Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
... вы меня за мои частые
пословицы Саншо-Пансо [брат ты], что ж худого-то: понабрался их, а они и
пригодятся - мал золотник да дорог - также заключите и о письме с почтением
пребывающего к вам
Ивана Малиновского. -
Посмотрим, кто из нас: вы ли почтеннейший, Степан Степанович, приедете в
Царское или я прискачу к вам в Лонку. Желаю впрочем, чтоб вы первый посетили нас
и увидели исполнение желания вашего. Каковы ваши труды? Под надзором доброго
хозяина думаю я вся Лонка расцвела; - как весело! - Будьте здоровы и не забудьте
вашего Есакова. -
Вспомните и обо мне, почтеннейший Степан Степанович! Нам же все напоминает
вас; мы встретили и провели праздники, но - без вас, и теперь опять по прежнему
начинаем бродить по саду, но вас уже нет: возвратитесь скорее. Царское село не
хуже Лонки, и здесь вы будете между русскими, между теми, которые знают вас и
любят столько, сколько любить можно добрейшего наставника. Позвольте уверить вас
в чувствах глубокого почтения и преданности вашего покорнейшего слуги
Владимира Вольховского.
Не забывайте его, не забывайте нас.
С брата по строчке, выдет целое письмо. С каким удовольствием приписываю я
к другим и моих два слова - Христос воскресе! Степан Степанович! почтеннейший
начальник! С праздниками поздравляем вас.
Алексей Илличевский.
Позвольте и мне написать вам несколько слов, почтеннейший Степан
Степанович! Извините, что до сих пор сего не сделал; но право времени ни минуты
не имел свободной. Праздники провел я в Петербурге - и теперь опять в кругу
милых моих товарищей, но все не то: вас не нахожу - Козырь вскрылся - нырнул в
лонку - а нас военных покинул. Худо, Степан Степанович, но уж так и быть все
прощу вам, если только вы не забудете любящего и почитающего вас друга.
Иван Пущин.
Маслов много, много вам кланяется.
И я, любезнейший Степан Степанович, свидетельствую вам почтение,
христосуюсь с вами и очень желаю вас опять увидеть. Остаюсь всегда желающим (5)
вам здоровья и счастия.
Б."арон" Дельвиг.
Почтеннейший Степан Степанович,
Извините, ежели старинный приятель пишет вам только две строчки с половиной
- в будущую почту напишет он две страницы 1/2.
Егоза Пушкин.
- Finis coronat opus - Biscup. -
6. П. А. Вяземскому и В. Л. Пушкину. (6)
1 сентября 1817 г. Петербург.
Любезный князь,
Если увидите вы Ломоносова, то напомните ему письмо, которое должен был он
мне вручить и которое потерял он у Луи, между тем как я скучал в псковском моем
уединеньи. Я очень недавно приехал в Петербург и желал бы как можно скорее его
оставить для Москвы, то есть для Вяземского; не знаю сбудется ли мое желание;
покаместь с нетерпением ожидаю твоих новых стихов и прошу у тебя твоего
благословения.
l. Sept.
1817.
Адрес:
Их высокопреосвященствам (7)
Василью Львовичу Вот
и Петру Андреевичу Асмодею.
В Москве.
ПЕРЕПИСКА 1818.
7. А. Е. Измайлов - Пушкину.
26 июля 1818 г. Петербург.
М."илостивый" г."осударь" мой
Александр Сергеевич
С."анкт" П."етер"бургское Вольное Общество любителей Словесности, Наук и
Художеств, в заседании своем вчерашнего числа избрав единогласно вас в свои
действительные члены, возложило на меня приятную обязанность уведомить вас,
м."илостивый" г."осударь" мой, об оном.
Исполняя с особенным удовольствием такое поручение Общества, имею честь
быть с совершенным почтением всегда
Вашим м."илостивого" г."осударя" моего
покорнейшим слугою
А. Измайлов,
Председатель Общества.
•14
26 июля 1818
Его благород."ию" А. С. Пушкину
ПЕРЕПИСКА 1819
8. А. И. Тургеневу.
9 июля 1819 г. Петербург.
