, поморщился и уселся за стол.
С минуту царило молчание. Наконец, Гомула заговорил:
- Пан писарь!
- Что тебе?
- А правда это, что говорят насчет леса?
- Правда. Только прошение надо вам подписать всем миром.
- Ну, уж я-то не стану подписывать, - заявил Репа, не любивший, как и
все крестьяне, подписывать свою фамилию.
- Тебя никто и не просит. Не подпишешь, так ничего и не получишь. Это
твоя воля.
Репа чесал затылок, а писарь, обращаясь к войту и гласному, стал
разъяснять официальным тоном:
- Насчет леса - это правда, только каждый обязан огородить свой
участок, чтобы не было споров.
- Пожалуй, забор будет дороже стоить, чем лес, - вмешался Репа.
Однако писарь не обращал на него внимания.
- Стоимость заборов, - продолжал он, обращаясь к войту и гласному, -
оплачивает казна. Вы еще на атом заработаете, потому что на душу приходится
по пятидесяти рублей.
У Репы заблестели глаза.
- Ну, раз так, то и я подпишу. А деньги-то где?
- У меня, - ответил писарь. - А вот и документ.
С этими словами писарь достал вчетверо сложенный лист бумаги и что-то
прочитал, - что именно, мужики, правда, не разобрали, но были весьма
довольны... Если бы Репа не был так пьян, он бы, наверно, заметил, как войт
подмигивал гласному.
Затем - о чудо! - писарь достал деньги и сказал:
- Ну, кто первый?
Войт и гласный подписали, но когда Репа взялся за перо, Золзикевич
отодвинул документ и спросил:
- Да ты, может, не хочешь? Тебя ведь никто не принуждает.
- Как это не хочу?
Писарь кликнул Шмуля.
Тот мигом появился в дверях:
- Что пану писарю угодно?
- Будь и ты свидетелем, что все тут делается без принуждения.
А потом снова спрашивает Репу:
- Да ты, может, не хочешь?

Но Репа уже подписал, причем посадил здоровенную кляксу, потом взял у
писаря деньги, целых пятьдесят рублей, спрятал их за пазуху и крикнул:
- А ну-ка, давай еще рому!
Шмуль принес, все выпили. Отдохнули и еще выпили. Потом Репа сложил
руки на коленях и задремал.
Несколько минут он так сидел, покачиваясь из стороны в сторону,
наконец, свалился со скамьи и, пробормотав: "Господи, помилуй меня,
грешного!", уснул.
Репиха за ним не пришла, так как под пьяную руку ей не раз от него
попадало. На другой день он просил прощения и целовал у нее руки. В трезвом
виде он дурного слова ей не говорил, а от пьяного ей частенько доставалось.
Так Репа и проспал в корчме всю ночь. Проснулся он с восходом солнца и
глаза вылупил: видит, что лежит не в своей избе, а в корчме и не в задней
каморке, где они сидели вчера, а в общей, где была стойка.
- Во имя отца и сына и святого духа!
Он еще раз осмотрелся кругом. Солнце уже взошло И сквозь порозовевшие
стекла заглядывало за стойку. У окна стоял Шмуль в молитвенном облачении и,
раскачиваясь из стороны в сторону, громко молился.
- Шмуль, собачий сын! - крикнул Репа.
Но Шмуль будто и не слышит и продолжает молиться.
Тогда Репа стал себя ощупывать, как делает всякий мужик, проспавший всю
ночь в корчме. Нащупав деньги, закричал:
- Иисусе, Мария! А это что?
Между тем Шмуль, кончив молитву, спокойно, 6 серьезным лицом и не
спеша, подошел к нему.
- Шмуль, что это за деньги?
- А ты, дурак, и не знаешь? Да ты же вчера сговорился с войтом идти за
его сына в солдаты, и деньги взял, и контракт подписал.
Тут только мужик побелел как полотно, сорвал с головы шапку, повалился
наземь и заревел, да так, что стекла задрожали.
- Ну, пошел вон, ты, солдат! - флегматично сказал Шмуль.
Спустя полчаса Репа подходил к своей избе. Марыся уже стряпала обед;
услышав, как скрипнули ворота, она бросила все и, сердитая, выбежала ему
навстречу:
- Ах ты пьяница! - начала она. Но, взглянув на него, сама испугалась:
на нем лица не было. - Что с тобой?
Репа вошел в избу, но не мог вымолвить ни слова: сел на лавку и низко
опустил голову. Однако жена до тех пор его расспрашивала, пока не выпытала
всего.
- Продали меня! - простонал он наконец.
Тут уж и она заголосила, он за ней, а ребенок, испугавшись, тоже начал
орать что было мочи; Кручек завыл так жалобно, что из соседних изб выскочили
бабы с ложками в руках и стали спрашивать друг друга:
- Да что там случилось у Репы?
- Поколотил он ее, что ли?
Между тем Репиха голосила еще громче своего мужа, потому что любила
его, бедняжка, больше всего на свете.

Глава V,

в которой мы знакомимся с законодательными органами
Бараньей Головы и главными их представителями
На следующее утро было заседание волостного суда. Гласные съехались со
всей волости, за исключением панов, то есть нескольких шляхтичей, которые
тоже были гласными. Эти шляхтичи, не желая отстать от других, придерживались
английской политики, а именно "принципа невмешательства", столь
восхваляемого знаменитым государственным мужем Джоном Брайтом. Этот принцип
не исключал, однако, влияния "интеллигенции" на судьбы волости. Если
кто-нибудь из "интеллигенции" имел дело в волости, то накануне заседания
приглашал к себе Золзикевича, затем в кабинете представителя интеллигенции
появлялась водка, сигары, и дело улаживалось очень быстро. А затем следовал
обед, к которому очень радушно приглашали и пана Золзикевича со словами: "А
ну, садитесь, пан Золзикевич, садитесь!"
Пан Золзикевич не отказывался, а на другой день небрежно говорил войту:
"Вчера я обедал у Медзишевских, Скорабевских или Осцешинских. Гм! У них дочь
невеста: я понимаю, что это значит!" За обедом Золзикевич старался соблюдать
все правила хорошего тона: когда подавали какие-нибудь замысловатые кушанья,
подмечал, как их едят другие, а главное, не показывал виду, что такое
приглашение делает ему особенную честь.
Вообще он был человек в высшей степени тактичный, который везде умел
себя держать; в необходимых случаях он не только не робел, но охотно
вмешивался в разговор, поминутно вспоминая то "этого почтенного комиссара",
то "этого милейшего начальника", с которым на днях играл по копейке в
преферанс. Словом, он старался показать, что находится в дружеских
отношениях со всеми властями Ословицкого уезда. Правда, иногда он замечал,
что дамы, слушая его рассказы, как-то странно поглядывали в тарелки, но
думал, что это в моде. Удивляло его и то, что тотчас же после обеда помещик,
не дожидаясь, когда он станет прощаться, хлопал его по плечу, говоря: "Ну,
прощайте, пан Золзикевич!" - однако полагал, что и это принято в высшем
обществе. К тому же, когда хозяин пожимал ему на прощанье руку, в ней всегда
что-то шуршало; тогда, оцарапав ладонь хозяину, он сгибал пальцы,
перекладывал в свой карман "что-то" и неизменно прибавлял: "Пане! Между нами
это уж совсем лишнее! Что же касается вашего дела, то будьте покойны".

В самом деле, пан мог быть спокойным, ибо пан Золзикевич держал в руках
Бурака и гласного Гомулу, а они втроем держали в своих руках весь суд,
которому оставалось только скреплять то, что решала эта тройка. В этом нет
ничего удивительного: в каждом коллективе гениальные личности всегда стоят у
руля.
Благодаря столь твердому руководству и врожденным талантам Золзикевича
дела волости, наверное, шли бы блестяще, но, к несчастью, пану Золзикевичу
не всегда бывало угодно объяснить суду, как следует смотреть на известное
дело с юридической точки зрения. В частности, дела, которым не
предшествовало что-либо шуршащее, он предоставлял полностью на
благоусмотрение судей. Во время разбора этих дел он упорно молчал, к
величайшему беспокойству гласных, которые в таких случаях совсем теряли
голову. Из шляхты один только Флосс, владелец Малого Прогресса, сначала
посещал в качестве гласного заседания волостного суда, утверждая, что
интеллигенция обязана принимать в них участие. Это возбудило всеобщее
неудовольствие. Помещики считали его "красным", что подтверждала самая его
фамилия; крестьяне же из демократического чувства отчужденности находили,
что барину не подобает сидеть на одной скамье с мужиком, примером чего могут
служить другие господа, которые этого не делают.
В общем, крестьяне могли его упрекнуть лишь в том, что он не был
барином по всей форме. Что же касается Золзикевича, то он не любил его за
то, что Флосс не старался добиться его расположения ничем шуршащим; кроме
того, однажды во время заседания Флосс попросил его замолчать, чем
окончательно вооружил против себя не только писаря, но и всех остальных.
Кончилось тем, что в одно прекрасное утро кто-то из гласных сказал ему в
присутствии всего суда: "Да разве вы настоящий барин? Осцешинский - вот это
барин, Скорабевский - барин, а вы? Какой же вы барин? Вы откупщик!" После
этого Флосс, который тем временем купил еще имение Слабая Воля, плюнул на
все и отказался от должности гласного. Между тем шляхтичи говорили:
"Доигрался-таки!", причем в защиту "принципа невмешательства" приводили
мудрую пословицу, которая гласит: "Сколько не учи мужика..."
Таким образом, волость, не возмущаемая участием "интеллигенции",
управляла своими делами, не прибегая к помощи вышеупомянутого элемента, а
только посредством бараньеголовьего ума, которого должно было хватать для
Бараньей Головы на том же основании, на каком ума парижан хватает для
Парижа. Впрочем, уже установлено, что практический или так называемый
"здравый мужицкий ум" стоит больше любого интеллекта иного сословия, а что
жители этого края сразу являются на свет с этим "здравым умом", мне кажется,
не требует доказательств.
Это подтвердилось и в Бараньей Голове, когда на заседании, о котором
идет речь, был прочитан запрос высшей администрации: не пожелает ли волость
починить на свой счет дорогу в Ословицы, пролегающую в ее владениях.
Предложение это вообще чрезвычайно не понравилось собравшимся, а один из
местных patres conscripti* заявил, что чинить дорогу незачем, если можно
ездить через луга Скорабевского. Если бы Скорабевский присутствовал на
заседании, то, вероятно, нашел бы какие-нибудь возражения против этого pro
publico bono**, но пана Скорабевского здесь не было, так как и он
придерживался "принципа невмешательства". Таким образом, предложение,
несомненно, прошло бы unanimitate***, если бы не то обстоятельство, что
накануне Золзикевич был приглашен к Скорабевскому на обед, во время которого
рассказывал пане Ядвиге сцену удушения двух испанских генералов в Мадриде,
прочитанную в "Изабелле Испанской" издания Бреслауэра. А после обеда,
прощаясь с хозяином, он почувствовал, как в руке у него что-то зашуршало.
Вследствие этого писарь не стал записывать предложение гласных, а, перестав
ковырять в носу, отложил перо в сторону в знак того, что желает говорить.
______________
* Господ сенаторов (лат.).
** Для блага общества (лат.).
*** Единогласно (лат.).
- Пан писарь хочет что-то сказать, - раздались голоса гласных.
- Я хочу сказать, что вы дураки! - флегматично ответил писарь.
Сила истинно парламентского красноречия, хотя и проявившаяся в столь
лаконичной форме, была так велика, что после этого выступления,
направленного против предложения гласных и вообще всей административной
политики Бараньей Головы, мудрые ее управители стали беспокойно озираться по
сторонам, почесывая свои благородные органы мышления, что было несомненным
признаком глубокого проникновения в суть дела. Наконец, после
продолжительного молчания один из представителей администрации спросил:
- А что?

- Да то, что вы дураки!
- Может быть, - отозвался один голос.
- Луга-то они луга, да что толку? - прибавил другой.
- А весной по ним и не проедешь! - заключил третий.
В результате проект заменить дорогу лугами Скорабевского был отвергнут,
и, приняв предложение высшей администрации, гласные принялись за раскладку
расходов по починке дороги согласно присланной смете. Затем предложен был
еще один проект, состоявший в том, чтобы все расходы понесли только
помещики, которые за это останутся единственными хозяевами лугов. Но когда
благодаря пану Золзикевичу и этот проект был отвергнут, усилия каждого из
законодателей свелись уже только к тому, чтобы, сняв с себя ответственность,
утешиться сознанием, что для блага общества не жаль никаких жертв. Чувство
справедливости настолько укоренилось в сознании всех представителей
законодательных органов Бараньей Головы, что никому не удалось увильнуть от
расходов, за исключением войта и гласного Гомулы, которые взяли на себя
обязанности следить за тем, чтобы дело шло возможно скорей.
Нужно, однако, сознаться, что эта бескорыстная самоотверженность со
стороны войта и гласного, как и всякий благородный поступок, выделяющийся
своей незаурядностью, возбудила всеобщую зависть и даже вызвала протест
одного из гласных, который гневно спросил:
- А вы-то почему не будете платить?
- Зачем же нам даром деньги бросать, раз хватит и тех, что вы дадите? -
ответил Гомула.
Это был аргумент, против которого, я полагаю, не только здравый ум
Бараньей Головы, но и всякий иной не нашел бы что возразить, а потому
протестующий голос умолк, но через минуту проговорил с убеждением:
- Это верно!
Покончив с этим делом, суд, наверное, без проволочек приступил бы к
разбору других, если бы этому внезапно не помешало неожиданное вторжение в
зал заседаний двух поросят. Они, как безумные, ворвались в полуоткрытую
дверь и без всякой видимой причины принялись метаться по комнате, вертеться
под ногами и визжать благим матом. Разумеется, заседание было прервано и
весь законодательный корпус бросился преследовать нарушителей порядка,
повторяя с редким единодушием: "Кыш, кыш, чтоб вам неладно!" Поросята между
тем забились под ноги Золзикевичу и испортили ему вторую суконную пару
песочного цвета, испачкав ее чем-то зеленым, что так и не отстиралось, хотя
Золзикевич не пожалел глицеринового мыла и даже тер ее собственной зубной
щеткой.
Благодаря, однако, настойчивости и энергии, которая и в этом случае не
оставила представителей бараньеголовьей волости, поросята, несмотря на самые
резкие протесты, были схвачены за задние ноги и выброшены за дверь, после
чего водворился обычный порядок и судьи могли без помех перейти к повестке
дня, На повестке этой стояло дело крестьянина по фамилии Среда с
вышеупомянутым помещиком Флоссом Возникло оно из-за того, что волы Среды,
объевшись за ночь клевера на поле Флосса, к утру покинули эту юдоль скорби и
слез и унеслись в лучший воловий мир. Убитый горем Среда представил это
печальное дело на рассмотрение суда, прося защиты и справедливости.
Суд, быстро вникнув в дело, с присущей ему проницательностью пришел к
заключению, что хотя Среда и нарочно пустил волов на поле Флосса, однако,
если бы на этом поле росли, например, пшеница или овес, а не этот ядовитый
клевер, волы остались бы здоровехоньки, и их, несомненно, не постигло бы
столь прискорбное вздутие живота, жертвой которого они стали. Исходя из
большой посылки и придя столь же логическим, сколь и строго юридическим
путем к малой, суд нашел, что причиной смерти волов был не Среда, а Флосс и
потому он должен уплатить Среде за волов, а кроме того, в виде
предостережения на будущее - внести в волостную кассу на канцелярию пять
рублей серебром. В случае же, если бы обвиняемый отказался уплатить
означенную сумму, взыскать ее с арендатора Ицки Цвейноса.
Затем разбиралось еще много дел частного характера, но поскольку все
они не имели отношения к гениальному Золзикевичу, то решения по ним
взвешивались вполне самостоятельно, здравым бараньеголовьим умом, на весах
истинной справедливости. Благодаря же английскому "принципу
невмешательства", которого придерживалась "интеллигенция", общее согласие и
единомыслие лишь изредка нарушались посторонними замечаниями: о параличе,
гниении печени и моровой язве, высказываемыми в виде пожеланий как
тяжущимися, так и самими судьями.
Нужно полагать, что благодаря этому же неоценимому принципу все дела
решались таким образом, что как выигравшая сторона, так и проигравшая должны
были вносить известную и довольно значительную сумму "на канцелярию".
Это косвенно обеспечивало столь желательную в волостных учреждениях
независимость войта и писаря, а прямым путем могло отучить народ от
сутяжничества и тем поднять нравственность волости Баранья Голова до уровня,
о котором тщетно мечтали философы XVIII века. Достойно внимания и то
обстоятельство (впрочем, мы ни хвалить, ни порицать его не беремся), что
Золзикевич записывал в книги только половину взимаемой на канцелярию суммы,
в то время как другая половина предназначалась на "непредвиденные расходы",
которые могли случиться у писаря, войта и гласного Гомулы.

