Жанр: Классика
Рассказы и повести
...ном молчании прошло около получаса, а тем
временем уже совсем стемнело. Я принялся укладывать вещи в баул, но, видя,
что Михась все еще стоит у окна, наконец, спросил:
- Что ты там делаешь, Михась?
- А правда, - заговорил он дрожащим голосом, запинаясь на каждом слове,
- правда, что мама сидит теперь с Лелей в зеленой гостиной у огня и думает
обо мне?
- Возможно. Почему у тебя так дрожит голос? Ты не болен?
- Нет, у меня ничего не болит, но мне очень холодно.
Я немедленно приготовил ему постель и стал раздевать его, с жалостью
глядя на его худенькие коленки и руки, тонкие, как тростинки. Потом заставил
его выпить чаю и укрыл чем только мог.
- Теплее тебе теперь?
- О да! Только голова немножко болит.
Бедная голова, ей было от чего болеть. От усталости он скоро уснул,
тяжело дыша во сне своей узкой грудью. Мне тоже нездоровилось, и, уложив,
наконец, его и свои вещи, я тотчас же лет. Задул свечу и уснул в ту же
минуту.
Около трех часов ночи меня разбудил свет и монотонное, так хорошо мне
знакомое бормотание. Я открыл глаза, и сердце у меня беспокойно забилось. На
столе горела лампа, перед ней в одной рубашке сидел над книгой Михась; щеки
у него пылали, глаза были полузакрыты, как будто он напряженно силился
что-то запомнить, голова откинулась, а сонный голос упорно повторял:
- Coniunctivus: Amem, ames, amet, amemus, ametis...
- Михась!
- Coniuctivus: Amem, ames...
Я схватил его за плечо:
- Михась!
Он проснулся и удивленно заморгал глазами, как будто не узнавая меня.
- Что ты делаешь? Что с тобой, дитя -мое?
- Повторяю все сначала, - ответил он улыбаясь, - мне нужно завтра
получить "отлично"...
Я схватил его на руки и отнес в постель. Тело его обожгло меня, точно
огнем. К счастью, доктор жил в этом же доме, и я немедленно его вызвал. Ему
не пришлось долго размышлять, с минуту он послушал пульс ребенка, потом
положил ему руку на лоб: у Михася было воспаление мозга.
Ах! Многое, видно, не могло вместиться в его голове.
Болезнь развивалась с угрожающей быстротой... Я послал депешу пани
Марии, и на другой же день резкий звонок в передней известил о ее приезде.
Едва отперев дверь, я увидел под черной вуалью ее белое как полотно лицо;
пальцы ее с необычайной силой впились мне в плечо, а вся ее душа, казалось,
устремилась в глаза, когда она коротко спросила:
- Жив?
- Да. Доктор говорит, что ему лучше.
Откинув вуаль, покрытую инеем, она вбежала в его комнату. Я лгал:
Михась был жив, но ему не стало лучше. Он не узнал даже мать, когда она села
подле него и взяла его руки. Только после того, как я положил ему на голову
свежий лед, Михась прищурил глаза, с усилием вглядываясь в склонившееся над
ним лицо.
Он, видимо, напрягал сознание, борясь с жаром и бредом, потом губы его
дрогнули в улыбке раз и другой и, наконец, прошептали:
- Мама!
Она схватила его руки и так просидела несколько часов, даже не
раздевшись с дороги. И, лишь когда я за" метил это, она сказала:
- Ах, верно. Я забыла снять шляпу.
Когда она ее сняла, странное чувство сдавило мне сердце: в ее русых
волосах, так красивших ее молодое, прекрасное лицо, блестели серебряные
нити. Дня три тому назад их, вероятно, еще не было.
Теперь она сама меняла компрессы мальчику и подавала ему лекарство.
