Жанр: Классика
Рассказы и повести
...к? Что же с нами будет?" А он и сам знает столько же,
сколько они, и был бы рад, если б какое-нибудь начальство дало ему
соответствующий приказ или разъяснение. Мужики даже расспрашивать боятся,
потому что теперь война и всякие там военные суды. Что можно, чего нельзя -
неизвестно, во всяком случае им неизвестно, но их пугает самый звук таких
слов, как "Krigsgericht"*, которых они даже хорошенько не понимают, отчего
еще больше боятся.
______________
* Военный суд (нем.).
В то же время они чувствуют, что этот капрал теперь им нужнее, чем на
маневрах под Познанью, потому что он один все знает, за всех думает, а без
него они - никуда. Между тем унтеру, должно быть, надоело держать ружье, он
сунул его Бартеку. Бартек бережно его взял, затаил дыхание, выпучил глаза и
уставился на капрала, как на икону, но легче ему от этого не стало.
Ох, должно быть, плохо дело, потому что и капрал как с креста снятый.
На станциях - песни, крики; капрал командует, суетится, ругается, чтоб
показать себя перед начальством; но как только поезд трогается, все
затихают, затихает и он. Ему тоже мир теперь открылся с двух сторон: одна
светлая и понятная - это его хата, жена и перина, другая темная, совсем
темная - это Франция и война. Этот вояка, как и вся армия, охотно бы
позаимствовал у рака его рачью повадку. Гнетовских солдат одушевлял тот же
"воинственный" пыл. - это было очевидно, так как находился он не в глубине
души, а тут же на спине: каждый тащил на ней ранец, шинель и прочее военное
снаряжение - и всем было очень тяжело.
Тем временем поезд шипел, гудел и летел дальше. На каждой станции
прицепляли новые вагоны и паровозы. На каждой станции только и можно было
увидеть каски, пушки, лошадей, штыки пехотинцев и уланов. Наступал ясный
вечер. Солнце разлилось огромным красным заревом, высоко в небе плыли стаи
маленьких легких облачков с алевшими от заката контурами. Поезд, наконец,
перестал забирать на станциях вагоны и людей и летел, сотрясаясь, все
вперед, в эту багряную даль, словно в море крови. Из открытого вагона, где
сидел Бартек с другими гнетовцами, видны были деревни, села, местечки,
башенки костелов, аисты, стоявшие в гнездах на одной ноге, отдельные хаты,
вишневые сады. Все это быстро мелькало, все было красное. Солдаты стали
смелее перешептываться, потому что унтер-офицер, подложив сумку под голову,
уснул с фарфоровой трубкой в зубах. Войцех Гвиздала, гнетовский мужик,
сидевший рядом с Бартеком, толкнул его локтем:
- Слушай, Бартек...
Бартек повернул к нему лицо с задумчивыми, выпученными глазами.
- Что ты смотришь, как теленок, которого ведут на убой? - шептал
Гвиздала. - Да ты, бедняга, и в самом деле идешь на убой, и наверняка...
- Ой, ой! - застонал Бартек.
- Боишься? - спросил Гвиздала.
- Да как же не бояться...
Заря стала еще краснее. Показывая на нее рукой, Гвиздала снова
зашептал:
- Видишь ты этот свет? Знаешь, глупый, что это такое? Это кровь. Тут
Польша, наша родина, значит... Понятно? А вон там вдалеке, где полыхает, -
это есть Франция...
- И скоро мы туда доедем?
- А тебе к спеху? Говорят: страсть как далеко, да ты не бойся, французы
нас сами встретят...
Бартек стал усиленно работать своей гнетовской головой. Через минуту он
спросил:
- Войтек!
- Чего тебе?
- А скажи на милость, что это за народ такой - французы?
Тут пред ученостью Войтека сразу раскрылась пропасть, в которую легче
было провалиться с головой, чем вылезть назад. Он знал, что французы - это
французы. Кое-что он слышал о них от стариков, - французы-де всегда и всех
били; знал, наконец, что они чужаки, но как это растолковать Бартеку, чтобы
и он понял, какие они чужие?