Наконец, последовали уголовные дела, а потому судьи отдали приказание
привести преступников и представить их пред лицом правосудия. Нет надобности
прибавлять, что в волости Баранья Голова была принята новейшая и отвечающая
последним требованиям цивилизации система келейного или одиночного
заключения. Существование этой "новейшей" карательной системы не подлежит
никакому сомнению, что бы ни говорили злые языки. Еще и до сих пор в хлеву
войта бараньеголовьей волости можно увидеть четыре загородки. Там сидели
арестованные в полном одиночестве, ибо нельзя же принимать в расчет
животных, о которых известная "Зоология для молодежи" говорит: "Свинья - это
животное, справедливо так названное по причине ее неопрятности: природа
лишила ее рогов, что может также служить доказательством ее
целесообразности". Одним словом, арестованные сидели в таком обществе,
которое не мешало им предаваться размышлениям о совершенных преступлениях и
о средствах исправления.
Караульный незамедлительно отправился в уже известное нам здание
одиночного заключения, и вскоре перед судом предстали не два, а точнее двое
преступников. Из этого читатель легко может заключить, какого деликатного
свойства, какие сложные и глубоко психологические вопросы приходилось
разрешать судьям бараньеголовьей волости. Дело было действительно в высшей
степени тонкое. Некий Ромео, иначе Вах Рехнё, и некая Джульетта, иначе
Баська Жабянка, служили у одного хозяина в батраках. И что тут скрывать:
влюбились они друг в друга до того, что не могли жить один без другого, как
Невазендех без Безендеха. Вскоре, однако, ревность вкралась в сердце
Джульетты: однажды она заметила, что Ромео слишком долго беседует с дворовой
девкой Ягной. С тех пор несчастная ждала лишь случая. В один прекрасный
день, когда, по мнению Джульетты, Ромео вернулся слишком рано с поля и
настойчиво стал требовать ужин, она решила с ним объясниться, причем они
обменялись несколькими дюжинами тумаков, и даже был пущен в ход уполовник.
Следы этого объяснения сохранились в виде синяков на идеальном лице
Джульетты, а также на рассеченном, преисполненном мужского достоинства челе
Ромео. Суду оставалось решить, кто из них прав, - следовательно, кто должен
уплатить семьдесят пять копеек в виде вознаграждения как за любовную измену,
так и за последствия ссоры.
Гнилое веяние Запада еще не успело растлить здоровый дух судей, а
потому, питая глубокое отвращение к эмансипации женщин, суд сперва дал
возможность высказаться Ромео, который, держась за разбитый лоб, так начал
свою речь:
- Вельможные судьи! Эта тварь уже давно не дает мне покоя. Пришел это я
с поля и прошу дать поесть, а она мне: "Ты что же, говорит, собачий сын, а?
Хозяин еще в поле, а ты, говорит, уже пришел? Тебе бы, говорит, только на
печь завалиться да мне подмаргивать!" А я ей никогда и не подмаргивал;
только как увидала она меня с Ягной, когда я помог ей ведра вытащить из
колодца, так с тех пор на меня и взъелась. Швырнула это она мне чашку на
стол, так что чуть вся моя похлёбка не расплескалась, и поесть-то толком не
дала: как пристала ко мне да как начала ругаться... "Ах ты, говорит,
язычник, ах изменник, отступник ты, викарий". Как сказала она мне это слово,
так я ее по роже, но так, без злобы, а она меня уполовником по башке...
Тут уж идеальная Джульетта не стерпела, она сжала кулак и, сунув его
под нос Ромео, пронзительно взвизгнула:
- Врешь, врешь! Все брешешь, собачий сын! - затем расплакалась и,
обращаясь к судьям, закричала: - Вельможные судьи! Пожалейте вы меня, сироту
несчастную! Не у колодца я его встретила с Ягной, чтоб им ослепнуть! Сама
видела, как пошли они в рожь и там невесть сколько пробыли. Беспутный ты
человек, говорю, что ж, говорю, ты мне брехал, будто уж до того меня любишь,
что так бы и треснул кулаком! О, чтоб ты околел, чтоб у тебя язык колом
встал! Тебя бы не уполовником, а шкворнем хватить! Ох, доля моя, доля!
Солнце еще высоко, а он уж с поля возвращается, да еще жрать просит! Я ему
этак вежливенько говорю: "Ты что, воровская рожа? Хозяин еще в поле, а ты уж
домой пришел?" А викарием я его не обзывала, упаси бог! О, чтоб тебе...
В этом месте войт призвал обвиняемую к порядку, сделав ей замечание в
следующей форме:
- Да заткнешь ли ты глотку, проклятая!
Наступила минутная тишина, во время которой суд обдумывал свой
приговор. И ведь какая глубина проникновения в суть дела: к уплате
семидесяти пяти копеек не была присуждена ни одна из сторон, но ради
поддержания своего престижа, равно как и для острастки всем влюбленным в
Бараньей Голове, суд приговорил обоих обвиняемых еще к двадцати четырем
часам одиночного заключения, а также к уплате по рублю серебром на
канцелярию.

"От Ваха Рехнё и Баськи Жабянки поступило на канцелярские расходы по
пятьдесят копеек серебром", - записал Золзикевич.
На этом заседание окончилось. Золзикевич встал и подтянул свои суконные
песочного цвета брюки вверх, а фиолетовый жилет вниз. Гласные уже брались за
шапки и кнуты, готовясь разойтись по домам, как вдруг дверь, плотно закрытая
после вторжения поросят, распахнулась и на пороге показался мрачный, как
ночь, Репа, а за ним его жена и Кручек.
Репиха была бледна как полотно; ее прелестные, тонкие черты выражали
скорбь и смирение, а из больших черных глаз катились крупные слезы. Репа
вошел смело, с высоко поднятой головой, но как только увидел суд в полном
его составе, увидел "бляху" на войте, распятие, козлиную бородку и
вздернутый нос на длинных ногах, он сразу потерял всю свою воинственность и
довольно тихо произнес:
- Слава Иисусу.
- Во веки веков! - ответили хором гласные.
- Вам что здесь нужно? - грозно спросил войт, который сначала было
растерялся, но скоро пришел в себя. - Какое у вас там дело? Подрались вы,
что ли?
- Дайте им говорить, - неожиданно вмешался писарь.
- Уважаемые судьи! - начал Репа. - А чтоб вам...
- Погоди, погоди, - прервала его жена, - дай я скажу, а ты сиди смирно.
Она вытерла фартуком глаза и нос и дрожащим голосом начала
рассказывать.
Но что же это? Куда же она пришла? Она пришла жаловаться на войта и
писаря - к кому же? К тому же войту и писарю!
- Увели его, - говорила Репиха, - напоили, лес ему обещали, только бы
расписался, он и расписался. Дали ему пятьдесят рублей, а он пьяный был и
совсем не соображал, что себя продал и меня с мальчишкой. Пьяный он был,
вельможные судьи, пьяный, как скотина! - продолжала она, заплакав. - Да ведь
пьяный-то не в своем уме, - он сам не знает, что делает! Да ведь пьяному и в
суде снисхождение оказывают, если кто подерется: дескать, пьяный не знал,
что творил. Да что же это, господи! Да ведь трезвый-то не продался бы за
пятьдесят рублей. Не дайте вы нас в обиду, люди добрые, пожалейте хоть дитя
невинное! И куда я, несчастная, денусь, одна-одинешенька без него, без
бедняги! Господь бог воздаст вам за нас, горемычных!
Рыдания прервали ее речь; Репа тоже плакал и поминутно сморкался в
пальцы. Гласные приуныли и поглядывали то друг на друга, то на писаря и
войта, не зная, как им в этом случае поступить.
Но вот Репиха собралась с силами и снова заговорила:
- Ходит он теперь, как порченный. Тебя, говорит, убью, дитя, говорит,
невинное погублю, избу сожгу, а не пойду, хоть убей, не пойду. А чем я-то
согрешила? Или мальчонка? А уж он теперь - ни по хозяйству, ни косить, ни
лес рубить - ничего. Все только сидит да вздыхает, а я так только на вас
надеюсь, на ваш суд. Ведь и вы тоже люди, и ведь и вы в бога веруете. Не
дайте вы нас в обиду! Господи Иисусе! Матерь божья Ченстоховская, заступись
за нас!
С минуту были слышны лишь рыдания Репихи; наконец, один из гласных,
старик, пробормотал:
- Оно и впрямь нехорошо, подпоить человека да и продать его в солдаты!
- Нехорошо, что и говорить, - подтвердили и остальные.
- Да благословит вас господь и пресвятая богородица! - воскликнула
Репиха, бросившись на колени.
Войт совсем растерялся, не менее сконфужен был и Гомула. Оба
поглядывали на писаря, который все время молчал, но, когда Репиха окончила
свою речь, он обратился к гласным:
- Дурачье вы, дурачье!
Наступила мертвая тишина. Писарь продолжал:
- В законе ясно сказано: если кто будет вмешиваться в добровольное
соглашение, того будут судить морским судом. А вы, дураки, знаете, что это
значит - морской суд? Куда вам, дуракам, знать. Морской суд - это... - Тут
писарь вынул из кармана платок, высморкался и продолжал холодным,
официальным тоном: - Кто из вас, болванов, не знает, что такое морской суд,
пусть попробует сунуть свой нос в это дело, - сразу узнает, когда с него
десять шкур сдерут. Ежели находится доброволец, соглашающийся за другого
идти в солдаты, вам в это дело вмешиваться воспрещено. Условие подписано,
свидетели есть - значит, шабаш! Об этом сказано и в юриспруденции. Кто не
верит, смотри свод законов и ссылки на них. А что при этом выпили, так это
обыкновенное дело. Вы все, дураки, пьете когда и где попало!
Если бы сама богиня правосудия с весами в одной руке и обнаженным мечом
в другой внезапно вышла из-за печки и стала между гласными, она испугала бы
их не больше, чем этот морской суд, свод законов и ссылки. В зале суда
воцарилось гробовое молчание, и лишь через несколько минут чуть слышно
заговорил Гомула, на которого при этом посмотрели все, как бы удивляясь его
смелости.
- И правда, так: лошадь продашь - выпьешь! Вола продашь - выпьешь,
свинью - тоже выпьешь. Такой уж обычай.

- Так ведь и мы тогда выпили тоже по обычаю, - ободрился войт.
Тогда и гласные уже смелее обратились к Репе:
- Сам заварил кашу, сам и расхлебывай!
- Тебе не шесть годков, сам должен знать, что делаешь, - прибавил
другой.
- Башку-то тебе не оторвут, - сказал третий.
- А возьмут тебя в солдаты, можешь на свое место батрака нанять. Он за
тебя управится и с хозяйством и с бабой.
Понемногу веселье охватило весь суд.
Но писарь снова открыл рот, и все смолкло.
- Вы и того не знаете, куда вам можно вмешиваться, а куда не лезть.
Если, к примеру, Репа грозится убить жену и ребенка да еще избу сжечь, то
тут вы обязаны вмешаться и не оставлять этого безнаказанно. Раз она пришла
жаловаться на мужа, то не должна уходить без удовлетворения.
- Неправда! Неправда! - в отчаянии закричала Репиха. - Я не жаловаться
на него пришла, в жизни я от него никакой обиды не видала. О господи Иисусе!
Никак светопреставление настало!
Но суд уже возобновил заседание, и непосредственным результатом его
было то, что Репа ничего не добился, напротив: суд, охваченный понятной
тревогой за жизнь Репихи, для ее безопасности приговорил Репу к двухдневному
заключению в хлеву, а дабы и впредь ему не приходили в голову подобные
угрозы, решено было взыскать с него на канцелярию два рубля пятьдесят
копеек.
При этих словах Репа вскочил как ужаленный и заявил, что в хлев ни за
что не пойдет, что же касается денежного взыскания, то не два, а все
пятьдесят рублей, взятых у войта, он швырнул наземь, вскричав:
- Бери кто хочет!
Поднялась страшная суматоха.
Вбежал сторож - и ну Репу тащить; Репа на него с кулаками, тот Репу за
волосы. Репиха - в крик; наконец, один из гласных схватил ее за шиворот и
вытолкал за дверь, дав ей на дорогу пинка, тем временем остальные помогли
сторожу водворить Репу в хлев.
Между тем писарь записал: "От Вавжона Репы на канцелярию один рубль
двадцать пять копеек".
Чуть не обезумевшая Репиха вернулась одна в свою опустевшую избу. Она
шла, ничего не видя, спотыкалась на каждом шагу и, ломая руки, голосила:
- Оо! oo! oo!
Войт, отличавшийся добрым сердцем, направляясь с Гомулой к корчме,
сказал:
- Что-то жалко мне эту бабу, прибавить им четверик гороху, что ли?
Тут старший гласный, тот самый, который всегда заступался за Репиху,
сказал:
- А я вам говорю, ежели б люди ученые на наши суды приходили, таких бы
дел не бывало.
Сказав это, он уселся на воз, взмахнул кнутом и отъехал - потому что он
был не из Бараньей Головы.