Михась не сводил с нее глаз, следя за каждым ее движением, но опять ее не
узнавал. К вечеру жар усилился. В бреду он читал "Думу о Жулкевском" из
песен Немцевича, то вдруг начинал отвечать урок, то склонял разные латинские
слова. Я поминутно выходил из комнаты, чтобы этого не слышать. Еще до
болезни он задумал сделать матери сюрприз: тайком учился прислуживать во
время мессы; и теперь дрожь пронизывала меня насквозь, когда в вечерней
тишине я слышал угасающий голос этого одиннадцатилетнего мальчика, который
повторял перед смертью: Deus metis, Deus meus, quare me repulisti et quare
tristis incedo, dum affligit me inimicus!*
______________
* Боже мой, боже мой, за что отвратил ты лицо свое от меня и вверг меня
в печаль, в то время как враг мой преследует меня! (лат.).
Я не в состоянии передать, какое трагическое впечатление производили
эти слова. Был канун рождества, сочельник. С улицы доносились оживленные
голоса, звенели бубенчики. Город принимал радостный, праздничный вид. Когда
совсем стемнело, в окне по другую сторону улицы зажгли елку, увешанную
золотыми и серебряными орехами, а вокруг нее прыгали, как на пружинке,
светлые и темные детские головки с развевающимися локонами. Окна ярко сияли
в темноте, а за ними в комнате раздавались громкие восторженные возгласы.
Весело звучали голоса, доносившиеся с улицы, радость становилась общей. Один
только наш Михась повторял с великой скорбью: "Dues meus, Deus meus, quare
me repulisti?" К воротам подошли мальчики, и вскоре мы услышали их пение: "В
яслях лежит, кто ж побежит..." Приближалась ночь рождества, а мы трепетали
от страха при мысли, что она может стать ночью смерти.
На мгновение нам показалось, что мальчик пришел в себя: он стал звать
Лелю и мать, но это недолго продолжалось. Его учащенное дыхание минутами
прекращалось. Обольщаться надеждой уже было невозможно. Эта маленькая душа
только наполовину оставалась с нами. Дух его уже улетел, а теперь он сам
уходил в некую темную беспредельную даль и бесконечность. Он уже никого не
видел, ничего не слышал и не почувствовал даже, когда мать упала как мертвая
к его ногам. Он стал равнодушен ко всему и уже не глядел на нас. С каждым
вздохом он уходил все дальше, погружаясь во мрак. Болезнь постепенно, одну
за другой, гасила в нем искорки жизни, В руках ребенка, лежавших на одеяле,
уже видна была та тяжелая неподвижность, которая свойственна только
неодушевленным предметам; нос у него заострился, а в лице появилось
выражение какой-то холодной важности. Дыхание его все учащалось и под конец
стало похоже на тикание часов. Еще минута, еще вздох - и упадет последняя
песчинка в часах его жизни: наступит конец.
Около полуночи нам показалось, что началась агония: он стал хрипеть и
задыхаться, точно захлебываясь водой, а потом вдруг умолк. Но зеркало,
которое доктор приложил к его губам, еще затуманилось дыханием. Час спустя
жар внезапно спал. Мы уже думали, что он спасен. Даже доктор как будто стал
надеяться. Бедной пани Марии сделалось дурно.
В течение двух часов ему становилось все лучше. Под утро я вышел в
переднюю. Уже четвертую ночь я проводил без сна у постели ребенка, и кашель
душил меня все сильнее. Я бросился на тюфяк и сразу уснул. Разбудил меня
голос пани Марии. Мне показалось, что она зовет меня, но в ночной тишине
явственно раздавалось: "Михась! Михась!" У меня волосы встали дыбом, когда я
понял страшную интонацию, звучавшую в ее голосе. Не успел я вскочить, как
она сама выбежала в переднюю и, закрывая ладонью свечу, прошептала дрожащими
губами:
- Михась... умер!