Прежде всего он повторил вопрос:
- Что это за народ?
- Ну, да.
Войтек знал три народа: в середине "поляки", по одну сторону "москали",
по другую "немцы". Но немцы были разных сортов. И, предпочитая точности
ясность, он сказал:
- Что за народ французы? Как тебе сказать, вроде немцев, только еще
похуже...
А Бартек на это:
- Ах, стервы!
До этой минуты он питал к французам только одно чувство - чувство
неописуемого страха. Но лишь теперь этот прусский ополченец проникся к ним
подлинной патриотической ненавистью. Однако он не все еще уразумел как
следует и потому спросил опять:
- Так, значит, немцы будут с немцами воевать?
Тут Войтек, как второй Сократ, решил идти путём сравнений и ответил:
- А разве твой Лыска с моим Бурым не грызутся?
Бартек раскрыл рот и с минуту смотрел на своего учителя.
- А ведь верно.
- Вот и австрияки - те же немцы, - продолжал Войтек, - а разве наши с
ними не дрались! Старик Сверщ был на этой войне, так он рассказывал, что
Штейнмец кричал им: "Ну, ребята, на немцев!" Только с французом не так-то
легко.
- Боже ты мой!
- Француз ни одной войны не проиграл. Он как пристанет к тебе, уж у
него не вывернешься, не беспокойся! А народ у них рослый - раза в два либо в
три выше наших мужиков. Бороды они отращивают, как евреи. А некоторые черны,
как черти. Такого как увидишь, молись богу...
- Ну, так чего ж мы на них идем? - спрашивает с отчаянием Бартек.
Это философское замечание было, может быть, не так уж глупо, как
показалось Войтеку, который, очевидно под влиянием официальных внушений,
поспешил ответить:
- И по-моему, лучше бы не идти. Да не пойдем мы, придут они. Ничего не
поделаешь. Ты читал, что было напечатано? Пуще всего они ополчились против
наших мужиков. Люди сказывают, они потому так зарятся на нашу землю, что
хотят водку провозить контрабандой из Царства Польского, а правительство-то
им не дает - оттого и война. Теперь понял?
- Как не понять, - покорно ответил Бартек.
Войтек продолжал:
- А до баб они охотники, как пес до сала...
- Стало быть, к примеру сказать, они и Магду бы не пропустили?
- Да они и старухам спуску не дают!
- О! - воскликнул Бартек таким тоном, как будто хотел сказать: "Ну,
ежели так, то у меня держись!"
Это ему показалось уж чересчур. Водку пусть себе возят из Польши, но
насчет Магды - шалишь! Теперь мой Бартек стал смотреть на войну с точки
зрения собственного интереса и почувствовал даже некоторое облегчение при
мысли, что столько войск и орудий выступает В защиту Магды от этих
охальников-французов. Кулаки у него невольно сжались, и к страху перед
французами примешалась... ненависть к ним. Он пришел к убеждению, что тут уж
ничего не поделаешь, нужно идти. Тем временем заря погасла. Стемнело. Вагон
стало сильнее трясти на неровных рельсах, и в такт толчкам покачивались
вправо и влево каски и штыки.
Прошел час, другой. Из паровоза летели миллионы искр и скрещивались в
темноте огненными полосками и змейками. Бартек долго не мог заснуть. Как
искры в воздухе, в голове его мелькали мысли о войне и о Магде, о Гнетове,
французах и немцах. Ему казалось, что если бы он и захотел, все равно не мог
бы подняться с лавки, на которой сидел. Наконец, он забылся в нездоровом
полусне. И тотчас же на него толпой налетели видения: сначала он увидел, как
его Лыска грызется с войтековым Бурым, так что шерсть летит клочьями. Он
схватился было за палку, чтобы их разнять, но вдруг видит уже другое: сидит
возле Магды француз, черный, как мать-земля, а Магда довольна - смеется,
скалит зубы. Другие французы насмехаются над Бартеком и показывают на него
пальцами... Это, верно, паровоз тарахтит, а ему кажется - французы кричат:
"Магда! Магда! Магда! Магда!" Бартек орет: "Заткните глотки, разбойники,
пустите бабу!" А они: "Магда! Магда! Магда!" Лыска с Бурым заливаются, все
Гнетово кричит: "Не давай бабу!" А он... Связан он, что ли? Он ринулся,
рванул, веревки лопнули, Бартек схватил француза за чуб я вдруг...