Глава VI

Имогена*
______________
* Имогена - героиня пьесы Шекспира "Цимбелин"; воплощение верной жены.
Надеюсь, что читатель уже вполне понял и оценил по достоинству
гениальный план моего симпатичного героя. Золзикевич дал, что называется,
шах и мат Репе и его жене. Внести его в рекрутские списки было нетрудно, но
это ни к чему бы не привело. А вот подпоить его и устроить так, чтобы он сам
подписал условие и взял деньги, - это было дело мудреное, требующее большой
ловкости, свидетельствовавшей о том, что в других условиях Золзикевич мог бы
играть более значительную роль. Войт, который уже готов был заплатить за
сына восемьсот рублей, то есть "выкупить" его чуть не за все свои медяки,
принял этот план с величайшей радостью, тем более что Золзикевич, столь же
умеренный в своих желаниях, сколь гениальный, взял с него за это всего
двадцать пять рублей. Да и то не из жадности, как не из жадности пользовался
канцелярскими доходами. Нужно ли говорить, что Золзикевич был вечно в долгу
у Сруля, ословицкого портного, который снабжал всю округу костюмами "прямо
из Парижа".
Раз вступив на путь признаний, я не могу скрыть и того, почему
Золзикевич так заботился о своем костюме. Отчасти происходило это вследствие
врожденного эстетического чувства, но была и другая причина: Золзикевич
влюбился. Не думайте, однако, что предметом его любви была жена Репы. Она,
по собственному его выражению, возбуждала в нем только "аппетит". Нет, он
был способен и на более утонченные и возвышенные чувства.
Читательницы, если не читатели, вероятно, уже догадываются, что
предметом этих высоких чувств могла быть только панна Ядвига Скорабевская.

Нередко, когда на небе всходила серебряная луна, Золзикевич брал гармонию,
которой владел в совершенстве, садился на лавочку перед домом и, поглядывая
в сторону усадьбы, пел под меланхолически посапывающий аккомпанемент:
О, сколь ужасны мои страданья,
С утра до ночи я слезы лью,
Напрасны муки и воздыханья,
Напрасно юность свою гублю.
В поэтической тишине летней ночи голос его летел в сторону усадьбы, и,
помолчав, Золзикевич прибавлял:
О, сколь жестоки ко мне вы были!
Навеки жизнь мне вы отравили!
Но если кто-нибудь вздумает упрекать Золзикевича в сентиментальности, я
напрямик скажу, что он жестоко ошибается. Слишком трезвым умом обладал этот
великий человек, чтобы быть сентиментальным да и в мечтах его панна Ядвига
обычно превращалась в Изабеллу, а сам он в Серрано или Марфория, а там все
складывалось прямо как в Испании, то есть он целовал "ее" ножки и т.д. Но,
как известно, действительность не соответствует мечтам, и даже этот железный
человек однажды выдал свои чувства. Случилось это при следующих
обстоятельствах. Как-то вечером, проходя мимо усадьбы, писарь заметил на
веревке возле дровяного сарая юбки с инициалами "Я. С." и с короной над
ними. Золзикевич догадался, что они принадлежат панне Ядвиге. Посудите сами,
мог ли он сдержать свои чувства? И он не выдержал - подошел к одной из юбок
и стал ее страстно целовать. Увидев это, дворовая девка Малгоська побежала
жаловаться, что "пан писарь сморкается в барышнины юбки". К счастью, однако,
ей не поверили, тем более что на юбке не оказалось никаких "вещественных
доказательств", - и чувств его так никто и не узнал.
Надеялся ли он на что-нибудь? Да, он надеялся, но не осуждайте его за
это. Всякий раз, когда он шел к Скорабевским, какой-то внутренний, правда
слабый, но не смолкающий голос нашептывал ему: "А что, если сегодня панна
Ядвига своей ножкой пожмет твою ногу под столом?"
- Гм! Не жаль было бы и лакированных ботинок, - говорил он с
великодушием, свойственным всем влюбленным.
Читая романы, издаваемые г. Бреслауэром, он до того ими проникся, что
верил в возможность подобных пожатий.
Но кто поймет женщину? Панна Ядвига не только не пожимала ему ногу, но
смотрела на него так, как смотрят на забор, кошку, тарелку или еще
что-нибудь в этом роде. Сколько он, бедняга, прилагал усилий, чтобы обратить
на себя ее внимание! Часто, повязывая непередаваемого цвета галстук или
надевая новую пару брюк со сказочными лампасами, он думал: "Теперь-то уж она
меня заметит". Сам Сруль, когда принес ему эту новую пару, сказал: "Ну, в
таких брюках можно даже, с позволения сказать, и к графине пойти". Но, увы!
Пригласили его к ним обедать; вошла панна Ядвига, гордая, чистая и
неприступная, как королева, прошелестела всеми оборками и оборочками, потом
села за стол, взяла своими тоненькими пальчиками ложку, а на него хоть бы
взглянула.
"Неужели она не понимает, что это, наконец, стоит больших денег", - в
отчаянии думал Золзикевич.
Однако надежды он не терял. "Получить бы мне местечко помощника
ревизора, - думал Золзикевич, - все бы пошло иначе. А там и до ревизора
недалеко. Завел бы я экипаж, пару лошадей, и уж тогда-то панна Ядвига,
наверное, пожала бы мне хоть руку под столом..." Мечты унесли Золзикевича к
самым отдаленным последствиям этого рукопожатия, но уж таких сокровенных
тайн его сердца мы раскрывать не будем.
Как богата была натура Золзикевича, можно судить хотя бы по той
легкости, с какой в нем уживался "аппетит" к Репихе наряду с идеальным
чувством к панне Ядвиге, чувством, поистине соответствующим его
аристократическим наклонностям. Правда, Репиха была красавица в полном
смысле этого слова; и все же не стал бы этот бараньеголовый донжуан
подвергаться стольким неприятностям, если бы его не подстрекало непонятное,
достойное наказания упорство этой женщины. Простая баба осмелилась
сопротивляться! Кому же? Ему, Золзикевичу. Это казалось ему такой
неслыханной дерзостью, что Репиха сразу же приобрела для него заманчивость
запретного плода, но вместе с тем он дал слово проучить ее по заслугам.
Происшествие с Кручеком окончательно укрепило его в этом намерении. Он
понимал, что жертва его будет защищаться, и для того и придумал добровольное
соглашение Репы с войтом, чтобы хоть отчасти поставить в зависимость от его
милости или немилости как самого Репу, так и его жену.
Репиха, несмотря на свою неудачу в суде, не считала, что все уже
потеряно. На следующий день, в воскресенье, она решила пойти к обедне в
Вжецёндзы и там посоветоваться с ксендзом. Их было два: приходский
священник, каноник Улановский, до того старый, что у него от старости глаза
вылезали из орбит, как у рыбы, а голова качалась во все стороны. Но не его
имела в виду Репиха, она решила обратиться за советом к викарию Чижику. Был
он человек благочестивый и разумный и мог дать ей добрый совет и утешение.

Хотела было она пойти пораньше и поговорить с ним еще до обедни, но так как
Репа содержался под арестом и работала она сейчас за двоих, то и опоздала.
Пока она прибрала избу, пока задала корм лошади, свиньям и корове, пока
приготовила завтрак и снесла его мужу в хлев, солнце поднялось уже высоко, и
она убедилась, что к обедне ей не успеть.
Когда она пришла во Вжецёндзы, служба уже началась. Женщины в зеленых
казакинах сидели на паперти и второпях надевали башмаки, которые принесли в
руках; то же самое сделала и Репиха и поспешила в костел. В это время ксендз
Чижик говорил проповедь, а каноник сидел в скуфейке на стуле возле алтаря и,
выпучив глаза, тряс, по обыкновению, головой. Ксендз Чижик, неизвестно по
какому поводу, говорил о средневековой ереси и объяснял прихожанам, как они
должны смотреть на эту ересь и на буллу Ex stercore, ее порицающую. Затем
весьма красноречиво и проникновенно предостерегал свою паству, людей простых
и, как птицы небесные, убогих, а потому угодных богу, чтобы они не доверяли
разным лжемудрецам и вообще людям, ослепленным сатанинской гордыней, которые
сеют плевелы вместо пшеницы и за это будут пожинать только грех и слезы.
Вскользь упомянул он о Кондильяке, Вольтере, Руссо и Охоровиче*, не делая
между ними никакого различия, и в заключение перешел к подробному описанию
всевозможных неприятностей, каким будут подвергаться грешники на том свете.
На Репиху сразу снизошла благодать, хоть она ни слова не поняла из того, что
говорил ксендз Чижик. Она только подумала: "Ну, видать, что-то хорошее
говорит, раз такой крик поднял, что пот с него градом катится, а народ
разохался, будто все как есть сейчас дух испустят". Наконец, проповедь
окончилась и началась обедня. Ох, и молилась же бедная Репиха, молилась так,
как никогда в жизни, и чувствовала, как у нее все легче и легче становится
на сердце.
______________
* Охорович Ю. (1856-1917) - польский писатель и философ, современник
Г.Сенкевича.
Но вот настала торжественная минута. Белый, как голубь, каноник, держа
в трепещущих руках сияющую, как солнце, дароносицу, повернулся к народу,
постоял некоторое время с полузакрытыми глазами и опущенной головой, как
будто собираясь с духом, и, наконец, запел:
Тайна сия велика есть...
А народ сотней голосов дружно подхватил:
Преклоним колени!..
Грянул гимн так, что стекла задрожали, гудел орган, торжественно
звенели колокола, перед костелом гремел барабан, в кадильницах курился
голубоватый фимиам. Яркие лучи солнца ударили в цветные стекла, переливаясь
радугой в клубах ладана. Среди этого шума, гама, лучей и голосов изредка
высоко вверху сверкала дароносица, которую ксендз, благословляя народ, то
поднимал, то опускал. И тогда этот белый старичок, окутанный облаком дыма,
пронизанного лучами солнца, казался со своей дароносицей каким-то небесным
видением, от которого нисходили благодать и покой в сердца всех верующих.
Эта благодать и великий покой осенили и скорбящую душу жены Репы.
- Господи Иисусе, тайно пребывающий в пресвятых дарах, - взывала она, -
не меня, несчастную!
Она плакала, но это были уже не те слезы, которые душили ее у войта, а
светлые, легкие, крупные, как калькуттский жемчуг. Она упала ниц перед
алтарем, а потом уж и сама не сознавала, что с ней происходит. Ей казалось,
что ангелы небесные подняли ее с земли, как листик, и вознесли на небо в
обитель вечного блаженства, где не было ни Золзикевича, ни войта, ни
рекрутских списков, а везде, куда ни глянешь, сияла заря и в ней престол
господень, а вокруг престола в ослепительном свете летали роями ангелочки,
точно птички с белыми крылышками.
Долго она лежала так, а когда поднялась, обедня уже кончилась, костел
опустел, и дым из кадильницы стлался под потолком; последние богомольцы
выходили на паперть, а причетник тушил свечи. Перекрестившись, она пошла
поговорить с викарием.
Тем временем ксендз Чижик уже сел обедать, но когда ему доложили, что
его хочет видеть какая-то заплаканная женщина, тотчас же вышел к ней.
Это был еще молодой человек, с бледным, но ясным лицом, у него был
белый высокий лоб и мягкая, ласковая улыбка.
- Что тебе, голубушка? - спросил он тихим, но звучным голосом.
Репиха бросилась к нему в ноги и начала рассказывать о своем горе,
плача и целуя ему руки. Затем подняла на него с мольбой заплаканные черные
глаза и воскликнула:
- Ох, помогите, ваше преподобие, посоветуйте, только на вас я и
надеюсь...
- И ты не ошиблась, голубушка, обратясь ко мне, - ласково ответил
ксендз Чижик, - но я могу посоветовать одно: положись на волю божью. Господь
испытует веру в него и порой испытует сурово, как Иова, которому собственные
его собаки лизали гноящиеся раны, или как Азария, на которого он ниспослал
слепоту. Господь бог ведает, что творит, и награждает истинно верующих.

Несчастием, выпавшим на долю твоему мужу, господь покарал его за тяжкий грех
- пьянство. А потому благодари господа бога за то, что, покарав его при
жизни, он, быть может, отпустит ему грехи после смерти.
Репиха посмотрела на ксендза своим черными глазами, поклонилась ему в
ноги и тихо вышла, не проронив ни слова.
Всю дорогу ей казалось, будто что-то сжимает ей горло и душит ее. Ей
хотелось плакать, но она не могла.

Глава VII

Имогена
Под вечер, часов около пяти, на главной улице между избами мелькали
голубой зонтик, желтая соломенная шляпа с голубыми лентами и палевое платье
с голубой отделкой. Это прогуливалась после обеда панна Ядвига в
сопровождении своего кузена Виктора.
Панна была удивительно хороша собой. Волосы у нее были черные, глаза
голубые, а цвет лица необыкновенной белизны. Одевалась она очень тщательно,
и платья ее всегда были так изящны и свежи, что, казалось, от них исходило
сияние, и это придавало ей еще больше прелести. Ее стройный, девственный
стан как бы парил в воздухе. В одной руке она держала зонтик, а другой
придерживала платье, из-под которого виднелся краешек гофрированной белой
юбки и прелестные маленькие ножки, обутые в венгерские башмачки.
Шедший с ней рядом кузен Виктор с чуть пробивающимся пушком вместо
бороды и копной кудрявых русых волос был тоже красив, как картинка.
От них обоих веяло здоровьем, юностью, весельем и счастьем. И на обоих
лежал отпечаток той высшей, праздничной жизни, жизни крылатых взлетов,
которые уносят не только к внешним благам мира сего, но и в мир мысли,
высоких стремлений и высоких идей, а порой и в лучезарные края золотых
мечтаний.
Среди этих изб, деревенских ребятишек и мужиков, во всем этом убогом
окружении, оба они казались существами, слетевшими с другой планеты. Приятно
было сознавать, что между этой изящной, развитой и поэтической парой и
прозаической, серой действительностью полузвериного деревенского быта не
существует никакой связи - по крайней мере связи духовной.
Они шли рядом, беседуя о поэзии и литературе, как и подобает светскому
молодому человеку и светской барышне. Встречавшиеся им люди в холщовой
одежде, все эти мужики и бабы, наверное бы не поняли, о чем и даже на каком
языке они говорят. Не правда ли, как это приятно сознавать, господа?
В беседе этой блестящей пары не было ни одного слова, которое не
повторялось бы уже сотни раз. Они перепархивали с книги на книгу, как
мотыльки с цветка на цветок. Но такая беседа не кажется пустой и пошлой,
когда она ведется влюбленными и служит основой, по которой любимое существо
ткет золотые цветы своих чувств, лишь изредка раскрывая свой внутренний мир,
подобно тому как белая роза, распускаясь, раскрывает пламенеющие лепестки,
скрытые внутри. К тому же такая беседа, как птица, парит в небесах, витает в
духовном мире и устремляется ввысь, как растение, вьющееся по тычине.
Где-то в корчме напивались мужики и в грубых выражениях говорили о
грубых предметах, а эта пара словно плыла в иные края на корабле, у
которого, как в романсе Гуно:
Руль златой и прекрасный,
А шатер весь атласный
И жемчуга на весле.
Нужно еще прибавить, что панна Ядвига кружила голову кузену только для
практики, а в таких случаях чаще всего говорят о поэзии.
- Читали вы последнюю книгу Ель-ского*? - спросил молодой человек.
______________
* Речь идет о книге известного польского поэта Адама Асныка
(1838-1897), который часто подписывал свои произведения "Ел...й",
- Знаете, Виктор, - отвечала панна Ядвига, - я обожаю Ель-ского. -
Когда я его читаю, мне кажется, будто я слышу какую-то музыку, и помимо воли
мне всегда вспоминается стихотворение Уейского*:
______________
* Уейский Корнелий (1823-1897) - польский поэт.
Лежу на облаках,
Растаяв в тишине,
И слезы на глазах.
И сладко грезить мне.
Морская гладь вокруг...
Во сне ли, наяву.
Сомкнув ладони рук,
Лечу... плыву...