Очень мне жаль, что я не простился ни с вами, ни с обоими Мирабо. Вот вам
на память послание Орлову; примите его в ваш отеческой карман, напечатайте в
собственной типографии и подарите один экземпляр пламенному питомцу Беллоны, у
трона верному гражданину. К стате о Беллоне: когда вы увидете белоглазого
Кавелина, поговорите ему, хоть ради вашего Христа, за Соболевского,
восп."итанника" Унив."ерситетского" панс."иона". Кавелин притесняет его за
какие-то теологические мнения и достойного во всех отношениях молодого человека
вытесняет из пансиона, оставляя его в нижних классах, не смотря на успехи и
великие способности. Вы были покровителем Соболевского, вспомните об нем и - как
кардинал-племянник - зажмите рот доктору теологии Кавелину, который добивается в
инквизиторы. - Препоручаю себя вашим молитвам и прошу камергера Don Basile
забыть меня по крайней мере
на три месяца.
Пушкин.
1819
9 июля.
9. H. И. Кривцову.
Вторая половина июля - начало августа 1819 г. Михайловское.
(Черновое)
Помнишь ли ты, житель свободной Англии, что есть на свете Псковская
губерния, твой ленивец, которого ты верно помнишь, который о тебе каждый день
грустит, на которого сердишься и (8) Я "не" люблю писать писем. Язык и голос
едва ли достаточны для наших мыслей - а перо так глупо, так медленно - письмо не
может заменить разговора. Как бы то ни было, я виноват, знавши, что мое письмо
может на минуту напомнить тебе об нашей России, о вечерах у Т."ургеневых" и
Кар."амзиных" [и не исполнив дружеского долга].
10. П. Б. Мансурову.
27 октября 1819 г. Петербург.
Насилу упросил я Всеволожского, чтоб он позволил мне написать [тебе]
несколько строк, любезный Мансуров, чудо-Черкес! Здоров ли ты, моя радость;
весел ли ты, моя прелесть - помнишь ли нас, друзей твоих (мужеского полу)... Мы
не забыли тебя и в 7 часов с 1/2 каждый день поминаем [тебя] в театре
рукоплесканьями, вздохами - и говорим: свет-то наш Павел! что-то делает он
теперь в великом Новгороде? завидует нам - и плачет о Кр...... (разумеется
нижним проходом). Каждое утро крылатая дева летит на репетицию мимо окон нашего
Никиты, по прежнему подымаются на нее телескопы и "---" - но увы... ты не видишь
ее, она не видит тебя. Оставим элегии, мой друг. Исторически буду говорить тебе
о наших. Все идет по прежнему; шампанское, слава богу, здорово - актрисы также -
то (9) пьется, а те "------" - аминь, аминь. Так и должно. У Юрьева "------",
слава (10) богу, здоров - у меня открывается маленькой; и то хорошо.
Всеволожской Н. играет; мел столбом! деньги сыплются! Сосницкая и кн. Шаховской
толстеют и глупеют - а я в них не влюблен - однакож его вызывал за его дурную
комедию, а ее за посредственную игру. Tolstoy болен - не скажу чем - у меня и
так уже много "--------" в моем письме. Зеленая Лампа нагорела - кажется гаснет
- а жаль - масло есть (т. е. шампанское нашего друга). Пишешь ли ты, мой собрат
- напишешь ли мне, мой холосенькой. Поговори мне о себе - о военных поселеньях.
Это все мне нужно - потому что я люблю тебя - и ненавижу деспотизм. Прощай,
лапочка.
Свер"чок" А. Пушкин.
27 oct.
1819.
Адрес:
Павлу Борисовичу Мансурову
ПЕРЕПИСКА 1820
11. П. А. Вяземский - Пушкину и А. И. Тургеневу.
Ночь с 19 на 20 и 20 февраля 1820 г. Варшава.
Два слова, а может быть и более, Сверчку-Пушкину.