Я бросился к постели ребенка. Да, это так... Положение головы на
подушке, открытый рот, глаза, неподвижно устремленные в одну точку, и
напряжение всех членов не оставляли никакого сомнения. Михась умер.
Я закрыл ему глаза и накинул на него одеяло, соскользнувшее с его
исхудалого тела, когда мать, вскочив с постели, побежала за мной. Потом
долго приводил в чувство пани Марию.
Первый день праздника прошел в приготовлениях к похоронам. Пани Мария
не хотела расставаться с телом умершего, и ей все время делалось дурно. Она
упала в обморок, когда пришли снимать мерку для гроба, потом, когда одевали
покойника, затем снова, когда устанавливали катафалк. Отчаяние ее поминутно
наталкивалось на равнодушие служащих похоронного бюро, привыкших к таким
сценам, и переходило чуть ли не в безумие. Она сама клала стружки в гроб,
под атласную подушечку, бормоча, как в бреду, что ребенку будет неудобно
лежать так низко.
А Михась между тем лежал на постели, уже одетый в новенький мундир и
белые перчатки, окоченевший, равнодушный и безмятежный. Наконец, тело
положили в гроб и перенесли на катафалк, а кругом в два ряда поставили
свечи. Комната, в которой бедный ребенок просклонял столько латинских слов и
решил столько задач, казалось, превратилась в часовню. Закрытые ставни не
пропускали дневного света, и желтые мерцающие огоньки свечей придавали ей
торжественность костела. Ни разу с того дня, когда Михась получил последнюю
отличную отметку, я не видел у него такого безмятежного лица. Его тонкий
профиль, обращенный к потолку, спокойно улыбался, как будто мальчику
полюбилась вечность смерти и он был счастлив. Мерцание свечей придавало его
лицу и усмешке видимость жизни; казалось, он улыбался во сне.
Постепенно стали сходиться мальчики, товарищи Михася, не уехавшие на
каникулы. Глаза их удивленно раскрылись при виде свечей, катафалка и гроба.
Может быть, эти маленькие "мундиры" удивляла серьезность их товарища и его
новая роль. Еще недавно он был среди них, гнулся, как и они, под тяжестью
ранца, набитого немецкими книгами, получал плохие отметки, выслушивал брань
и публичные выговоры, имел плохое произношение, каждый из них мог его
дернуть за волосы или за ухо, а теперь он был настолько выше их и лежал
такой торжественный, спокойный в окружении горящих свечей. Все приближались
к нему с уважением и некоторым трепетом, - даже Овицкий, первый ученик,
теперь не много значил по сравнению с ним. Мальчики, подталкивая друг друга,
тихонько шептались, что теперь он ни на кого не обращает внимания, что, если
бы пришел даже Herr Inspektor*, он бы не вскочил, не испугался, а улыбался
так же спокойно, - что он "там" может делать все, все, что захочет: шуметь,
как вздумается, и разговаривать даже по-польски с маленькими крылатыми
ангелочками.
______________
* Господин инспектор (нем.).
Перешептываясь, они приближались к свечам, стоявшим двумя рядами, и,
прочитав "вечный покой" Михасю, робко отходили.
На следующий день гроб закрыли крышкой, заколотили гвоздями и повезли
на кладбище. Скоро комки песка, смешанного со снегом, скрыли от меня
Михася... навсегда.
Сегодня, когда я пишу это, прошло уже около года с того дня. Но я помню
тебя и скорблю о тебе, мой маленький Михась, мой цветочек, так рано увядший.
У тебя было дурное произношение, но ты был прямодушен. Я не знаю, где ты и
слышишь ли ты меня, знаю только, что твой прежний учитель кашляет все
сильней, что ему все тяжелее, все более одиноко и что, может быть, скоро и
он уйдет, как ушел ты...