Вдруг он чувствует сильную боль, как будто его кто ударил изо всей
мочи. Бартек просыпается и вскакивает на ноги. Весь вагон проснулся, все
спрашивают, что случилось. Оказывается, бедняга Бартек во сне схватил за
бороду унтер-офицера. Теперь он стоит, вытянувшись в струнку, и держит под
козырек, а унтер размахивает руками и кричит, как бесноватый:
- Ach, Sie dummes Vieh aus der Polakej! Hau ich den Lummel in die
Fresse, dass ihm die Zahne sektionen-weise aus dem Maul herausfliegen
werden*.
______________
* Ax ты, глупая польская скотина! Я тебе, олуху, набью морду так, что
из пасти только осколки зубов полетят! (нем.).
Унтер просто хрипит от бешенства, а Бартек все стоит, прижав пальцы к
виску. Солдаты кусают губы, чтобы не рассмеяться, так как боятся
унтер-офицера, с уст которого еще слетают последние громы:
- Ein polnischer Ochse! Ochse aus Podolien!*
______________
* Польский бык! Бык из Подолии! (нем.).
Наконец все стихает. Бартек садится на прежнее место. Он чувствует, что
щеки его начинают пухнуть, а паровоз, как назло, твердит свое: "Магда!
Магда! Магда!"
Бартеку становится очень тоскливо.
III
Утро. Рассеянный бледный свет падает на сонные, измученные лица. На
скамьях вповалку спят солдаты: одни - свесив голову на грудь, другие -
запрокинув назад. Встает заря и заливает розовым сиянием весь мир. Прохладно
и свежо. Солдаты просыпаются. Лучезарное утро вырывает из тумана и мрака
какую-то неведомую им страну! Эх! Где-то теперь Гнетово, где Большая и Малая
Кривда, где Убогово? Тут уж чужбина и все по-другому. Кругом пригорки,
поросшие дубняком; в долинах - дома, крытые красной черепицей с черными
балками на белых стенах, увитых виноградом, - красивые, как господские
усадьбы. Кое-где костелы с остроконечными колокольнями, кое-где высокие
фабричные трубы с клубами розового дыма. Только как-то тесно здесь, нет
простора, шири полей. Зато народ кишмя кишит, как в муравейнике, то и дело
мелькают деревни и города. Поезд, не останавливаясь, проносится мимо
множества маленьких станций. Должно быть, что-то случилось: повсюду толпы.
Солнце медленно выходит из-за гор, и мужики один за другим начинают вслух
молиться. Их примеру следуют остальные; первые лучи солнца освещают мужицкие
молитвенно сосредоточенные лица.
Тем временем поезд останавливается на большой станции. Тотчас его
окружает толпа народу: получены с поля сражения вести. Победа! Победа!
Депеша пришла несколько часов назад. Все ждали поражения, а когда их
разбудили хорошей вестью, радости не было конца. Вскочив с постели,
полуодетые люди выбегали из домов и спешили на станцию. Кое-где на крышах
уже развеваются флаги, все машут платками. В вагоны приносят пиво, табак,
сигары. Возбуждение неописуемое, лица сияют. "Wacht am Rhein" - словно буря
ревет. Все плачут, обнимаются от радости. Unser* Фриц разбил врага наголову!