- Ах, - внезапно воскликнула она, - если бы я с ним познакомилась, то,
наверно, влюбилась бы в него! Мы, без сомнения, поняли бы друг друга.
- К счастью, он женат, - сухо ответил пан Виктор.
Панна Ядвига склонила головку, сложила ротик в улыбку, отчего на щечках
у нее показались ямочки, и, искоса взглянув на него, спросила:
- Почему вы говорите; "к счастью"?
- Я говорю о тех, для кого жизнь потеряла бы тогда всю прелесть, -
произнес молодой человек с самым трагическим видом.
- Вы мне слишком много приписываете...
Но пан Виктор уже перешел к лирике.
- Вы ангел...
- Ну... хорошо... Поговорим, однако, о чем-нибудь другом. Так вы не
любите Ель-ского?
- Минуту тому назад я возненавидел его.
- Ах, как вы капризны! Вы заслуживаете, чтоб вас побили. Перестаньте
дуться и назовите своего любимого поэта.
- Совинский...* - мрачно пробормотал Виктор.
______________
* Совинский Леонард (1831-1887) - польский поэт.
- А я попросту его боюсь. Ирония, кровь, пожары... дикие вспышки, бр-р!
- Такие вещи меня ничуть не пугают.
Сказав это, он посмотрел так грозно, что собака, выбежавшая из какой-то
избы, поджала хвост и в ужасе попятилась назад.
Незаметно подошли они к дому, в окне которого мелькнули козлиная
бородка, вздернутый нос и ярко-зеленый галстук, затем остановились перед
хорошеньким домиком, увитым диким виноградом, с окнами, выходящими на пруд.
- Смотрите, какой хорошенький домик! Это единственное поэтическое место
во всей Бараньей Голове.
- Что это за дом?
- Раньше тут был приют. Здесь учились читать крестьянские дети, когда
их родители работали в поле. Папа специально для этого велел выстроить этот
дом.
- А теперь что в нем?
- А теперь в нем стоят бочки с водкой. Понимаете, времена изменились.
Теперь мы с нашими крестьянами только соседи. Мы стараемся ничего общего с
ними не иметь.
- Гм! - буркнул пан Виктор. - Но, однако...
Но он не договорил, остановившись перед большой лужей, в которой лежало
несколько свиней, "справедливо названных так за свою неопрятность". Обходя
ее, они очутились возле избы Репы.
У ворот на пне сидела жена Репы, подперев голову руками. Ее бледное
лицо, казалось, окаменело от горя, веки покраснели, а потускневшие глаза
тупо уставились куда-то вдаль.
Репиха даже не заметила проходившей мимо нее пары, но панна Ядвига,
увидев ее, сказала:
- Добрый вечер!
Женщина поднялась и, подойдя ближе, повалилась им в ноги и молча
заплакала.
- Что с вами, милая? - спросила панна.
- Ох, ягодка моя золотая, зорька ты моя румяная! Может, сам господь мне
тебя послал! Заступись хоть ты за меня, радость ты моя!
И она принялась рассказывать о своей беде, поминутно прерывая рассказ и
целуя барышне руки или, вернее, перчатки, которые сразу покрылись пятнами от
ее слез. Панна Ядвига совсем растерялась. Ее хорошенькое серьезное личико
выражало заметное смущение, с минуту она молчала, не зная что делать,
наконец, нерешительно проговорила:
- Чем же я могу вам помочь, моя милая? Enfin!* Мне вас очень жаль... Но
у меня нет никакой власти... и я ни во что не вмешиваюсь... Правда... Чем я
могу вам помочь? Вы лучше пойдите к папе... Может быть, папа... Ну,
прощайте.
______________
* Наконец! (франц.).
И панна Ядвига, приподняв свое палевое платье так, что стали видны уже
не только башмачки, но и белые в голубую полоску чулочки, пошла дальше
вместе со своим кавалером.
- Благослови тебя бог, цветик ты мой ненаглядный, - крикнула ей вслед
Репиха.
Эта сцена опечалила панну Ядвигу, и ее спутнику даже показалось, что у
нее блеснули слезы на глазах.
Стараясь отвлечь ее от печальных мыслей, молодой человек заговорил о
Крашевском* и о других, менее крупных, рыбах литературного моря; разговор
постепенно оживился, и вскоре они оба совершенно забыли об этой неприятной
истории.

______________
* Крашевский Юзеф Игнатий (1812-1887) - известный польский писатель.
"Пойти в усадьбу? - раздумывала между тем Репиха. - Да, туда-то мне
сразу и надо было идти! Куда же идти, где искать спасенья, если не в
усадьбе?! Вот ведь глупая баба!"

Глава VIII

Имогена
В господском доме была веранда, увитая диким виноградом, с видом во
двор и на тополевую аллею. На этой веранде господа летом после обеда пили
кофе. По обыкновению, все собрались там и теперь, в том числе ксендз
Улановский, викарий Чижик и акцизный ревизор Столбицкий. Пан Скорабевский,
мужчина в меру полный и в меру красивый, с длинными усами, сидел на стуле и
курил трубку; пани Скорабевская наливала чай, а ревизор, человек
скептического ума, потешался над старым священником.
- А вот расскажите-ка нам, ваше преподобие, об этой славной битве, -
говорит ревизор.
- Что? - спрашивает старик, приложив руку к уху.
- О битве, - уже громче повторяет ревизор.
- А... о битве... - протянул ксендз и, задумчиво поглядывая вверх,
что-то прошептал, как бы собираясь с мыслями. Ревизор уже заранее
приготовился смеяться, а все остальные молча ждали рассказа, хотя уже
слышали его сотни раз, так как постоянно вызывали на него старика.
- Что же, - начинает Улановский, - был я тогда викарием, а приходским
священником был ксендз Гладыш. Хорошо, говорю: ксендз Гладыш. Тот самый, что
перестроил ризницу, царствие ему небесное! Только что кончилась поздняя
обедня, я окликаю его. "Что?" - спрашивает он. "Да вот мне кажется, так это
не пройдет". - "Да и мне кажется, отвечает, что так это не пройдет". Вдруг
смотрим: из-за ветряной мельницы показались войска - кто на лошадях, кто
пешком, тут знамена, там пушки... Я сейчас и подумал: "Ого!" А тут уж валят
и с другой стороны. "Овцы, что ли?" - думаю. А это не овцы, а кавалерия. Как
только эти увидели тех, так сразу же: "Стой!", а те тоже: "Стой!" Вдруг как
выскочит из лесу кавалерия, эти сейчас вправо, те влево, эти тоже влево, те
- за ними. Видят, плохо дело! Тогда и эти тоже на них! Да как начали
стрелять, а тут вдруг из-за горы что-то блеснуло. "Видите?" - спрашиваю
Гладыша. "Вижу", - отвечает, а там уж пошли палить из пушек, из ружей... Эти
- к реке, а те не пускают, этот того, а тот этого. То те берут верх, то эти.
Шум, гам, дым, а там и в штыки. Только показалось мне, будто эти стали
сдавать. Я и говорю ксендзу Гладышу: "А ведь те побеждают", А он отвечает:
"И мне тоже кажется, что побеждают". Не успел я сказать, как эти пустились
бежать, те за ними, и давай топить, да убивать, да брать в плен... Ну,
думаю, конец... Нет, куда там! Вот именно, говорю, ну...
Старичок махнул рукой и, удобнее усевшись в кресле, впал в глубокую
задумчивость, только голова его тряслась сильнее обыкновенного да глаза еще
больше выкатились из орбит.
Ревизор смеялся до слез.
- Ваше преподобие, кто же с кем дрался, где и когда? - спросил он.
Каноник опять приложил руку к уху:
- А?
- Ох! Не могу, ведь как насмешил! - кричал ревизор, обращаясь к
Скорабевскому.
- Не угодно ли сигару?
- А может быть, кофе?
- Ox! Нет, не могу, вот насмешил!
Смеялись из вежливости и почтения к ревизору и Скорабевские, хотя
вынуждены были слушать этот рассказ слово в слово каждое воскресенье. Тем не
менее все весело смеялись, как вдруг внизу послышался чей-то тихий,
боязливый голос...
- Слава Иисусу...
Скорабевский поднялся и, подойдя к ступенькам, спросил:
- Кто там?
- Это я, Репиха.
- Чего тебе?
Репиха поклонилась настолько низко, насколько возможно было кланяться с
ребенком на руках.
- К вашей милости пришла, пожалейте вы нас, сирот, не дайте в обиду!
- Оставьте вы меня хоть в воскресенье в покое! - прервал ее
Скорабевский таким тоном, как будто она каждый день приставала к нему с
просьбами. - Ты же видишь, что у меня гости; бросать мне их, что ли, ради
тебя!
- Я подожду...
- Ну, и жди... не разорваться же мне!
С этими словами Скорабевский втиснул свою тушу обратно на веранду, а
Репиха смиренно пошла к садовой ограде и стала терпеливо ждать. Но ждать ей
пришлось долго. Господа были заняты разговором, и до нее то и дело доносился
веселый смех, который до боли сжимал ее сердце: ей, бедной, было совсем не
до смеха. Но вот вернулась с прогулки панна Ядвига со своим кузеном, а потом
все ушли в комнаты. Солнце уже склонялось к западу. Наконец, на веранду
вышел казачок Ясек, которого Скорабевский называл "Такой-сякой", и начал
накрывать стол к чаю. Он переменил скатерть и расставил чашки, со звоном
опуская в них ложечки. А Репиха все ждала и ждала. Она уже подумывала, не
пойти ли ей пока домой и вернуться попозже, но боялась опоздать и, сев под
забором, стала кормить ребенка. Ребенок насосался и уснул, но спал
беспокойно: ему уже с утра нездоровилось. Да и Репиху тоже бросало то в жар,
то в холод, и ломило все тело, но она ни на что не обращала внимания и
терпеливо ждала. Наконец, совсем стемнело, на небе взошла луна. Стол был
накрыт, на веранде горели лампы, а господа все еще не выходили к чаю, так
как барышни играла на рояле. Репиха стала про себя читать молитву
ангелу-хранителю, а потом размечталась о том, как их спасет пан
Скорабевский. Как он это сделает, она, конечно, не знала, но была уверена,
что такой пан, как он, знаком и с комиссаром и с начальником, а потому стоит
ему только рассказать про все их беды, и - даст бог - все уладится. Если бы
даже Золзикевич или войт вздумали ему противиться, уж пан-то нашел бы на них
управу. "Всегда он был добрый и к людям жалостливый, так авось и меня так не
оставит", - думала она. И она не ошибалась. Скорабевский действительно был
добрый человек. Потом она вспомнила, что к ее мужу он был особенно милостив
и, наконец, что ее покойница мать выкормила панну Ядвигу. Все эти мысли
подействовали на нее успокоительно, и она приободрилась. "Пусть же люди
говорят, что хотят, - думалось ей, - а как беда случится, куда же, как не в
усадьбу?" То, что ей пришлось ждать уж несколько часов, казалось ей
настолько естественным, что она даже не задумывалась об этом. Между тем
господа вышли на веранду. Сквозь листву она видела, как барышня из
серебряного чайника разливала чай, или, как говорила ее покойная мать,
"этакую воду пахучую, от которой весь рот пропахнет". Потом все пили чай,
разговаривали и весело смеялись. Тогда только Репихе пришло в голову, что в
"господском сословии всегда счастливее живут, чем в простом", и, неизвестно
почему, слезы опять потекли по ее щекам. Однако горечь эта скоро сменилась
другим чувством: "Такой-сякой" стал подавать на стол одно за другим
дымящиеся блюда, и Репиха вспомнила, что она голодна, потому что за обедом
она ничего не могла взять в рот, а утром выпила только немного молока.

"Хоть бы косточки мне дали обглодать", - подумала она. Стоило только
попросить, так не только дали бы ей косточки, но и накормили бы досыта - она
это знала, но боялась беспокоить господ при гостях, чтобы барин не
рассердился.
Наконец кончился и ужин. Ревизор сразу же уехал, а полчаса спустя и оба
ксендза уселись в помещичью бричку. Репиха видела, как помещик подсадил
каноника, и решила, что теперь самое удобное время подойти к нему...
Экипаж тронулся, барин вслед крикнул кучеру: "Посмей только вывернуть
на плотине, я тебе выверну!" - потом поглядел на небо, как бы желая узнать,
какова будет завтра погода, и, заметив белевшую в темноте рубаху Репихи,
спросил:
- Кто там?
- Это я, Репиха.
- А, это ты! Ну, говори скорей, что тебе нужно: уже поздно.
Репиха опять рассказала все с начала до конца.
Скорабевский молча слушал, попыхивая трубкой, и, наконец, сказал:
- Дорогие мои, помог бы я вам с удовольствием, если бы не дал себе
слова не вмешиваться в волостные дела. Раньше, конечно, было дело другое...
а теперь - ни вы ко мне, ни я к вам... Теперь вы мои соседи - и баста!
- Да, я знаю, - дрожащим голосом ответила Репиха, - а все думала,
может, пожалеете вы нас... - и голос ее оборвался.
- Все это очень хорошо, - сказал Скорабевский. - Но что же я могу
сделать? Слова своего я из-за вас не нарушу, да и к начальнику ради вас не
стану обращаться. Он уж и так жалуется, что я его постоянно беспокою своими
делами. Что я хотел сказать? Опять вам повторяю, что ничего теперь у нас с
вами нет общего. У вас есть волостной суд, а если там вам не помогут, то к
начальнику вам дорога так же хорошо известна, как и мне. Вы теперь там даже
больше значите, чем я. Это вам не прежнее время, голубушка. Ну! Ступай с
богом.
- Спасибо и на этом, - чуть слышно проговорила Репиха, кланяясь барину
в ноги.