1879
Генрик Сенкевич
Комедия ошибок
Картинки американской жизни
---------------------------------------------------------------------
Книга: Г.Сенкевич. Повести и рассказы
Перевод с польского М.Абкиной
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1957
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 2 декабря 2001
---------------------------------------------------------------------
Случай, о котором я хочу рассказать, произошел, как говорят, на самом
деле в одном американском городке. На западе это было или на востоке, я так
и не узнал, - да в сущности это все равно. Возможно также, что какой-нибудь
американский или немецкий новеллист уже до меня использовал этот сюжет, но я
полагаю, что моим читателям это так же безразлично, как и вопрос, где именно
было дело.
Лет пять-шесть тому назад в округе Марипоза были открыты нефтяные
источники. Слухи об огромных барышах, которые приносят такие разработки в
Неваде и других штатах, побудили несколько предпринимателей сразу же
организовать товарищество для эксплуатации новооткрытых источников. Навезли
сюда всякие машины, насосы, краны, лестницы, бочки и бочонки, буры и чаны,
построили дома для рабочих, назвали этот участок "Страк-Ойл"*, и через
некоторое время в пустынной и безлюдной местности, где еще год назад
единственными обитателями были койоты, вырос поселок - несколько десятков
домиков, в которых жило несколько сот рабочих.
______________
* Нефтеразработки (англ.).
Прошло два года, поселок "Страк-Ойл" стал уже именоваться
"Страк-Ойл-Сити". И в самом деле, это был настоящий сити*, в полном смысле
слова. Примите во внимание, что к тому времени здесь имелись уже портной,
сапожник, столяр, кузнец, мясник и врач-француз - правда, у себя на родине
этот француз занимался ремеслом брадобрея, но как-никак был человек ученый и
притом безвредный, а для американского доктора это уже очень много.
______________
* Город (англ.).
Доктор, как это часто бывает в маленьких американских городках,
одновременно был аптекарем и почтарем и, таким образом, подвязался сразу на
трех поприщах. Аптекарь он был такой же безвредный, как врач, так как в его
аптеке можно было получить только два лекарства: сахарный сироп и леруа*.
Тихий и добродушный старичок говаривал своим пациентам:
______________
* Ликер.
- Вы можете принимать мои лекарства совершенно спокойно. У меня правило
- раньше, чем дать больному лекарство, я для проверки принимаю такую же
дозу. Сами понимаете, если оно не повредит мне, здоровому, так, значит, и
для больного оно неопасно. Верно?
- Верно, - соглашались успокоенные обыватели. Им почему-то не приходило
в голову, что врач обязан не только не вредить, но помогать больным.
Мистер Дасонвилль - так звали доктора - в особенности верил в
чудодейственные свойства леруа. Не раз он на собраниях, сняв шапку,
обращался к своим согражданам с такой речью:
- Леди и джентльмены, убедитесь своими глазами, как действует леруа!
Мне пошел восьмой десяток, я уже сорок лет ежедневно употребляю это средство
- и вот смотрите: у меня ни единого седого волоса на голове!
Леди и джентльмены могли бы, конечно, возразить, что у доктора не
только седых волос, но и вообще ни единого волоса на голове нет, ибо череп
его был гол, как колено. Но так как подобные замечания никак не послужили бы
к чести и славе Страк-Ойл-Сити, то их никто не делал.
А Страк-Ойл-Сити между тем все рос и рос. Еще через два года сюда
провели железнодорожную ветку. В городе уже были свои выборные должностные
лица. Всеми любимый доктор, как представитель интеллигенции, был избран
судьей, а сапожник, польский еврей, мистер Дэвис (бывший Давид), - шерифом,
то есть начальником полиции, которая состояла из него одного. Выстроили
школу, где начальствовала специально для этого выписанная учительница,
старая дева весьма древнего возраста и с вечным флюсом. И, наконец,
появилась первая гостиница под названием "Отель Соединенных Штатов".