Поздравь, мой милый сверчок, приятеля своего N.N. с счастливым испражнением
барельефов пиров Гомера, которые так долго лежали у него на желудке. Признаюсь,
я вложил Эсхилу выражение ему чуждое. Проклятый, хотя и святый отец Брюмоа, ввел
меня в соблазн: он сказал: "C'est une justice, que lui rendait Eschyle lui-мкме,
qui avait coutume de dire, que ses piисеs n'йtaient que des reliefs des festins
йtalйs dans l'Iliade et l'Odissйе". Увлеченный поэтическим смыслом уподобления
(28) (а на поверку выходит: вымысла моего), я позабыл справиться или лучше
сказать не позаботился справиться с другим источником, или по крайней мере с
французским словарем, который, сказавши мне, что reliefs на (11) языке
старинном значит: restes de viandes, меня избавил бы от преступления против
Эсхила, а желудок г-на N. N. от барельефов, которые, легко сознаюсь с ним, не
так скоро переваришь, как мясные объедки. За то уже Аристофановскую индижестию
(которую кажется не мне подобает брать на совесть) не скоро выгонешь из него.
Хотя я и не великой грек, но смею поручиться, что без всякого оскорбления
греческой чести, можно всегда назвать Аристофаном каждого комика, которого
бесстыдная дерзость выводит на сцену гражданина честного с намерением предать
его осмеянию общественному. Тут идет дело не о даровании писателя, а о гнусном
умысле человека. Убийцею Сократа в буквальном смысле не льзя назвать Аристофана:
но Аристофан первый и всенародно донес на Сократа, как на безбожника, и вот
почему Плутарх (опять чорт дергает меня) сказал о нем: "Шутки его самые низкие и
отвратительные; он даже и для черни не забавен, а людям здравомыслящим и честным
нестерпим; нельзя снести его надменности, и добрые люди ненавидят его злость!"
После этого, кажется, нам грешным можно иногда и всуе даже употреблять имя
Аристофана. Далее: в одной комедии своей [он] (название спроси у Преображенского
моста, я запомнил) он именно о
смеивает греческих трагиков в шутках самых плоских и низких, и вот почему
Вольтер говорил о нем: "Ce pоиte comique, qui n'est ni comique ni pоиte,
n'aurait pas йtй admis parmis nous а donner ses farces а la foire de St.
Laurent". Скажи по совести, не мог ли бы Вольтер сказать того же о герое г-на
N. N., и следственно нам грешным не простительно ли иногда смешивать понятия о
Аристофане с судом над героем г-на N. N. Это все могло бы раскормить немного
Сына Отечества, но я не хочу, чтобы не только Москва, но и Варшава разгорелась
от сальной свечки, а потому, погасив свой огарок, желаю тебе доброй ночи,
обнявши наперед от всего сердца и поблагодарив за Лидиньку. Присылай еще что
есть.
"А. И. Тургеневу:"
Пятница. 20. Сей час получил твою грамоточку от, бог весть, которого числа.
Что скажешь ты, что скажите Вы о французских делах? Бери, чорт его бери; но
плохо то, что все обрывается на свободу. Уже подали три проэкта законов, из коих
два подкапываются под самое здание общественных вольностей, угрожая свободе
личной и свободе мысли. Заварится каша. Опять заведутся Конгресы, эти кузницы
оков народных: цари станут на стороже, народы потерпят, да и выдут из терпения:
а нам все не легче будет. Власть любит generализировать и там, где идет дело о
мере частной, принимать меры общие. Вот и мое Прадтовское пророчество. Я о
Франции плачу, как о родной. Ей, все друзья свободы, вверили надежды свои в
рост: боже сохрани, от второго банкрутства. Если и тут опытность не была в прок,
то где же искать государственной мудрости на земле? Куда девать упования свои на
преобразование России? Теперь у нас ни калачом не выманить конституции в России:
разве придется отъискивать ее собаками? Какие получаете Вы французские листы? В
l'Indйреndant, который посылается Вельяшеву - la chaussйе, все это дело и
последствия рассказаны хорошо. Что говорит об этом Капо, и как принято было
известие двором? - Мой немец не Якоби, а Якоб, в Петербурге не был и выписан
сюда из Германии в профессоры греческого языка. С ним читать приятно, он человек
молодый. Отъискал ли ты мое тряпье во 2-м Благонамеренном? Этот народ не умеет
никак продавать товар лицом. Как можно разом бухнуть все в одну книжку? и на мою
долю всегда падают опечатки. Что сделал ты с моими тремя последними баснями? Ты,
кажется, хотел их отдать Измайлову. Неужели и на них наложил Яценко лапу? Пуще
всего Библию и перевод Евангелия!!! (12) А затем прости-прощай. Если встретишь
Меньщикова, скажи ему, что ответ его ожидается с нетерпением. Что делает
Жуковский? Что ты заупрямился и не отвечаешь мне на вопрос: едут ли они в
Берлин, и будет ли он проводником?