Глава IX

Имогена
Выйдя из заключения, Репа отправился прямо в корчму, а не домой. Что
же, ведь известно, что всякий мужик с горя пьет. Из корчмы, движимый той же
мыслью, что и жена, он пошел к Скорабевскому и, как оказалось, сделал
большую глупость.
В пьяном виде он не понимал, что говорит, и был чересчур настойчив.
Когда пан Скорабевский изложил ему свой "принцип невмешательства", Репа не
только не понял этого в высшей степени дипломатического принципа, но и со
всей грубостью, свойственной мужикам, весьма непочтительно выразился о нем,
за что его Скорабевский вышвырнул за дверь.
Вернувшись домой, он сам рассказал жене:
- Был я у барина.
- Что же, без толку?
- Поджечь бы их, собачьих детей! - и он стукнул кулаком по столу.
- Тише ты! Лучше скажи, что тебе сказал барин?
- Отослал меня к начальнику... Чтоб его...
- Ну вот, видно, придется теперь ехать в Ословицы.
- И поеду! Или уж выше пана никого нет на свете?
Удивительное дело! После своего визита в усадьбу Репа даже о писаре и о
войте не отзывался с такой страстной ненавистью, как о пане Скорабевском.
Войт и писарь здорово ему навредили, но он понимал, что им это так и
полагается. А вот пан - это другое дело, пан мог его спасти и не захотел.
- Я и поеду, - подхватил Репа, - я ему покажу, что мы и без него не
пропадем.
- Нет, уж сиди ты, горемыка, дома, лучше я поеду. Ты, как выпьешь, так
сейчас нагрубишь начальству и еще хуже сделаешь.
Репа сначала было не соглашался, но к вечеру пошел в корчму "заморить
червячка", на другой день опять; тогда жена, не говоря ни слова, оставила
все на волю божью и в среду, взяв с собой ребенка, отправилась в Ословицы.
Лошадь нужна была в хозяйстве, и баба решила идти пешком. Вышла она из
дому еще до восхода солнца, так как до Ословиц было более двадцати верст.
Она надеялась, что встретит по дороге добрых людей, которые ее подвезут, но
не встретила никого. Часу в девятом утра, устав, она села отдохнуть на
опушке леса, съела краюшку хлеба и пару яиц, которые захватила с собой в
кошелке, и продолжала свой путь. Солнце начало сильно припекать, а потому
Репиха, увидев арендатора Гершека из Вжецёндз, который вез гусей на продажу,
стала его просить подвезти ее до города.
- Ступай себе с богом, - отвечал Гершек, - здесь такой песок, что конь
и меня одного еле тащит. Хотя... дашь злотый, тогда подвезу.
Репиха только теперь вспомнила, что у нее в узелке была всего одна
трехкопеечная монета; она было хотела дать ее Гершку, но он засмеялся:
- Три копейки? Это тоже на земле не валяется, это тоже деньги. Ну-ну!

С этими словами он стегнул лошадь и поехал дальше. Между тем
становилось все жарче, пот градом катился по лицу Репихи, но она, собрав все
силы, продолжала идти и через час была в Ословицах.
Всякому, кто хорошо знает географию, известно, что, въезжая в Ословицы
со стороны Бараньей Головы, нужно проехать мимо реформатской церкви, в
которой раньше была чудотворная икона божьей матери и возле которой еще и
поныне каждое воскресенье собирается целая вереница нищих, горланящих что
есть мочи. Репиха пришла в будни и застала возле церкви всего лишь одного
нищего; он высунул из-под лохмотьев голую ногу без пальцев, вытянул ее во
всю длину и, держа в руке банку от ваксы, пел молитву пресвятой богородице.
Завидев прохожего, он переставал петь, но вытягивал дальше свою
беспалую ногу и кричал так, словно с него кожу сдирали:
- Добрые люди! Подайте несчастному калеке! Дай вам бог доброго
здоровья!
Разглядев его, Репиха развязала свой узелок и, вынув оттуда монету,
подала ее нищему со словами:
- Найдешь пять грошей сдачи?
Она собиралась дать ему только грош, но нищий, почувствовав в своей
руке деньги, не захотел уж с ними расставаться и давай ругаться:
- Для бога пожалела! Смотри, и он тебе пожалеет счастья. Убирайся ты к
лешему, пока цела!
Репиха подумала: "Пусть уж берет во славу божию!" - и пошла дальше.
Придя на рынок, она испугалась. Легко попасть в Ословицы, но
заблудиться в них еще легче. Шутка ли, такой город! В незнакомую деревню
придешь - и то приходится спрашивать, где кто живет, что же говорить об
Ословицах?
"Ох, заблужусь я тут, как в лесу", - подумала Репиха. Но ей ничего
иного не оставалось, как спрашивать у прохожих. Про комиссара она скоро
расспросила, но, подойдя к его дому, узнала, что тот уехал в губернию. Что
же касается начальника, то ей сказали, что надо его искать в присутствии. А
где же это присутствие?
Ох, и глупая же баба! Да здесь, в Ословицах, где же еще? И она пошла
искать присутствие в Ословицах. Долго она его искала, смотрит: стоит зеленый
дворец, громадный - просто страх берет, с орлом на воротах, а перед ним
видимо-невидимо экипажей, бричек и тележек. Репиха подумала, что здесь
ярмарка.
- А где же тут присутствие? - спросила она какого-то господина во фраке
и низенько поклонилась ему.
- Ты ведь стоишь перед ним.
Она собралась с духом и вошла в здание. Смотрит: везде коридоры, а в
них налево двери, направо двери и впереди двери, еще и еще, и на каждой
какие-то буквы. Репиха перекрестилась и, робко отворив первую дверь,
очутилась в громадной комнате, разделенной перегородками, как костел.
За перегородкой сидел какой-то господин во фраке с золотыми пуговицами
и с пером за ухом, а перед ним толпилась целая куча господ. Господа все
платили, платили, а тот, во фраке, только курил папиросы и писал квитанции,
которые и отдавал господам. Как кто получит такую квитанцию, так сразу и
уходит. Репиха подумала, что здесь, наверно, нужно платить, и пожалела о
своих трех копейках, а затем с робостью подошла к загородке.
Но там никто на нее и не взглянул. Репиха стоит уже час; одни уходят,
другие приходят, часы за перегородкой тикают, а она все стоит. Понемногу
народу становилось все меньше, и, наконец, все разошлись. Чиновник сел за
стол и начал писать. Тогда Репиха осмелилась и чуть слышно проговорила:
- Слава Иисусу.
- Чего тебе?
- Господин начальник!..
- Здесь касса.
- Господин начальник!..
- Говорят тебе, здесь касса.
- А начальник-то где?
Чиновник указал другим концом пера на дверь и пробормотал:
- Там.
Репиха снова очутилась в коридоре. Там... но где же, где же это "там"?
Дверей всюду не сочтешь, а в какую идти? Народу множество, все снуют взад и
вперед; наконец, видит: стоит в этой толпе мужик с кнутом, Репиха к нему:
- Отец!
- Чего тебе?
- Откуда вы?
- Из Вепжовиск, а что?
- Где тут начальник?
- Кто его знает!
Потом она спросила еще кого-то, с золотыми пуговицами, но уже не во
фраке, а с продранными локтями. Тот даже не выслушал ее, а только буркнул:
- Некогда мне.
Репиха опять пошла в первую попавшуюся дверь; не знала она, бедняжка,
что на этой двери было написано: "Вход посторонним воспрещается". К числу
служащих она не относилась, а надписи, как я уже упомянул, не читала.

Она отворила потихоньку дверь - смотрит: пустая комната, под окном
скамейка, на скамейке сидит какой-то человек и дремлет. Дальше дверь в
другую комнату, а там расхаживают какие-то господа во фраках и мундирах.
Репиха подошла к тому, который дремал на скамейке. Его она меньше
боялась: он ей показался попроще, да к тому же она заметила, что сапоги на
нем были рваные.
Репиха дернула его за рукав.
Он вскочил и, только взглянув на нее, как крикнет:
- Нельзя! Пошла вон!
Бабенка - бежать, а он дал ей пинка и с силой захлопнул за ней дверь.
Репиха в третий раз очутилась в том же самом коридоре.
Она села возле какой-то двери и с истинно крестьянским терпением решила
здесь сидеть до конца света. "Может, кто и спросит меня", - думала она.
Репиха не плакала, но поминутно терла глаза, потому что они у нее чесались,
а коридор со всеми дверьми начал перед ней Кружиться.
Между тем люди мелькали мимо нее то направо, то налево, хлопали
дверьми, громко разговаривали - словом, шум и гам был такой, как на ярмарке.
Наконец, господь все же смилостивился над ней. Мимо нее из дверей вышел
степенный шляхтич, которого она не раз видела в костеле во Вжецёндзах.
Наткнувшись на нее, он спросил:
- Ты что здесь сидишь, а?
- Я к начальнику.
- Так здесь же судебный пристав, а не начальник.
Шляхтич указал ей на дверь в глубине коридора.
- Вот там, где зеленая дощечка, поняла? Но теперь не ходи к нему: он
занят. Поняла? Подожди лучше здесь, он должен пройти мимо.
И шляхтич пошел дальше, а Репиха посмотрела ему вслед, словно это был
ее ангел-хранитель.
Однако ей пришлось еще долго ждать. Наконец, дверь с зеленой дощечкой с
треском распахнулась, из нее вышел немолодой военный и быстро, шумно зашагал
по коридору. Ох, вот уж по нем сразу можно было узнать, что это начальник,
потому что за ним вприпрыжку семенило несколько просителей, забегая то с
одной, то с другой стороны, причем до ушей Репихи долетали восклицания:
"Господин начальник! Господин начальник, одно только словечко! Будьте так
добры!" Но он их не слушал и шел дальше. У Репихи в глазах потемнело при
виде его. "Да будет воля господня!" - промелькнуло у нее в голове; она вышла
на середину коридора и, упав на колени, загородила ему дорогу.
Начальник посмотрел на нее и остановился, а за ним и вся его свита.
- Что тебе? - спросил он Репиху.
- Ясновельможный началь...
Она не могла продолжать: от испуга у нее пропал голос и онемел язык.
- Что тебе? - повторил начальник.
- Да... да... я... насчет солдатчины.
- Что ж, тебя, что ли, в солдаты забирают? - спросил начальник.
Просители, желая угодить начальнику, хором рассмеялись, но он попросил
их замолчать, а потом нетерпеливо сказал Репихе:
- Говори же скорей, чего тебе надо, мне очень некогда.
Но от смеха этих господ Репиха окончательно потеряла голову и бессвязно
забормотала:
- Бурак, Репа, Репа, Бурак... Ох!..
- Должно быть, напилась, - сказал один из присутствующих.
- Оставила язык дома, - прибавил другой.
- Да что же тебе нужно? - повторил начальник, выйдя из терпения. -
Пьяна ты, что ли?
- Господи Иисусе, пресвятая богородица! - простонала Репиха, чувствуя,
что последняя соломинка спасения выскользает у нее из рук. - Ясновельможный
господин началь...
Но он действительно был очень занят: в это время уже начался рекрутский
набор, было много дела, кроме того, по своему положению он должен был дать
бал в Ословицах, а эту женщину он все равно не мог понять, поэтому он махнул
рукой и воскликнул:
- Все водка, водка! А ведь совсем еще молодая и красивая. - И потом,
обернувшись к Репихе, прибавил таким тоном, что сна готова была сквозь землю
провалиться: - Когда протрезвишься, обратись в волостной суд, а он пусть
представит твою жалобу мне.
И поспешил дальше, а за ним и просители, повторяя:
- Господин начальник! Одно словечко, господин начальник! Будьте так
милостивы, господин начальник!
Но вот коридоры опустели. Везде стало тихо, только ребенок Репихи стал
громко кричать. Наконец, она очнулась точно после глубокого сна, встала,
подняла ребенка и каким-то чужим голосом принялась его убаюкивать:
- А-а, а-а, а-а!
Потом вышла на улицу. Небо заволокло тучами, где-то вдалеке гремело.
Было душно.