Чрезвычайно оживилась в городе торговля, "бизнес". Нефть приносила
большие барыши. Мистер Дэвис поставил перед своей мастерской стеклянную
витрину вроде тех, какие украшают обувные магазины в Сан-Франциско. Это
всеми было отмечено, и на очередном собрании жители Страк-Ойл-Сити публично
выразили ему благодарность за "новое украшение города", на что мистер Дэвис
отвечал со скромностью великого гражданина: "Благодарю! Благодарю!"
Где есть судья и шериф, там неизбежны судебные процессы. А где тяжба,
там и бумагомарание, и следовательно, требуется бумага. Поэтому на углу
Первой улицы и улицы Койотов открылся писчебумажный магазин, где продавались
также газеты и политические карикатуры, изображавшие президента Гранта в
виде крестьянина, доящего корову (корова символизировала Соединенные Штаты).
Шериф не считал нужным запрещать продажу таких изображений, ибо это не
входило в обязанности полиции.
Культурный рост Страк-Ойл-Сити на этом не остановился. Американский
город не может существовать без прессы; и вот прошел еще год - и в
Страк-Ойл-Сити начала издаваться газета "Saturday Weekly Review", то есть
"Еженедельное субботнее обозрение", имевшая подписчиков ровно столько,
сколько в городе насчитывалось жителей. Редактор этого "Обозрения" был
одновременно его издателем и заведующим редакцией, сам его печатал и сам же
и разносил. Выполнять последнюю обязанность ему было нетрудно, потому что
он, кроме того, имел корову и каждое утро носил молоко по домам. Это,
однако, ничуть не мешало ему писать политические передовицы, начинавшиеся
примерно так:
"Если бы наш ничтожный президент послушался совета, который мы дали ему
в предыдущем номере..." - и так далее, и так далее.
Как видите, в благословенном Страк-Ойл-Сити было все, что городу
требуется. К тому же рабочие нефтепромыслов не такой грубый и необузданный
народ, как золотоискатели, так что в городе было спокойно. Никто ни с кем не
дрался, о линчеваниях и слуху не было, жизнь текла мирно, и один день был
как две капли воды похож на другой. По утрам каждый занимался своим делом,
вечерами обыватели жгли на улицах мусор и, если не было никаких собраний,
ложились спать в счастливой уверенности, что завтра так же будут вечером
сжигать мусор.
Единственной заботой и огорчением шерифа было то, что он никак не мог
отучить жителей Страк-Ойл-Сити от стрельбы из карабинов по диким гусям,
пролетавшим по вечерам над городом. Стрельба на городских улицах запрещена
законом. "В какой-нибудь паршивой захолустной дыре - это еще куда ни шло, -
говаривал шериф. - Но в таком большом городе, как наш, постоянные пиф-паф,
пиф-паф! - это же просто безобразие!"
Граждане слушали, кивали головами, поддакивали шерифу, но, когда к
вечеру на розовеющем небе появлялись белые и серые вереницы гусей, летевших
с гор к морю, все забывали о своих благих намерениях, хватали карабины и
опять начиналась стрельба вовсю.
Мистер Дэвис мог бы, разумеется, препровождать виновных к судье, а
судья - брать с них штраф. Но не следует забывать, что эти правонарушители,
когда заболевали, были пациентами доктора, а когда им нужно было починить
или сшить обувь, являлись заказчиками шерифа. И, поскольку рука руку моет,
рука руки не обидит.
Итак, Страк-Ойл-Сити наслаждался мирным благополучием. Но неожиданно
счастливым дням наступил конец.
Бакалейщик воспылал смертельной ненавистью к бакалейщице, а она к нему.
Тут, пожалуй, придется вам объяснить, что в Америке называется
бакалейной торговлей, или, по-ихнему, "гросери". Это - лавка, где продается
решительно все; здесь вы можете купить муку, рис, шляпу, сигары, метлу,
пуговицы, сардины, рубашку и брюки, сало, семена, ламповое стекло, топор,
сухари, тарелки, бумажные воротнички, вяленую рыбу - словом, все, что
требуется человеку. В Страк-Ойл-Сити сначала открылась только одна такая
лавка. Хозяин ее, Ганс Каске, был флегматичный немец из Пруссии, мужчина лет
тридцати пяти, лупоглазый, не тучный, но довольно-таки солидной комплекции.