Взяты орудия, знамена! В порыве великодушия толпа отдает солдатам все, что у
нее есть. Солдаты подбадриваются и тоже начинают петь. Вагоны содрогаются от
сильных мужских голосов, а толпа с удивлением слушает непонятные слова
песни. Гнетовцы поют: "Бартек, ты мой Бартек, ох, не теряй надежды!" "Die
Polen, die Polen!**, как бы поясняя, повторяет толпа и теснится к вагонам,
восторгаясь осанкой солдат и поддерживая собственное веселье анекдотами о
невероятной храбрости этих польских полков.
______________
* Наш (нем.).
** Поляки, поляки! (нем.).
Щеки у Бартека распухли, что при его рыжих усах, выпученных глазах и
огромной костлявой фигуре делает его особенно страшным. На него глядят как
на редкостного зверя. "Вот какие защитники у немцев! Уж этот задаст
французам!" Бартек довольно ухмыляется: он тоже рад, что французов
поколотили. Теперь по крайней мере не придут они в Гнетово, не собьют с
толку Магду, не заберут его землю. Бартек улыбается, но тогда лицо у него
еще сильнее болит; он морщится от боли и кажется действительно страшным.
Зато ест он с аппетитом гомеровского героя. Гороховая колбаса и кружки пива
исчезают в его глотке, как в пропасти. Ему дают сигары, пфенниги - он все
берет.
- А ничего, добрый народ, эта немчура, - говорит он Войтеку я через
минуту прибавляет: - А французов-то, вот видишь, побили!
Однако скептический Войтек омрачает его радость. Войтек прорицает, как
Кассандра:
- Французы всегда так: наперед дадут себя поколотить, чтобы сбить с
толку, а потом как возьмутся, так только щепки полетят.
Войтек не знает ни того, что его мнение разделяет добрая половина
Европы, ни тем более того, что вся Европа ошибается вместе с ним.
Едут дальше. Все дома, насколько хватает глаз, увешаны флагами. На
некоторых станциях гнетовцы долго простаивают, потому что везде полно
поездов. Войска со всех сторон немецкой земли спешат на подмогу своим
победоносным братьям. Поезда украшены зелеными ветками. Уланы насаживают на
пики букеты цветов, которые им поднесли по дороге. Большинство уланов -
поляки. Слышно, как они громко переговариваются в вагонах, окликают друг
друга.
- Как живете, братки? Куда бог несет?
А то из поезда, несущегося по соседним путям, грянет знакомая песня:
В Сандомире с краю хата,
Кличет панночка солдата...
Тогда Бартек с товарищами подхватывает на лету:
"Не зайдешь ли на часочек?
Я не съем тебя, дружочек".
Насколько все тосковали, уезжая из Гнетова, настолько теперь
преисполнились бодрости и воодушевления. Однако первый поезд, прибывший из
Франции с первыми ранеными, сразу портит настроение. Он останавливается в
Дейце и долго стоит, пропуская тех, что спешат на поле битвы. Но чтобы всем
перебраться через кельнский мост, нужно несколько часов. Бартек бежит вместе
с другими поглядеть на больных и раненых. Одни едут в закрытых вагонах,
другим не хватило места, и они лежат в открытых; этих хорошо видно. При
первом же взгляде на них геройский дух Бартека улетучивается.
- Войтек, поди сюда! - кричит он в ужасе. - Смотри, сколько народу
француз перепортил!
И в самом деле, есть на что посмотреть! Лица измучены и бледны; многие
почернели от пороха или боли, залиты кровью. На возгласы всеобщей радости
они отвечают лишь стонами. Иные проклинают войну, французов и немцев.
Запекшиеся, почерневшие губы поминутно просят воды; воспаленные глаза почти
безумны. И тут же, среди раненых, застывшие лица умирающих - иногда
спокойные, с синими кругами у глаз, иногда искаженные судорогой, с
испуганными глазами и оскаленными зубами. Бартек впервые видит кровавые
плоды войны. В голове его снова все путается; он стоит в толпе, разинув рот,
и смотрит как одурелый; его толкают со всех сторон, наконец жандарм дает ему
прикладом по шее. Бартек ищет глазами Войтека и, найдя его, говорит:
- Войтек! Да что же это, боже!