Что происходило в душе Репихи, когда она шла снова мимо реформатской
церкви, возвращаясь в Баранью Голову, я не берусь описывать. Вот если бы
панна Ядвига очутилась в подобном положении, тут уж я написал бы
сенсационный роман, в котором доказал бы самым ярым позитивистам, что еще
существуют на свете идеальные существа. Но панна сумела бы разобраться в
своих впечатлениях. Душевная скорбь выразилась бы у нее в не менее скорбных,
а вместе с тем гораздо более драматических словах и мыслях. Этот порочный
круг, глубокое и мучительное ощущение беспомощности, бессилия и насилия,
роль листочка, сметенного бурей, глухое сознание того, что спасения ждать
неоткуда, - все это, несомненно, вдохновило бы панну Ядвигу на самый
драматический монолог, который мне бы осталось только записать, чтобы
завоевать себе славу. А Репиха что? Этот простой народ, когда страдает,
только страдает - и больше ничего. Репиха в руках жестокой судьбы, которая
беспощадно преследовала ее, выглядела так, как выглядит птица, замученная
злым ребенком. Она шла куда глаза глядят, ветер гнал ее, пот стекал по лицу
- вот и все. Время от времени заболевший ребенок, открыв ротик, дышал так,
как будто умирал, а мать шептала ему: "Ясек, сыночек мой любимый!" - и
прижимала губы к его пылающему лобику. Она миновала реформатскую церковь и
вышла в поле, но вдруг остановилась: навстречу ей шел пьяный мужик.
Тяжелые тучи все ниже нависали в небе, и в них затаилось что-то
грозное, словно надвигалась буря. Все чаще сверкали молнии, но мужик ни на
что не обращал внимания. Полы его кафтана развевались на ветру, шапка
сдвинулась набекрень, он шел, шатаясь из стороны в сторону, и горлачил:
Пошла Дода в огород
Пастернак копать,
А я Доду палкой в ногу -
Дода удирать.
У дуду! У дуду!
Увидев Репиху, он остановился, раскинул руки и крикнул:
Ой, пойдем в лесочек,
Поцелуй разочек!
Он хотел ее облапить, но Репиха, испугавшись за себя и за ребенка,
бросилась бежать. Мужик за ней, но спьяна не удержался на ногах и упал.
Правда, он сразу же вскочил, но уже не пытался ее догнать, а схватил камень
и с силой пустил ей вслед, так что в воздухе засвистело.
От внезапной жгучей боли в голове у Репихи потемнело в глазах, и она
присела на землю. Однако, вспомнив о ребенке, побежала дальше. У креста
бедняжка остановилась и, оглянувшись, увидела, что мужик был от нее на
расстояния по меньшей мере полуверсты и, шатаясь, направлялся к городу.
В эту минуту она почувствовала что-то странно теплое. Она дотронулась
рукой до шеи, посмотрела на пальцы и увидела кровь.
Опять у нее потемнело в глазах, и она лишилась чувств.
Очнулась она у подножия креста, на земле. Вдруг вдалеке показался
кабриолет из Осцешина, он быстро приближался, и вскоре Репиха увидела
молодого пана Осцешинского. С ним была гувернантка из усадьбы.
Осцешинский не знал Репихи, но она не раз встречала его в костеле и
сразу узнала. С трудом поднявшись, она хотела подойти к кабриолету и
попросить молодого пана хоть ребенка подвезти, чтобы спасти его от буря, но
не могла двинуться.
Между тем помещик поравнялся с ней и, увидев у креста незнакомую
женщину, крикнул:
- Эй, эй, садись!
- Пошли вам господь...
- Да наземь, наземь!..
О, пан Осцешинский был шутник, вся округа знала его проделки. Уж он-то
никого не пропустит по дороге; вот и с Репихой пошутил и как ни в чем ни
бывало покатил дальше. Репиха услышала, как они весело смеялись с
гувернанткой, потом видела, как целовались и, наконец, скрылись в темной
дали.
Репиха осталось одна. Но недаром говорят: "Бабу да жабу и топором не
убьешь", - через часок она поднялась и, хотя ноги у нее подгибались,
все-таки пошла.
- За что же дитя страдает? Рыбка моя золотая! - то и дело повторяла
она, прижимая к груди больного Яся.
Но вскоре у нее начался бред, и она забормотала, как пьяная.
- А в избе-то люлька пустая, а мой-то с ружьем пошел на войну...
Ветер сорвал у нее чепец с головы; густые волосы рассыпались по плечам,
развеваясь на ветру. Вдруг сверкнула молния, а вслед за ней где-то совсем
близко ударил гром и запахло серой; она опустилась наземь и сразу очнулась.
"И слово стало плотью!" - вскрикнула она в испуге и посмотрела на небо. Оно
показалось ей до того грозным, беспощадным и разъяренным, что она запела
дрожащим голосом: "Под твою защиту..." Какой-то зловещий медный свет,
пробиваясь сквозь тучи, падал на землю. Репиха вошла в лес, но в лесу было
еще темнее и страшнее. Время от времени поднимался вдруг шум, словно
испуганные сосны шептались между собой. "Что-то будет? О господи!" И снова
наступала тишина. Иногда в глубине леса раздавался чей-то голос; у нее
мурашки пробегали по телу: уж не нечистый ли смеется в болоте, не лешие ли
затеяли страшный хоровод и вот-вот явятся за ней... "Только бы из лесу уйти,
- думала она, - а там сейчас мельница и Мельникова изба". Она бежала из
последних сил, глотая воздух запекшимися губами. Между тем небесная плотина
рухнула над ее головой; дождь, смешанный с градом, полил как из ведра;
сорвался ветер и понесся по лесу, сгибая сосны до земли; лес застлало
дымкой, туманом, волнами дождя; дорогу уже нельзя было разглядеть, деревья
гнулись, бились по земле, скрипели и тревожно шумели; послышался треск
ветвей; стемнело.

Репиху покинули силы.
- Спасите, люди добрые! - простонала она слабым голосом, но никто ее не
услышал. Вихрь спирал ей дыхание. Тогда она поняла, что ей отсюда не уйти.
Она сняла с себя платок, кофту, фартук, разделась чуть не до рубашки и
укутала ребенка, потом увидела поблизости плакучую березу, подползла к ней
на четвереньках и, положив ребенка на сухое местечко, упала наземь рядом с
ним.
- Господи! Прими мою душу! - прошептала она и закрыла глаза.
Наконец, буря утихла. Наступила ночь, тучи рассеялись, и кое-где
показались звезды. Под березой все так же неподвижно белела фигура Репихи.
- Но-о-о!.. - вдруг раздался чей-то голос в темноте. Минуту спустя
послышался стук колес и шлепанье лошадиных копыт по лужам.
Это Гершек, арендатор из Вжецёндз, продав в Ословицах гусей,
возвращался домой.
Увидев Репиху, он подошел к ней.

Глава X

Победа гения
Гершек усадил Репиху в телегу и хотел было везти ее в Баранью Голову,
но по дороге встретился с Репой, который догадавшись, что жену застигла
буря, выехал ей навстречу.
Бедная женщина пролежала целые сутки, но на другие встала, потому что
ребенок расхворался. Пришли кумушки, обкурили его освященными травами, а
когда это не помогло, старая кузнечиха взяла решето и черную курицу и
заговорила болезнь. Ребенку и в самом деле сразу стало легче, но беда была с
Репой: он глушил теперь водку без всякого удержу, и не было никакой
возможности с ним сладить. Странное дело: когда Репиха пришла в себя и
спросила его о ребенке, он не только не выказал ей сочувствия, а грубо
проговорил: "Шатайся больше невесть где, а ребенка пусть черти возьмут!
Задал бы я тебе, если бы ты мне его загубила!" Эта неблагодарность вызвала у
нее чувство глубокой горечи, она хотела было его упрекнуть, но не могла
ничего сказать, а только посмотрела на него сквозь слезы и голосом,
исходившим прямо из сердца, крикнула с страшной болью: "Вавжон!" Мужик так и
вскочил с сундука и с минуту молчал, не смея взглянуть на жену, наконец
заговорил, но уже совсем по-иному: "Марыся, дорогая, прости ты меня! Вижу,
что понапрасну я тебя обидел". Он громко зарыдал и бросился целовать ей
ноги; тогда и она заплакала. Он чувствовал, что не стоит такой жены. Но этот
мир недолго продолжался. Горе, жгучее, как рана, разжигало их друг против
друга. Репа, возвращаясь домой, пьяный или трезвый, не разговаривал с женой
и садился на сундук, волком уставясь в землю. Так он просиживал часами,
словно окаменев. Жена суетилась, работала, как и раньше, но тоже молчала.
Иной раз им и хотелось заговорить, но оба испытывали какую-то неловкость.
Так они и жили, словно в обиде друг на друга, и в избе их водворилась
могильная тишина. Да и о чем им было говорить, когда оба знали, что спасения
нет и судьба их решена.
Прошло несколько дней. Репу стала преследовать какая-то страшная мысль.
Он пошел к исповеди, к ксендзу Чижику, но ксендз велел прийти на следующий
день. А на следующий день Репа пошел не в костел, а в корчму. Люди слышали,
как он спьяна говорил, что раз бог не хочет ему помочь, так он продаст душу
дьяволу. С тех пор все стали его избегать, и над его домом нависло какое-то
проклятие. Злые языки уже поговаривали, что войт и писарь правильно сделали,
сдав его в солдаты, потому что из-за одного такого негодяя может обрушиться
тара господня на всю Баранью Голову. Кумушки тоже не плошали и стали
рассказывать про Репиху всякие небылицы
Как-то высох у Репы колодец. Репиха пошла к корчме за водой и по дороге
услышала, как мальчишки говорили: "Вон солдатка идет!" А один даже сказал:
"Не солдатка, а дьяволова жена!" Бедная женщина, не промолвив ни слова,
пошла дальше, хоть и заметила, как они перекрестились, наполнила ведро водой
и скорее домой, а тут Шмуль стоит возле самой корчмы. Увидев Репиху, он
вынул изо рта фарфоровую трубку, с которой никогда не расставался, и
крикнул:
- Эй, Репиха!
Она остановилась и спрашивает:
- Чего вам?
А он:
- Были вы в суде?
- Была!
- Были у ксендза?
- Была!
- Были в усадьбе?
- Была!
- Были в присутствии?
- Была!
- И ничего не добились?

Репиха только вздохнула, а Шмуль продолжал:
- Ну, до чего же вы глупы! Наверное, во всей Бараньей Голове не
найдется глупее вас! И зачем вы туда ходили?
- А куда же мне было идти? - возразила она.
- Куда? - повторил Шмуль. - А на чем у вас контракт? На бумаге. А не
будет бумаги, так не будет и контракта; разорвите бумагу - и дело с концом!
- О господи, - говорит Репиха, - да будь она у меня, давно бы я ее
разорвала.
- Так что же? Будто вы не знаете, что бумага у писаря? Ну, а я знаю
хорошо, что вы много у него можете добиться. Он же сам мне сказал: пусть,
говорит, Репиха придет ко мне и попросит, так я, говорит, сейчас же бумагу
разорву - и дело с концом!
Репиха ничего ему не ответила, только схватила ведро и пошла домой.
Между тем на дворе стемнело.
Вечером пан писарь, уже полураздетый, в одном белье, задрав кверху
козлиную бородку, лежал в кровати и читал "Тайны Тюильрийского дворца",
издания Бреслауэра. Он читал сцену, в которой посол испанский Олозага
целовал ножки королевы Евгении. Эта сцена была так чудесно написана, что
писаря прямо подбрасывало на кровати.
Горит свеча, потрескивает муха в сале... Вдруг писарь слышит, как
кто-то - стук! стук! - в дверь, но так тихо, что он едва ловит ухом этот
стук.
- Кто там? - громко спросил он, сердясь, что ему помешали.
- Я, - ответил кто-то шепотом.
- Кто это "я"?
Голос пролепетал едва внятно:
- Я, Репиха.
Писарь вскочил и отворил дверь. Репиха вошла так робко, что хотела
что-то сказать - и не смогла. А он был добрый человек - Золзикевич - и
ободрил ее. Хоть он и был не одет, он сразу же обнял ее, говоря:
- Ты за контрактом, Марыся?
- Да...
Тогда он притянул ее к себе, обнял крепче и поцеловал в дрожащие губы.
- А теперь что? - спросил он игриво.
Женщина побелела как полотно.
- Да будет воля божья, - шепнула она.
Пан писарь... погасил свечу.

Глава XI

Конец страданиям
На небе уже скрылась Большая Медведица и заблестели звезды, когда дверь
скрипнула и Репиха тихо вошла к себе в избу. Вошла и остановилась как
вкопанная. Она думала, что Репа, по обыкновению, заночует в корчме, между
тем он сидел на сундуке, подперев голову руками и уставясь в землю.
На очаге догорал огонь.
- Ты где была? - мрачно спросил Репа.
Она, не отвечая, повалилась ему в ноги и горько зарыдала:
- Вавжон! Вавжон! Ведь для тебя это, для тебя! На этакий срам пошла.
Обманул он меня. Только надругался надо мной и прогнал. Вавжон! Ты-то хоть
пожалей меня! Любый мой! Вавжон!..
Репа достал из сундука топор.
- Нет, - тихо проговорил он, - уж теперь-то пришел конец тебе, бедняга!
Уж не жить тебе больше, не видать света белого. Уж не будешь ты, бедняга, в
избе сидеть, а будешь на погосте лежать... уж ты...
Она в ужасе поглядела на него.
- Ты что же, убить меня, что ли, хочешь?
А он:
- Ну, Марыся, не трать попусту времени, молись богу, ты, бедняга, и не
почуешь боли...
- Да ты вправду, Вавжон?..
- Клади голову на сундук...
- Вавжон, помилосердствуй!
- Клади голову на сундук! - крикнул он уже с пеной У рта.
- О господи! Спасите! Люди добрые, спаси...
Раздался глухой удар, потом стон и стук головы об пол, второй удар и
более слабый стон, потом третий удар, четвертый, пятый, шестой... На пол
ручьем хлынула кровь, огонь в очаге погас. Репиха содрогнулась всем телом,
потом вытянулась и так застыла.
Вскоре после этого кровавое зарево разлилось по небу, разорвав мрак:
горели господские постройки.

Эпилог

А теперь я скажу вам кое-что на ушко, милые читательницы. Репу не взяли
бы в солдаты. Условия, написанного в корчме, было недостаточно. Но, видите
ли, мужики в таких делах мало смыслят, а интеллигенция благодаря своей
нейтральности - тоже не многим больше, и следовательно... следовательно,
Золзикевич, который все это понимал, мог твердо рассчитывать, что дело,
наверное затянется и страх бросит женщину в его объятия.

И этот великий человек не просчитался. Вы спросите, что с ним
случилось? Да что же с ним могло случиться? Репа, после того как он поджег
господские постройки, хотел отомстить и писарю, но на крик "пожар"
проснулась вся деревня, и Золзикевич был спасен.
Таким образом, он и поныне занимает должность писаря в Бараньей Голове,
но надеется, что в скором времени будет избран в судьи. Он как раз прочитал
роман "Варвара Убрик" и надеется также и на то, что в самом недалеком
будущем панна Ядвига пожмет ему руку под столом.
Оправдаются ли его надежды - покажет будущее.