Братьям мой сердечный поклон.
Поручи дружбе любезного почт-директора два мои письма в Москву и
поблагодари за строки, при доставлении письма от брата. Книги пришлю. Если на
Сына не подписался, то не нужно.
Библию и Евангелие русское пуще всего.
Вот Сыну.
Пусть остряков союзных тупость
Готовит на меня свой нож:
Против меня глупцы! так что ж?
Да за меня их глупость.
12. П. А. Вяземскому.
28 марта 1820 г. Петербург.
(Отрывок)
Deux grands auteurs, les hйros du Parnasse
Sont par le monde et choуйs et chйris.
En vain leur Muse et dйtonne et grimace,
Des Visigoths ils sont les favoris.
Certain Quidam distinguant leurs йсrits
De ces Messieurs nous dйsigne la place.
L'un est, dit-il, le chantre du Midi,
L'autre du Nord. Touchez lа. C'est bien dit:
Tant l'un est sec! et tant l'autre est de glace!
Поэма моя на исходе - думаю кончить (13) последнюю песнь на этих днях. Она
мне надоела - потому и не присылаю тебе отрывков.
Св."ерчок" Пушкин.
28 март.
13. П. А. Вяземскому.
Около (не позднее) 21 апреля 1820 г. Петербург.
Я читал моему Преображенскому приятелю - несколько строк, тобою мне
написанных в письме к Тургеневу, и поздравил его с счастливым испражнением пиров
Гомеровых. Он отвечал, что "-----" твое, а не его. Желательно, чтоб дело на этом
остановилось - он кажется боится твоей сатирической палицы; твои первые четыре
стиха на счет его в послании к Дмитриеву - прекрасны; остальные, нужные для
пояснения личности, слабы и холодны - и, дружба в сторону, Катенин стоит чегонибудь
получше и позлее. Он опоздал родиться - и своим характером и образом
мыслей, весь принадлежит 18 столетию. В нем (14) та же авторская спесь, те же
литературные сплетни и интриги, как и в прославленном веке философии. Тогда
ссора Фрерона и Вольтера занимала Европу, но теперь этим не удивишь; что ни
говори, век наш не век поэтов - жалеть кажется нечего - а все-таки жаль. Круг
поэтов делается час от часу теснее - скоро мы будем принуждены, по недостатку
слушателей, читать свои стихи друг другу на ухо. - И то хорошо. Покаместь
присылай нам своих стихов; они пленительны и оживительны - Первый снег прелесть;
Уныние - прелестнее. Читал ли ты последние произведения Жуковского, в бозе
почивающего? слышал ты его Голос с того света - и что ты об нем думаешь?
Петербург душен для поэта. Я жажду краев чужих; авось полуденный воздух оживит
мою душу. Поэму свою я кончил. И только последний, т. е. окончательный, (15)
стих ее принес мне истинное удовольствие. Ты прочтешь отрывки [ее] в журналах, а
получишь ее уже напечатанную - она так мне надоела, что не могу решиться
переписывать ее клочками для тебя. - Письмо мое скучно, потому что с тех пор,
как я сделался историческим лицом для сплетниц С"анк"т Петербурга, я глупею и
старею не неделями, а часами. Прости. Отвечай мне - пожалуйста - я очень рад,
что придрался к переписке.
Пушкин.
14. П. А. Вяземский - Пушкину.
30 апреля 1820 г. Варшава.
30-го маия. (16)
Я очень рад, что тебе вздумалось написать ко мне: у меня есть до тебя дело.
Сделай одолжение, высылай тот час по напечатании твою поэму и скажи мне, в каких
местах подражал ты и кому. Я хочу придраться к тебе и сказать кое-что о поэзии,
о нашей словесности, о писателях, читателях и прочее. Не забудь моей просьбы.
Впрочем я очень жалею, что ты в письме своем мало говоришь о себе, а много о
Катенине. Его ответ не удобопонятен: как быть моему "-----" его испражнением?