- Так будет и с тобой.
- Господи Иисусе, пресвятая богородица! И как же это люди убивают друг
друга! Да если какой мужик поколотит другого, жандарм потащит его в суд, а
там ему нагорит!
- Ну, а теперь тот выходит лучше, кто больше народу перепортит. А ты,
дурак, думал, здесь будут холостыми зарядами стрелять, как на маневрах, или
по мишеням, а не по живым людям?
Тут сразу сказалась разница между теорией и практикой. Наш Бартек ведь
был солдатом, ходил на маневры и ученья, стрелял сам и знал, что для того и
война, чтобы людей убивать, но теперь, когда он увидел кровь раненых и
ощутил ужас войны, ему стало так нехорошо, так тошно, что он едва на ногах
устоял. И он снова проникся уважением к французам, уважением, которое
уменьшилось, лишь когда они добрались из Дейца в Кельн. На центральном
вокзале они увидели первых пленных. Их окружала огромная толпа, народ и
солдаты смотрели на пленных - с гордостью, но еще без ненависти. Пробивая
себе дорогу локтями, Бартек протиснулся вперед, взглянул на вагон и
изумился.
В вагоне, как сельдей в бочке, набилось французских пехотинцев -
маленьких, тощих, грязных, в рваных шинелях. Многие протягивали руки за
скудным подаянием, которым их оделяла толпа, поскольку стража этому не
препятствовала. Бартек со слов Войтека составил себе о них совсем другое
представление. Душа его покинула пятки и вернулась на свое место. Он
оглянулся, нет ли поблизости Войтека. Войтек стоял рядом
- Что же ты говорил? - спросил Бартек. - Да это заморыши какие-то: дашь
одному раз, а четверо повалятся.
- Да, что-то помельчали, - отвечал тоже разочарованный Войтек.
- А по-каковски они лопочут?
- Да уж не по-польски.
Успокоенный в этом отношении, Бартек пошел дальше вдоль вагонов.
- Сплошь голытьба! - сказал он, окончив смотр линейных войск.
Но в следующих вагонах сидели зуавы. Они-то заставили Бартека
призадуматься. Сидели они в закрытых вагонах, так что нельзя было
удостовериться, в самом ли деле они вдвое или даже втрое выше, чем
обыкновенные люди. В окна видны были только длинные бороды и угрюмые темные
лица старых солдат с грозно сверкающими глазами. Душа Бартека снова
направилась в пятки.
- Эти пострашнее, - тихо шепнул он, словно боясь, что его услышат.
- Ты еще не видел тех, что не сдались в плен, - сказал Войтек
- Господи боже ты мой!
- Еще увидишь!
Насмотревшись на зуавов, они пошли дальше. Но вот от следующего вагона
Бартек отскочил, как ошпаренный.
- Караул! Войтек, спасай!
В открытое окно было видно темное, почти черное лицо тюркоса с белыми
закатившимися глазами. Должно быть, он был ранен, так как лицо его было
искажено страданием
- Ну что? - говорит Войтек
- Да это черт, а не солдат! Боже, смилуйся надо мной, грешным!
- Ты погляди, какие у него зубищи!
- Да провались он совсем! Не стану я на него смотреть!
Бартек умолк, но через минуту спросил:
- Войтек!
- Чего?
- А что, если такого да перекрестить, - не поможет?
- Язычники нашей святой веры не понимают.
Но вот сигнал садиться. Через минуту поезд трогается. Когда стемнело,
Бартек все видел перед собой черное лицо тюркоса и страшные белки его глаз.
Чувства, волновавшие в этот момент гнетовского воина, не предвещали его
будущих подвигов.