1876

Генрик Сенкевич
На маяке

---

Книга: Г.Сенкевич. Повести и рассказы
Перевод с польского М.Вальдена
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1957
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 2 декабря 2001

---

I
Однажды в Аспинвале, недалеко от Панамы, пропал без вести сторож с
маяка. Случилось это во время бури, и все предполагали, что несчастный,
должно быть, подошел к самому берегу скалистого островка, на котором стоит
маяк, и набежавший вал снес его в море. Это предположение было тем более
вероятно, что на следующий день не нашли его лодки, обыкновенно стоявшей тут
же, у подножья маяка. Надо было как можно скорее нанять кого-нибудь на место
погибшего сторожа, - маяк имел немалое значение для местного пароходного
движения, а также для судов, идущих из Нью-Йорка в Панаму. Залив Москитов
изобилует мелями и рифами, между которыми трудно проходить даже днем, а
ночью, когда часто над морем, согреваемым тропическим солнцем, поднимается
туман, проход судов почти невозможен. Единственным путеводителем для
многочисленных судов является тогда свет маяка. Найти сторожа было поручено
пребывающему в Панаме консулу Соединенных Штатов. Но это была нелегкая
задача, во-первых, потому, что подыскать его нужно было в течение двенадцати
часов, во-вторых, сторож должен быть очень добросовестным человеком, а
потому нельзя было принимать первого встречного, и в довершение всего
кандидатов вообще не оказалось. Жизнь на маяке необыкновенно трудна и
нисколько не привлекает ленивых южан, любящих бродяжничать. Сторож,
охраняющий маяк, живет почти как узник. Только раз в неделю, по
воскресеньям, он имеет право отлучаться с островка. Продовольствие и свежую
воду ему ежедневно привозят из Аспинваля, причем лодка, доставив ему
припасы, немедленно уезжает, и на всем островке, имеющем не более морга, не
остается никого. Сторож живет на маяке и обязан содержать его в порядке:
днем давать сигналы, вывешивая разноцветные флаги согласно показаниям
барометра, а вечером зажигать фонарь. Работа на маяке была бы не трудна,
если бы не приходилось подниматься наверх по крутой винтовой лестнице в
четыреста с лишком ступеней, а сторож подчас совершает это путешествие по
нескольку раз в день. Вообще это монашеская жизнь, даже больше чем
монашеская - отшельническая. Неудивительно, что мистер Исаак Фальконбридж
был крайне озабочен подысканием человека, способного заменить покойного, и
легко понять его радость, когда в тот же самый день совершенно неожиданно
явился желанный заместитель. Это был уже старый человек, лет семидесяти, а
может быть, и больше, но еще крепкий, бодрый, с военной выправкой. Волосы у
него были совсем белые, лицо смуглое, как у креолов, но, судя по голубым
глазам, он не был южанином. Выражение лица у него было подавленное и
печальное, взгляд прямой и честный. Он сразу понравился Фальконбриджу.
Оставалось только проэкзаменовать его, и между ними завязался следующий
диалог:
- Откуда вы? - спросил консул.
- Я поляк.
- Что вы делали до настоящего времени?
- Странствовал по свету.
- Сторож на маяке должен сидеть на одном месте.
- Я нуждаюсь в отдыхе.
- Служили вы когда-нибудь? Можете ли представить свидетельства о том,
что вы честно выполняли свой долг на государственной службе?
Старик вынул из-за пазухи сверток в шелковом линялом платке, похожем на
лоскут старого знамени, развернул его и сказал:
- Вот свидетельства. Этот крест я получил в тысяча восемьсот тридцатом
году; второй - испанский крест, его мне дали во время карлистской войны;
третий - французский, Почетного легиона; четвертый я получил в Венгрии.

Потом я сражался в Соединенных Штатах против южан, там не дают крестов, но
вот свидетельство.
Фальконбридж взял бумагу и принялся читать.
- Гм... Скавинский? Это ваша фамилия?.. Во время атаки вы
собственноручно захватили два знамени... Да... вы были храбрым солдатом!
- Я сумею быть и добросовестным сторожем.
- Но там по нескольку раз нужно подниматься на башню. Здоровые ли у вас
ноги?
- Я прошел пешком плены*.
______________
* Пленами называются неизмеримые степи между Нью-Йорком и Калифорнией
(Прим. автора).
- All right. Знакомы ли вы с морской службой?
- Я три года служил на китобойном судне.
- Вы перепробовали разные занятия?
- Я не знал только покоя.
- Почему?
Старик пожал плечами:
- Такова судьба.
- Боюсь, что вы слишком стары для работы на маяке.
- Сэр, - внезапно заговорил старик взволнованным голосом. - Я очень
устал и измучен. Как видите, я много пережил. Именно о таком месте я в
последнее время мечтал. Я стар и нуждаюсь в покое. Пора сказать себе: вот
здесь ты, наконец, осядешь, это твоя гавань! Ах, сэр, это зависит только от
вас. В другой раз такого места не найдешь. Какое счастье, что я оказался в
Панаме... Умоляю вас... Видит бог, я разбит, как корабль, который потонет,
если не войдет в гавань... Осчастливьте старика... Клянусь, я честный
человек, но... я слишком устал... мне довольно скитаться...
Голубые глаза старика выражали такую мольбу, что Фальконбридж, у
которого было доброе, простое сердце, почувствовал себя растроганным.
- Well*, - сказал он. - Я принимаю вас. С этой минуты вы сторож маяка.
______________
* Хорошо (англ.).
Лицо старика просияло невыразимой радостью.
- Благодарю вас.
- Можете ли вы сегодня же отправиться на маяк?
- Так точно.
- В таком случае - good bye!* Еще одно слово: после первого же упущения
по службе вы будете уволены.
______________
* До свидания! (англ.).
- All right!
В тот же вечер, когда солнце зашло за перешеек и после лучезарного дня
наступила без сумерек ночь, новый сторож, очевидно, был уже на своем посту:
в положенный час маяк, как всегда, бросил на воду яркий сноп света. Ночь
была тихая, спокойная и, как часто бывает в тропиках, насыщена светлым
туманом, образующим вокруг луны радужный круг с мягкими расплывающимися
краями. Начинался прилив, и море слегка волновалось. Скавинский стоял на
площадке возле гигантского фонаря и снизу казался маленькой черной точкой.
Он пытался собраться с мыслями и обдумать свое новое положение, но был еще
слишком подавлен. Старик чувствовал себя как затравленный зверь, которому
удалось, наконец, скрыться от погони где-нибудь на неприступной скале или в
пещере. Наконец-то в его жизни настала пора покоя. Сознание безопасности
наполняло его душу глубоким наслаждением. Теперь, на этой скале, он мог
позабыть обо всех ударах судьбы, которая заставляла его скитаться по свету и
измучила несчастьями и неудачами.
Он и правда был как корабль, разбитый бурей; она ломала на нем мачты,
рвала канаты, паруса, окатывала волнами и, злобно швыряясь пеной, бросала с
высоких гребней громадных морских валов в бездну - и все же он спасся от нее
и ушел в гавань. Картины этой бури одна за другой проносились в его
воображении, и по сравнению с ними особенно светлым казалось ему то тихое
будущее, которое отныне предстояло ему. О главных событиях своей жизни
старик рассказал Фальконбриджу, но о тысяче других приключений не упомянул.
Несчастье преследовало его, и всякий раз, когда он разбивал свой шатер и
разводил огонь, собираясь зажить на покое, откуда-то налетал вихрь, срывал
шатер и, разметав огонь, гнал его самого на погибель. Поглядывая с площадки
маяка на освещенные волны, старик вспоминал все, что пришлось ему испытать.
Он сражался в четырех частях света и за время своих скитаний перепробовал
свои силы почти во всех профессиях. Человек он был работящий и честный, и
ему неоднократно удавалось скопить небольшое состояние, но, несмотря на
величайшую осторожность, он всякий раз снова его неожиданно терял. Он
добывал золото в Австралии, искал алмазы в Африке и был правительственным
стрелком в Восточной Индии. Когда он завел в свое время в Калифорнии ферму,
ее погубила засуха; тогда он стал торговать с дикими племенами, населяющими
Центральную Бразилию, но однажды плот его разбился на реке Амазонке, сам он,
безоружный и почти нагой, в течение нескольких недель блуждал по лесам,
питаясь дикими плодами и поминутно подвергаясь опасности быть растерзанным
хищными зверями. Он открыл кузницу в Арканзасе, но она сгорела во время
пожара, истребившего весь город. Затем в Скалистых горах он попал в руки
индейцев и только чудом был спасен канадскими стрелками. Тогда он поступил
матросом на корабль, делавший рейсы между Багия и Бордо, а потом гарпунщиком
на китобойное судно: оба судна потерпели крушение. Была у него фабрика сигар
в Гаване, но его обокрал компаньон как раз тогда, когда он заболел вомито*.

И вот он в Аспинвале - здесь, казалось, должны были кончиться его невзгоды.
Да и что может грозить ему на этом скалистом островке? Ни вода, ни огонь, ни
люди. Впрочем, люди причинили ему не много зла. Ему чаще случалось встречать
хороших людей, чем дурных. Зато, как ему казалось, его преследовали все
четыре стихии. Люди, знавшие его, говорили, что ему просто не везет, и этим
всё объясняли. Сам он в конце концов стал маньяком. Он верил, что какая-то
могущественная и мстительная сила преследует его всюду - на суше и на море.
Но он не любил об этом говорить и лишь изредка, когда его спрашивали, какая
же это сила, с таинственным видом указывал на Полярную звезду, отвечая, что
это исходит оттуда...
______________
* Желтая лихорадка.
Действительно, неудачи преследовали его с таким непонятным упорством,
что легко могли сломить волю того, кто их испытывал. К счастью, у него было
терпение индейца и могучая, спокойная сила сопротивления, присущая лишь
честным, мужественным сердцам. В свое время в Венгрии Скавинский был весь
исколот штыками, но, несмотря на полнейшую невозможность сопротивляться, не
хотел сдаться. Точно так же не поддавался он в несчастье. Лез в гору упорно,
как муравей. Если его сталкивали с горы сто раз, Скавинский спокойно
отправлялся в путешествие в сто первый. Это был в своем роде необыкновенный
чудак. У этого старого солдата, закаленного в стольких боях, испытавшего бог
весть какие несчастья, прошедшего сквозь огонь и воду, было сердце ребенка.
Во время эпидемии на Кубе у него был значительный запас хинина, он роздал
его целиком больным, не оставив себе ни грана, и сам заболел.
Удивительнее всего в нем было то, что после стольких разочарований он
не падал духом и продолжал надеяться, что все будет хорошо. Зимой он всегда
оживлялся и предсказывал какие-то великие события. Он с нетерпением ждал их
и мыслью о Них жил целые годы. Но зимы проходили одна за другою, а
Скавинский дождался лишь того, что голова у него совершенно побелела.
Наконец, он состарился и стал терять энергию. Его терпение напоминало теперь
покорность судьбе. Прежнее спокойствие сменилось чрезмерной
чувствительностью; закаленный солдат превратился в плаксу, готового пустить
слезу по любому поводу. Кроме того, время от времени его терзала страшная
тоска по родине, которую вызывали иногда самые незначительные причины: вид
ласточек или каких-то серых птичек, похожих на воробьев, снег на горах или
мелодия, напоминающая песни, слышанные в детстве.. Наконец, им овладела одна
мысль - мысль об отдыхе Она целиком захватила старика, поглотив все другие
стремления и надежды. Для этого вечного странника теперь не было ничего
желаннее, ничего дороже спокойного уголка, где он мог бы отдохнуть и тихо
ждать своего последнего часа. Быть может, именно вследствие странных
прихотей судьбы, которая бросала его по всем морям и странам, не давая
передохнуть, Скавинский считал теперь величайшим счастьем на свете получить
возможность не скитаться. Правду сказать, он вполне заслуживал такого
скромного счастья, но так уже привык к разочарованиям, что думал об этом как
о чем-то недостижимом, о чем можно только мечтать. Он не смел даже
надеяться, как вдруг, совершенно неожиданно, в течение двенадцати часов,
получил место, как будто нарочно созданное для него. Не удивительно поэтому,
что вечером, зажигая фонарь, старик был точно в чаду и, спрашивая себя,
правда ли это, не смел ответить: "да". А между тем действительность
представляла ему неопровержимые доказательства: часы шли, и никто не гнал
его с маяка. Старик впитывал в себя эти доказательства и убеждался. Могло
показаться, что он впервые в жизни увидел море: на башне в Аспинвале пробило
полночь, а он все не уходил со своей вышки и смотрел. Внизу, у ног его,
играло море. Фонарь бросал в темноту гигантский круг света, и за пределами
его взор старика терялся в совершенно черной, таинственной и страшной дали.
Но даль эта, казалось, приближалась к свету. Огромные волны выступали из
темноты, с ревом неслись к подножью островка, и тогда видны были их
вспененные гребни, отливающие красным в свете фонаря. Прилив все усиливался,
и вода постепенно заливала песчаные отмели. Таинственный говор океана
становился все явственнее, все громче и уже напоминал то залпы пушек, то шум
гигантских лесов, то отдаленный многоголосый гул толпы. Порой наступала
тишина, и тогда до слуха старика долетали какие-то глубокие, тяжелые вздохи,
какие-то рыдания, - потом опять громко гремели залпы. Наконец, с запада
подул ветер и рассеял туман, но нагнал черные разорванные тучи, которые
закрыли луну. Ветер усиливался, валы с яростью налетали на островок, обдавая
пеной подножье маяка. Издали доносился грохот надвигающейся бури. На темной
бушующей поверхности моря блеснуло несколько зеленых фонариков,
прикрепленных к мачтам идущих в гавань судов. Эти зеленые огоньки то
подымались вверх, то падали вниз, то раскачивались из стороны в сторону.

Скавинский спустился в свою комнату. Завыла буря. Там, на море, люди на
кораблях боролись во мраке ночи с разбушевавшимися волнами, а здесь, в
комнате, было спокойно и тихо. Даже рев бури едва проникал сквозь толстые
стены маяка, и только мерное тик-так часов как бы убаюкивало усталого
старика.
II
Проходили часы, дни и недели...
Матросы утверждают, что порой, когда море бушует, в ночной темноте
какой-то голос зовет их по имени. Если зовет беспредельная морская даль, то,
быть может, когда человек состарится, его зовут и иные беспредельные дали,
более мрачные и таинственные; и чем более он измучен жизнью, тем желаннее
ему эти зовы. Но для того, чтобы их услышать, нужна тишина. Кроме того,
старость, как бы в предчувствии могилы, любит уединение. Для Скавинского
маяк был уже почти могилой. Нет ничего более однообразного, чем жизнь на
маяке. Если случается, что на такую должность нанимаются молодые люди, они
неизбежно вскоре ее бросают. Вот почему сторожем маяка обычно бывает человек
немолодой, угрюмый и замкнутый в себе. Когда он почему-либо уходит с маяка и
возвращается к людям, то чувствует себя среди них как человек, пробужденный
от глубокого сна. На маяке нет того множества мелких впечатлений, которые в
обычной жизни приучают все связывать с собою. Все, с чем соприкасается
сторож маяка, колоссально и лишено определенных форм. Здесь только небо и
вода, и среди их беспредельности - одинокая человеческая душа. При такой
жизни обитатель маяка постоянно пребывает в состоянии задумчивости, и из
этой задумчивости ничто его не выводит, даже выполняемые им обязанности.
Один день похож на другой, как зерна четок, и единственное разнообразие
вносит, пожалуй, только перемена погоды. Однако Скавинский чувствовал себя
здесь таким счастливым, каким не был еще никогда в жизни. Он вставал на
заре, завтракал, чистил фонарь, а потом, усевшись на площадке, смотрел в
морскую даль, и глаза его никогда не могли насытиться картинами, которые
открывались перед ним. Обычно на безграничном бирюзовом фоне виднелись стаи
распущенных парусов, так ослепительно сверкавших в лучах солнца, что от
чрезмерного их блеска невольно щурились глаза. Порой суда, пользуясь
попутным ветром - пассатом, шли длинной цепью, одно за другим, как вереницы
чаек или альбатросов. Красные бакены, указывающие путь, мягко и легко
колыхались на волнах; среди парусов ежедневно в полдень серебристым туманом
поднимался густой дым. Это пароход из Нью-Йорка вез пассажиров и товары в
Аспинваль, оставляя за собой длинную узкую полосу пены. С другой стороны
площадки Скавинский видел как на ладони Аспинваль и его оживленный порт, а в
нем - лес мачт, корабли и лодки; несколько дальше белели дома и башни
города. С высоты маяка дома казались гнездами чаек, лодки - жуками, а люди -
маленькими черными точками, движущимися по белой набережной. С утра легкий
ветерок доносил с востока смутный гул городской жизни, заглушаемый гудками
пароходов. В полдень наступал перерыв. Движение в порту прекращалось, чайки
скрывались в расселинах скал, море успокаивалось и лениво катило волны, и
тогда на суше, на воде и на маяке наступала ничем не возмутимая тишина...
Желтые пески после отлива блестели, точно золотые отсветы на поверхности
моря; башня маяка отчетливо отражалась в лазури. Солнечные лучи потоками
лились с неба на воду, на пески и скалы. В такую пору и стариком овладевала
какая-то сладостная истома. Он чувствовал всю прелесть отдыха, которым
пользовался теперь, и, надеясь, что он будет длительным, больше ничего не
желал. Это было глубокое счастье, и он им наслаждался со всей полнотой, а
так как человек легко осваивается с лучшей долей, то и Скавинский
мало-помалу ободрился. "Если люди строят дома для инвалидов, - думал он, -
то почему бы богу не приютить, наконец, на этой скале своего инвалида?"
Время шло и утверждало его в этом убеждении. Старик сжился с маяком, с
обрывом, с отмелью и одиночеством. Он познакомился также с чайками, которые
гнездились в расселинах скал, а по вечерам устраивали сборища на крыше
маяка. Скавинский бросал им остатки своей пищи, и птицы вскоре настолько
привыкли к нему, что, когда он появлялся с тарелкой на площадке, на него
налетала буря белых крыльев, а он ходил между ними, как пастух среди овец.
Во время отлива старик отправлялся на песчаные отмели и собирал вкусных
улиток и красивые жемчужные раковины, которые оставляли на песке схлынувшие
волны. Ночью, при свете маяка и луны, он ловил рыбу, водившуюся в огромном
количестве в заливе. В конце концов он полюбил свою скалу и свой безлесный
островок, поросший только какими-то мелкими растениями, из которых сочилась
липкая смола. За бедность островка его вознаграждали прекрасные виды,
открывающиеся с маяка. В полдень, когда воздух становился особенно
прозрачным, можно было видеть весь перешеек, вплоть до Тихого океана. Он был
покрыт пышной растительностью и казался Скавинскому сплошным огромным садом.