Он всегда ходил без сюртука и не выпускал изо рта трубки. По-английски умел
говорить лишь то немногое, что ему нужно было для "бизнеса", а больше - ни в
зуб. Торговлю свою он, впрочем, вел умело, и через год в Страк-Ойл-Сити уже
поговаривали, что Ганс Каске "стоит" несколько тысяч долларов.
Но вдруг в городе появилась вторая "гросери".
И удивительное дело: хозяин первой был немец, и вторую открыла тоже
немка!
Кунегунда и Эдуард, Эдуард и Кунегунда!
Между ними сразу же вспыхнула война. Началась она с того, что мисс
Нейман (или, как она себя называла на американский лад, Ньюмен) в первое же
утро продала посетителям лепешки из муки, смешанной с содой и квасцами.
Наибольший вред это причинило бы ей самой, восстановив против нее
общественное мнение, если бы она не утверждала, ссылаясь на свидетелей, что
муку для лепешек купила у Ганса Каске, так как свою не успела еще
распаковать. Выходило, что Ганс Каске - завистник и негодяй, который хотел
сразу же осрамить и погубить конкурентку.
Правда, легко было предвидеть, что две "гросери" будут конкурировать
между собой, но никто не ожидал, что соперничество их хозяев перейдет в
страшную взаимную ненависть. Ненависть эта скоро дошла до того, что Ганс жег
мусор только тогда, когда ветер нес дым в лавку его конкурентки, а
конкурентка в глаза и за глаза называла его "этот дачмэн"*, что Ганс
рассматривал как величайшую обиду.
______________
* "Дачмэнами" в Америке называют и голландцев и немцев.
Вначале покупатели только подсмеивались над обоими, тем более что ни
Ганс, ни мисс Нейман не умели говорить по-английски.
Но, когда ежедневно покупаешь в одной лавке и общаешься с ее хозяином
или хозяйкой, трудно сохранить нейтралитет, - и постепенно в городе
образовались две партии: гансистов и нейманистов. Представители противных
партий уже начинали косо посматривать друг на друга, а это могло нарушить
мир и благополучие в республике Страк-Ойл-Сити и в будущем вызвать грозные
осложнения. Шериф, мистер Дэвис, как глубокомысленный и тонкий политик,
всегда считал нужным искоренять зло в самом зародыше и потому старался
помирить конкурентов. Не раз, остановившись среди улицы, он увещевал обоих
на их родном языке:
- Ну, зачем вам ссориться? Разве не у одного сапожника вы покупаете
башмаки? А у меня как раз сейчас есть такие, каких во всем Сан-Франциско не
найдете!
- Что толку выхваливать свою обувь перед тем, кто скоро будет ходить
босиком? - кисло возражала мисс Нейман.
Ганс отзывался флегматично, как всегда:
- Ко мне покупатели ходят не ради моих ног.
Надо вам сказать, что у мисс Нейман были очень красивые ножки, и колкие
намеки Ганса наполняли ее сердце яростным возмущением.
Обе враждующие партии и на городских собраниях начали поднимать вопрос
о Гансе и мисс Нейман. Но в Америке тот, кто вздумает воевать с женщиной,
никогда не может рассчитывать на защиту правосудия. Большинство граждан
перешло на сторону мисс Нейман, и Ганс скоро увидел, что его торговля едва
окупает расходы.
Впрочем, и у мисс Нейман дела шли не блестяще, так как все женщины
города были на стороне Ганса, с тех пор как они подметили, что их мужья
что-то уж слишком часто ходят за покупками к хорошенькой немке и подолгу
засиживаются у нее в лавке.