IV
Генеральное сражение под Гравелоттом, в котором Бартеку вскоре пришлось
участвовать, убедило его лишь в том, что в бою есть на что глазеть, но
делать там нечего. Сначала ему и его полку было приказано стоять с ружьем к
ноге у подошвы холма, покрытого виноградниками. Вдали гремели пушки, вблизи
проносились конные полки с топотом, от которого содрогалась земля, мелькали
то уланские флажки, то кирасирские палаши. Над холмом в голубом небе с
шипением пролетали гранаты, словно белые облачка; потом дым наполнил воздух
и застлал горизонт. Казалось, бой, как гроза, проходит стороной, но это
продолжалось недолго.
Спустя некоторое время вокруг полка Бартека началось какое-то странное
движение. Возле него стали строиться другие полки, а в интервалы между ними
подвозили орудия, моментально выпрягали и поворачивали жерлами к холму. Вся
долина заполнилась войсками Теперь со всех сторон гремит команда, скачут
адъютанты. А наши рядовые перешептываются: "Ох, и достанется же нам!", либо
с тревогой спрашивают друг друга: "Скоро, что ли, начнется?" - "Верно,
скоро".
Приближается что-то неведомое, таинственное, может быть смерть... В
дыму, застилающем холм, что-то страшно кипит и бурлит. Все ближе слышатся
гулкий рев пушек и ружейный треск огня. Издалека доносится какой-то неясный
грохот: это картечь. Вдруг грянули только что поставленные орудия - и разом
содрогнулись воздух и земля. Над полком Бартека что-то зашипело. Смотрят -
летит не то роза, не то тучка, а тучка эта шипит и хохочет, скрежещет, воет
и ржет. Поднимается крик: "Граната! Граната!" Как вихрь, летит эта птица
войны все ближе, вдруг падает, разрывается! Раздается оглушительный треск,
грохот, как будто мир рушится и проносится вихрь, словно внезапно налетела
буря. В рядах, стоявших ближе к орудиям, замешательство, слышится команда:
"Сомкнись!" Бартек стоит в первой шеренге с оружием на плече, голова у него
задрана кверху, воротник подпирает подбородок, поэтому зубы не стучат.
Нельзя ни шелохнуться, ни выстрелить. Стой! Смирно! А тут летит вторая
граната, третья, четвертая, десятая! Вихрь рассеивает дым с холма, французы
уже согнали с него прусские батареи, поставили свои и теперь поливают огнем
долину. Поминутно из виноградников вылетают длинные белые ленты дыма. Пехота
под прикрытием орудий спускается еще ниже, чтобы открыть ружейный огонь. Вот
они уже на середине холма. Теперь их отчетливо видно, потому что ветер
относит дым. Что это, виноград зацвел маком? Нет, это красные шапки
пехотинцев. Внезапно они исчезают в высоких виноградных лозах; их совсем не
видно, лишь кое-где развеваются трехцветные знамена. Вдруг одновременно в
разных местах вспыхивает ружейный огонь - частый, лихорадочный,
неравномерный. Над этим огнем непрестанно завывают гранаты, скрещиваясь в
воздухе. На холме время от времени раздаются крики, им отвечает снизу
немецкое "ура". Пушки в долине непрерывно изрыгают огонь. Полк стоит
непоколебимо.
Однако огонь уже окружает и его. Пули жужжат, как мухи или слепни, и со
страшным свистом пролетают вблизи. Их все больше: вот уже свистят мимо уха,
носа, мелькают перед глазами; их тысячи, миллионы. Странно, что еще кто-то
стоит на ногах. Вдруг возле Бартека раздается стон: "Господи Иисусе!",
потом: "Сомкнись!", опять: "Иисусе!" - "Сомкнись!" Наконец, все сливается в
один непрерывный стон, ряды сдвигаются все тесней, команда становится все
поспешней, свист все продолжительнее, непрерывнее, ужаснее. Убитых
вытаскивают за ноги. Страшный суд!
- Боишься? - спрашивает Войтек.
- Еще бы не бояться, - отвечает наш герой, щелкая зубами.