Тут же, за домами Аспинваля, раскинулись роскошные букеты кокосовых пальм и
бананов. Дальше, между Аспинвалем и Панамой, тянулся гигантский лес, над
которым по утрам и к ночи колыхался красноватый туман. Всевозможные
тропические деревья, переплетенные лианами и громадными орхидеями,
поднимались из стоячей воды.
В подзорную трубу старик мог разглядеть не только деревья, не только
широко раскинувшиеся листья бананов, но и стада обезьян, больших марабу и
стаи попугаев, время от времени радужной тучей взвивающихся над лесом.
Скавинскому были хорошо знакомы подобные леса: после крушения на Амазонке он
несколько недель скитался в таких чащах. Блуждая под этими чудесными
зелеными, такими заманчивыми сводами, он видел в них таящуюся смертельную
опасность. По ночам он слышал вблизи замогильные завывания пум и рев
ягуаров, видел гигантских змей, качающихся на деревьях подобно лианам, и
сонные лесные озера, кишащие скатами и аллигаторами. Он знал, под каким
ярмом живет человек в этих непроходимых чащах, где среди гигантских листьев,
под которыми можно легко укрыться, роятся кровожадные москиты, древесные
пиявки и громадные ядовитые пауки.
Скавинский сам все это видел, испытал и пережил, и теперь ему
доставляло особенное наслаждение смотреть со своей башни на эти роскошные
леса, восхищаться ими и вместе с тем чувствовать себя в полной безопасности.
Маяк защищал его от всякого зла, и он только изредка покидал его по утрам в
воскресные дни Тогда он облачался в темно-синий мундир с серебряными
пуговицами, увешивал грудь своими крестами и горделиво поднимал седую
голову, слыша при выходе из церкви, как говорили креолы:
- У нас теперь очень порядочный сторож на маяке. И притом не еретик,
хотя и янки!
Однако после обедни он тотчас возвращался на остров, и возвращался с
радостью, потому что все еще не доверял материку. По воскресеньям Скавинский
читал испанскую газету, которую покупал в городе, или нью-йоркский
"Геральд", взятый взаимообразно у Фальконбриджа, и жадно искал в них
известий из Европы. Бедное старое сердце! Даже на этом маяке, на другом
полушарии, оно все еще билось для родины... Вначале, когда лодка, ежедневно
доставлявшая ему провизию и воду, причаливала к острову, старик спускался со
своей башни побеседовать со стражником Джонсом. Впоследствии, однако, он
видимо одичал: перестал бывать в городе, читать газеты и беседовать о
политике с Джонсом. Незаметно шло время, и по целым неделям он никого не
видел и никто не видел его. Единственным признаком того, что старик жив,
было исчезновение провизии, оставляемой на берегу, и свет на маяке,
вспыхивающий каждый вечер с такой же точностью, с какой по утрам из воды
поднималось солнце. Очевидно, Скавинский стал равнодушен ко всему. Причиной
этого была не тоска по родине, а именно то, что даже она превратилась в
покорность судьбе. Весь мир теперь сосредоточился для него на этом островке.
Старик уже сжился с мыслью, что не оставит маяка до самой смерти, и просто
забыл, что существует другая жизнь за пределами островка. В довершение всего
Скавинский стал мистиком. Его ласковые голубые глаза приняли какое-то
детское выражение и всегда были устремлены куда-то вдаль. Пребывая в
постоянном одиночестве и видя пред собой лишь необъятную ширь моря и
беспредельный небесный свод, старик постепенно утрачивал сознание своего
"я", переставал существовать как отдельная личность и все более сливался с
окружающей его природой. Он не задумывался над этим, а только бессознательно
чувствовал. Наконец, ему стало казаться, что небо, вода, его скала и маяк,
золотистые песчаные отмели, надутые паруса и чайки, приливы и отливы - что
все это представляет некое великое единое целое, одну огромную таинственную
душу. Он потонул в этих мыслях, убаюканный ими, впал в забытье и в своем
самоотречении, в этом состоянии полуяви, полусна нашел великое успокоение,
подобное смерти.
III
Но вот настало пробуждение.
Однажды, спустившись со своего маяка после ухода лодки, доставившей ему
провизию и воду, Скавинский заметил на берегу еще какой-то пакет. На толстой
парусине, в которую был зашит пакет, были наклеены почтовые марки
Соединенных Штатов и отчетливо написана его фамилия. Любопытство Скавинского
было возбуждено, он поспешно разрезал полотно и увидел книги; взял одну из
них, заглянул в нее и положил обратно; руки его сильно дрожали... Он закрыл
руками глаза, словно не веря им, ему казалось, что это сон: книга была
польская.
Что это значит?! Кто мог прислать ему книги? В первую минуту он забыл,
что еще в начале своей службы на маяке прочитал однажды в газете, взятой у
консула, об основании Польского общества в Нью-Йорке, что тогда же послал
Обществу половину своего месячного жалованья, с которым ему здесь нечего
было делать. Общество в благодарность прислало ему книги. Они попали к нему
вполне естественным путем, но в первый момент старик растерялся, и это не
пришло ему в голову. Польские книги в Аспинвале, на маяке, в его одиночестве
- это было для него чем-то чрезвычайным, почти чудом. На него повеяло
далеким прошлым. Ему померещилось, как тем морякам в ночной темноте, будто
кто-то зовет его по имени, зовет бесконечно дорогим, но давно позабытым
голосом. С минуту он сидел с закрытыми глазами и был почти уверен, что,
когда откроет их, сон исчезнет. Но нет! Вскрытый пакет отчетливо выделялся
на песке в ярких лучах полуденного солнца, а на нем лежала уже раскрытая
книга. Когда старик снова потянулся за ней, он услышал в тишине биение
своего сердца. Это были стихи. На первой странице вверху крупными буквами
было напечатано заглавие, а немного ниже фамилия автора. Фамилия эта не была
чужда Скавинскому: ему было известно, что она принадлежит великому поэту,
произведения которого он читал в тридцатых годах в Париже. Позже, сражаясь в
Алжире и в Испании, Скавинский не раз слышал от своих соотечественников о
все возраставшей славе великого певца, но в то время он не расставался с
винтовкой и книгу даже в руки не брал. В 1849 году Скавинский уехал в
Америку и за все время своей скитальческой жизни, исполненной невзгод и
приключений, почти не встречался с поляками и ни разу не видел польских
книг. И вот теперь он с бьющимся сердцем бережно перевернул заглавную
страницу. Ему показалось, что в эту минуту на его одинокой скале совершается
нечто торжественное.

Вокруг стояла невозмутимая тишина. Часы в Аспинвале пробили пять
пополудни. Ни одно облачко не омрачало ясного неба, и лишь несколько чаек
парило в лазури. Океан, казалось, дремал. Только прибрежные волны тихо
журчали, мягко расплываясь по песчаным отмелям.
Вдали сверкали белые дома Аспинваля среди чудесных пальм. И правда, все
кругом было как-то особенно торжественно, тихо и величественно. И вдруг
среди этого покоя, царившего в природе, раздался дрожащий голос старика, он
читал вслух, чтобы лучше понять:
Отчизна милая, Литва, ты как здоровье, -
Тот дорожит тобой, как собственною кровью,
Кто потерял тебя И я, тоскуя ныне,
Лишь о тебе пою и плачу на чужбине.
Скавинский умолк. Буквы запрыгали у него перед глазами; в сердце что-то
оборвалось и, как волна, поднималось все выше, выше, сдавливая горло и
заглушая голос.
Через минуту старик овладел собой и снова начал читать:
О матерь божия, ты светишь в Острой Браме,
Твой чудотворный лик и в Ченстохове с нами,
И в Новогрудке ты хранишь народ от бедствий,
Не ты ли и маня спасла от смерти в детстве!
(Благодаря твоей божественной опеке
Я поднял мертвые, сомкнувшиеся веки
И сам сумел дойти до твоего порога
За исцеленье сам благодарил я бога)
Так нас на родину вернешь, явив нам чудо.*
______________
* Отрывки из поэмы А. Мицкевича "Пан Тадеуш" (перевод С. Map).
Его охватило такое волнение, что, наконец, он не выдержал и, зарыдав,
бросился на землю; его седые волосы смешались с прибрежным песком. Вот уже
почти сорок лет, как он не видел родины, и бог знает, как давно не слышал
родной речи, а теперь эта речь пришла к нему сама - такая любимая, такая
родная и такая прекрасная! Она переплыла океан и нашла его, одинокого
странника, на другом полушарии. В его рыданиях не было ни горечи, ни тоски,
а лишь внезапно пробудившаяся безмерная любовь, перед которой все остальное
было ничтожно. Плача, он словно молил далекую любимую родину простить его за
то, что так уже состарился, так сжился с этой одинокой скалой и так ушел в
себя, что даже тоска его стала затихать. А теперь он "чудом возвращался", и
оттого сердце в нем рвалось на части. Проходили минуты, одна за другой, а он
все лежал. Чайки с криком слетались на площадку маяка, словно тревожась за
своего старого друга. В этот час он обычно кормил их остатками своей еды, и
несколько чаек, не найдя его на маяке, прилетело к нему. Число их все
увеличивалось; хлопая крыльями, они стали кружиться над его головой и
легонько его клевать. Шум крыльев разбудил его. Облегчив свою душу слезами,
старик успокоился, лицо его сияло, глаза горели вдохновением.
Не сознавая, что делает, он отдал весь свой ужин птицам, которые с
криком накинулись на еду, а сам опять взялся за книгу. Солнце уже проплыло
над садами и девственными лесами Панамы и, медленно опустившись за перешеек,
клонилось к другому океану, но и Атлантический еще сверкал, играя яркими
красками; было совсем светло, и Скавинский продолжал читать:
Позволь душе моей перелететь отсюда
К лесам задумчивым, к зеленым луговинам...
Внезапно наступившие сумерки стерли буквы на белой странице. Старик
откинул голову и, прислонясь к скале, закрыл глаза. И тогда та, чей
"чудотворный лик сияет в Острой Браме", перенесла его душу "к лесам
задумчивым, к зеленым луговинам". В небе еще пламенели багряные и золотые
полосы, и, озаренный их светом, он унесся в родные поля. В ушах его зашумели
сосновые леса, зажурчали родные реки. Он видит все, как было. Все спрашивает
его: "Ты помнишь?" О да, он помнит! Да он и видит - широкие поля, межи,
луга, леса и деревушки. Уже ночь. Обычно в эту пору его маяк уже освещал
морскую пучину - но теперь Скавинский в родной деревне. Опустив голову на
грудь, старик спит. Перед глазами его быстро и беспорядочно проносятся
образы прошлого. Он не видит родного дома - его уничтожила война, не видит
ни отца, ни матери, потому что они умерли, когда он был ребенком, но вот его
деревня - кажется, он только вчера ее покинул: ряд изб, огни в окнах,
плотина, мельница, два пруда, в которых всю ночь напролет квакают лягушки...
Однажды ночью он в своей деревне стоял на дозоре; теперь воспоминание об
этой ночи внезапно встает перед ним в веренице видений. Он снова улан и
стоит на часах; вдали светится корчма ярко горящими глазами, и шумит, и
поет, и гудит в ночной тишине - топот, звуки скрипок и контрабаса, крики:
"У-га! У-га!" Это уланы пляшут, высекая подковами огонь, а ему одному на
коне так скучно. Часы лениво тянутся, наконец свет гаснет, куда ни кинешь
взгляд - туман, густой туман: видно, это с лугов поднимаются испарения,
застилая весь мир белой пеленой. Будто океан. Но нет, это луга: скоро в
темноте затрещит дергач, и закричит выпь в камышах. Ночь тиха и прохладна,
настоящая польская ночь! Вдалеке без ветра шумит сосновый бор... словно
море. Вскоре на востоке покажется светлая полоса, вот уже и петухи поют за
плетнями, перекликаются друг с дружкой из хаты в хату. А вот журавли кричат
в вышине Улан чувствует себя бодрым и здоровым. Что это товарищи говорили о
завтрашней битве? Ну что ж! И он пойдет, как пойдут с боевыми криками
другие, в плеске знамен. Молодая кровь играет в жилах, хоть ее холодит
ночной ветер. Но вот и рассвет, уже рассвет! Ночь бледнеет; из мрака
мало-помалу выступают леса, ряды изб, мельница, тополя. Журавли колодцев
скрипят, как жестяной флажок на маяке. Как прекрасна эта любимая земля в
розовом сиянии зари! О родная, родная!