Когда в обеих лавках не было покупателей, Ганс и мисс Нейман стояли
друг против друга, обмениваясь злобными взглядами. Мисс Нейман напевала на
мотив немецкой песенки "Мой милый Августин":
- Дачмэн, дачмэн, да-ач-мэн!
А Ганс мерил ее взглядом с головы до ног с таким же выражением, с каким
рассматривал убитого месяц назад койота. Потом, разражаясь сатанинским
смехом, восклицал:
- О господи!
Ненависть этого флегматика дошла до того, что, если он утром, выходя на
порог, не видел мисс Нейман, он беспокойно топтался на месте, как человек,
которому чего-то недостает.
Между ними давно дошло бы до столкновений, если бы Ганс не был уверен,
что ни один представитель власти его не поддержит, тем более что мисс Нейман
нашла себе защитника в лице редактора "Субботнего обозрения". В этом Ганс
убедился, когда распустил слух, будто мисс Нейман носит фальшивый бюст.
Собственно, в этом не было ничего неправдоподобного - в Америке это принято.
Но в ближайшую субботу в "Обозрении" появилась громовая статья, в которой
редактор распространялся о клеветнических замашках некоторых "дачмэнов" и в
заключение, "как человек, хорошо осведомленный", торжественно заверял
читателей, что бюст у некой оклеветанной дамы не фальшивый, а настоящий.
С того дня мистер Ганс пил по утрам кофе без молока, потому что не
желал больше покупать молоко у редактора. Зато мисс Нейман стала брать
молоко в двойном количестве. Кроме того, она заказала портному платье такого
фасона, который помог ей окончательно убедить всех, что Ганс - недостойный
клеветник.
Теперь Ганс чувствовал себя беззащитным против женской хитрости. А
немка каждое утро, выходя на порог лавки, напевала все громче:
- Дачмэн, дачмэн, да-ачмэн!
"Чем бы таким ей насолить? - думал Ганс. - Есть у меня для крыс пшеница
с мышьяком, так не отравить ли ее кур? Нет, нельзя, меня заставят за них
заплатить!.. А, знаю, что делать!"
Вечером мисс Нейман, к своему крайнему изумлению, увидела, что Ганс
сносит целыми охапками кустики дикого гелиотропа и укладывает их под
решетчатыми окнами погреба. "Любопытно, что это он затевает? - сказала она
себе. - Наверное, что-нибудь против меня!"
Между тем стемнело. Уложив зелень двумя рядами, так что посередине
оставался свободный проход к окну погреба, Ганс вынес из дому какой-то
предмет, прикрытый тряпкой, повернулся спиной к соседке и только тогда
развернул этот таинственный предмет и прикрыл его листьями, после чего
подошел к стене и стал что-то на ней писать.
Мисс Нейман сгорала от любопытства.
"Не иначе, как это он обо мне что-то пишет, - думала она. - Пусть
только все уснут, тогда я пойду погляжу. Умру, а узнаю, что он там такое
написал!"
Окончив таинственные приготовления, Ганс ушел к себе наверх и скоро
погасил свет. Тогда мисс Нейман поспешно надела халатик и туфли на босу ногу
и побежала через улицу. Дойдя до рядов гелиотропа, она двинулась прямо по
проходу к погребу, чтобы прочитать надпись на стене.
Но вдруг у нее глаза полезли на лоб. Она откинулась назад и жалобно
вскрикнула: "Ай! Ай!" Потом отчаянно завопила: "Помогите! Спасите!"
Наверху открыли окно.
- Что такое? - послышался спокойный голос Ганса. - Что случилось?
- Проклятый дачмэн! - завизжала мисс Нейман. - Убил меня, убил! Завтра
тебя за это вздернут! Спасите! Спасите!
- Сейчас сойду, - сказал Ганс.
И дейс
...Поділитися у соцмережах