Однако оба стоят - и Бартек и Войтек, - им даже в голову не приходит,
что можно убежать. Приказано стоять - ну и стой! Бартек лжет. Он не так
боится, как боялись бы тысячи на его месте. Дисциплина подавляет его
воображение, и оно не в силах нарисовать ему весь ужас действительного
положения. Тем не менее Бартек полагает, что его убьют, и делится этой
мыслью с Войтеком.
- Небо не прохудеет, если одного дурака убьют! - сердито отвечает
Войтек.
Эти слова заметно успокаивают Бартека. Можно подумать, что самое важное
для него было знать, продырявится небо или нет. Успокоенный в этом
отношении, он терпеливо продолжает стоять, хотя очень жарко и пот течет по
его лицу. Между тем огонь становится таким ужасным, что ряды тают на глазах:
убитых и раненых уже некому вытаскивать. Хрипенье умирающих сливается со
свистом снарядов и грохотом выстрелов. По движению трехцветных знамен видно,
что пехота, скрытая виноградниками, придвигается все ближе и ближе. Картечь
летит тучей, опустошая ряды. Людей охватывает отчаяние.
Но в этом отчаянии слышится ропот нетерпенья и бешенства. Если бы им
приказали идти вперед, они ринулись бы как буря. Им уже не стоится на месте.
Какой-то солдат, сорвав с головы фуражку, изо всей силы швыряет ее оземь:
- Эх! Двум смертям не бывать!
При этих словах Бартек испытывает такое облегчение, что почти перестает
бояться. Раз двум смертям не бывать, то, собственно говоря, о чем тут
особенно беспокоиться? Эта мужицкая философия лучше всякой другой, так как
придает бодрости человеку Бартек и прежде знал эту истину, но ему приятно
было ее еще раз услышать, тем более что битва стала превращаться в побоище.
Вот полк, не сделавший ни одного выстрела, уже наполовину уничтожен Солдаты
из других разбитых полков бегут беспорядочными толпами, - и только они, эти
мужики из Гнетова, Большой Кривды, Малой Кривды и Убогова, сдерживаемые
железной прусской дисциплиной, еще стоят Но в их рядах уже чувствуется
некоторое колебание Еще минута, и оковы дисциплины порвутся Земля под ногами
становится мягкой и скользкой от крови, и ее сырой запах смешивается с
удушливым запахом гари. Местами ряды уже не могут сомкнуться; им мешают горы
трупов. У ног людей, которые еще стоят, лежат другие люди - в крови, в
предсмертных судорогах или безмолвии смерти. Груди не хватает воздуха. В
рядах поднимается ропот:
- На бойню привели!
- Никто живым не уйдет!
- Still, polnisches Vieh!* - отозвался голос офицера.
______________
* Молчать польские скоты! (нем.).
- Тебе-то хорошо за моей спиной...
- Steht der Kerl da!*
______________
* Смирно, ты там! (нем.).
Вдруг раздается чей-то голос:
- Под твою защиту...
А Бартек подхватывает:
- Отдаем себя, пресвятая богородица!
И вскоре хор польских голосов уже взывает к Ченстоховской божьей
матери:
- Моления наши не отвергни!..
А из-под ног им вторят стоны: "О Мария! Мария!" И матерь божия, верно,
услышала их, потому что в ту же минуту на взмыленном коне подлетел адъютант.
Раздается команда: "В атаку! Ура! Вперед!" Гребень штыков внезапно
опускается, ряды вытягиваются в длинную линию и бросаются к холму искать
штыками врагов, которых не могли найти глаза. Однако от подошвы холма наших
героев отделяет не менее двухсот шагов, и это расстояние нужно преодолеть
под убийственным огнем... Не погибнут ли они все до одного, не побегут ли
вспять? Погибнуть они могут, но отступать не станут: пруссаки знают, что
нужно играть этим польским мужикам во время атаки. Среди грохота орудий и
ружейного огня, среди дыма, сумятицы и стонов громче труб и рожков несется в
небо гимн, от звуков кото
...Поділитися у соцмережах