разве я ему в штаны "------"? Ты знаешь ли заклад Фокса. Он приятелю велел на
себя "-------" и приходит в беседу; все от вонючего убегают и говорят, что он "-
--------": заводят споры; бьются об заклад, Фокса раздевают, и противники
хватаются за выложенные гвинеи. Извините, возражает Фокс, вот, кто мне "------",
указывая на приятеля, и есть свидетели. - Но я о Катенине ни с кем не спорил и
"-----" свое держу про себя. Вот начало письма весьма "--------"; но,
Благочестивых слов в душе признавши цену,
Я каждому его смиренно отдаю.
Далее следую за твоим письмом, и то не о золоте приходится говорить: о стихах
моих. Если ты непременно хочешь, чтобы стихи мои в послании к Дмитриеву метили
на Катенина, то буде воля твоя; но признайся, что я не слыхал, чтобы он когданибудь
унижал достоинства Державина или хотел пускаться писать басни:
следственно на его долю выпадает один стих о Людмиле; жалею, что он не достойным
образом разит - извини мне выражение - нахальство входить в рукопашный бой с
Жуковским на поприще, ознаменованном блистательными его успехами. Тут уже идет
не о личности, а о нравственном безобразии такого поступка; ибо не признавать
превосходства Жуковского в урожае нынешних поэтов значит быть ослепленным
завистью: здесь слепота глупости подозреваться не может. Еще окончательное
слово: стихотворческого дарования, не говорю уже о поэтическом, в Катенине не
признаю никакого; с Шаховским можно еще быть зуб за зуб: бой ровнее: он род
удельного князя, который также при случае может напасть в расплох, и отразить
его приносит некоторую честь. Каков он ни есть, а все в наше время единственный
комик. Бог душу мою видит; спроси у него, и он скажет, что ни за какие лица, а
еще менее того за мою харю вступаться не буду; но, как есть честь, истинна, есть
так же и изящность, которой должно служить верою и правдою и потому, где и как
можно, изобличать тех, которые оскорбляют представителей ее. - Ну полно ли?
уговор лучше денег: если ответ твой на мой ответ будет ответом на мой ответ, то
не иметь тебе от меня ни ответа, ни привета. Я так отстал от русской
словесности, то есть от ее житья-бытья, что дурные стихи меня уже не бесят;
сохранил одно чувство сладострастия при чтении хороших. Сам пишу стихи
полусонный и махинально: читать их здесь не кому, а ты сам ремесленник и знаешь,
что следственно первейшего и главнейшего удовольствия я не имею; а стоять на
ряду с к."нязем" Цертелевым в Сыне Отечества под клеймом: Варшава, чести и
прибыли большой нет.
Пиши ко мне о себе; о радостях и неудовольствиях своих, надеждах и
предположениях. Пока у нас не будет журнала с нравственною и политическою целию,
писать весело нельзя. Мы все переливаем из пустого в порожнее и играем в слова,
как в бирюлки. Прости, мой искусный Бирюлкин. Обнимаю тебя от всего сердца.
15. H. И. Гнедичу.
17-19 апреля или 29 апреля - 4 мая 1820
г. Петербург.
Чедаев хотел меня видеть непременно - и просил отца прислать меня к нему
как можно скорее... по счастию - тут и все. - Дело шло о новых слухах, которые
(17) нужно предупредить. Благодарю за участие - и беспокойство
Пушкин.
Адрес:
Николаю Ивановичу
Гнедичу.
16. Л. С. Пушкину.
24 сентября 1820 г. Кишинев.
Кишенев. 24 сент. 1820
Милый брат, я виноват перед твоею дружбою, постараюсь загладить вину мою
длинным письмом и подробными рассказами. Начинаю с яиц Леды. Приехав в
Екатеринославль, я соскучился, поехал кататься по Днепру, выкупался и схватил
горячку, по моему обыкновенью. Генерал Раевской, который ехал на Кавказ с сыном
и двумя дочерьми, нашел меня в жидовской хате, в бреду, без лекаря, за кружкою
оледенелого лимонада. Сын его (ты знаешь нашу тесную связь и важные услуги, для
меня вечно незабвенные), сын его предложил мне путешествие к Кавказским водам,
лекарь, который с ним ехал, обещал меня в дороге не уморить, Инзов благословил
меня на счастливый путь - я лег в коляску больной; через неделю вылечился. 2
месяца жил я на Кавказе; воды мне были очень нужны и черезвычайно помогли,
особенно серные горячие. Впроччем купался в теплых кисло-серных, в железных и в
кислых холодных. Все эти целебные ключи находятся не в дальном расстояньи друг
от друга, в последних отраслях Кавказских гор. Жалею, мой друг, что ты [не] со
мною вместе не видал великолепную цепь этих гор; ледяные их вершины, которые
издали, на ясной заре, кажутся странными облаками, разноцветными и недвижными;
жалею, что не всходил со мною на острый верх пятихолмного Бешту, Машука,
Железной горы, Каменной и Змеиной. Кавказский край, знойная граница Азии -
любопытен во всех [своих] отношениях. Ермолов наполнил его своим именем и
благотворным гением. Дикие черкесы напуганы; древняя дерзость их исчезает.
Дороги становятся час от часу безопаснее, многочисленные конвои - излишними.
Должно надеяться, что эта завоеванная сторона, до сих пор не приносившая никакой
существенной пользы России, скоро сблизит нас с персиянами безопасною торговлею,
не будет нам преградою в будущих войнах - и, может быть, сбудется для нас
химерической план Наполеона в рассуждении завоевания Индии. Видел я берега
Кубани и сторожевые станицы - любовался нашими казаками. Вечно верьхом; вечно
готовы драться; в вечной предосторожности! Ехал в виду неприязненных полей
свободных, горских народов. Вокруг нас
ехали 60 казаков, за нами тащилась заряженная пушка, с зажженным фитилем. Хотя
черкесы нынче довольно смирны, но нельзя на них положиться; в надежде большого
выкупа - они готовы напасть на известного русского генерала. И там, где бедный
офицер безопасно скачет на перекладных, там высокопревосходительный легко может
попасться на аркан какого-нибудь чеченца. Ты понимаешь, как эта тень опасности
нравится мечтательному воображению. Когда-нибудь прочту тебе мои замечания [об]
на черноморских и донских казаков - теперь тебе не скажу об них ни слова. С
полуострова Таманя, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега
Крыма. Морем приехали мы в Керчь. Здесь увижу я развалины Митридатова гроба,
здесь увижу я следы Пантикапеи, думал я - на ближней горе посереди кладбища
увидел я груду камней, утесов, грубо высеченных - заметил несколько ступеней,
дело рук человеческих. Гроб ли это, древнее ли основание башни - не знаю. За
несколько верст остановились мы на Золотом холме. Ряды камней, ров, почти
сравнившийся с землею - вот все, что осталось от города Пантикапеи. Нет
сомнения, что много драгоценного скрывается под землею, насыпанной веками;
какой-то француз прислан из Петербурга для разысканий - но ему недостает ни
денег, ни сведений, как у нас обыкновенно водится. Из Керча приехали мы в Кефу,
остановились у Броневского, человека почтенного по непорочной службе и по
бедности. Теперь он под судом - и, подобно Старику Виргилия, разводит сад на
берегу моря, не далеко от города. Виноград и миндаль составляют его доход. Он не
(18) умный человек, но имеет большие сведения об Крыме, стороне важной и
запущеной. Отсюда морем отправились мы мимо полуденных берегов Тавриды, в Юрзуф,
где находилось семейство Раевского. Ночью на корабле написал я Элегию, которую
тебе присылаю; отошли ее Гречу без подписи. Корабль плыл перед (19) горами,
покрытыми тополами, виноградом, лаврами
и. кипарисами; везде мелькали татарские селения; он остановился в виду Юрзуфа.
Там прожил я три недели. Мой друг, счастливейшие минуты жизни моей провел я
посереди семейства почтенного Раевского. Я не видел в нем героя, славу русского
войска, я в нем любил человека с ясным умом, с простой, прекрасной душою;
снисходительного, попечительного друга, всегда милого, ласкового хозяина.
Свидетель Екатерининского века, памятник 12 года; человек без предрассудков, с
сильным характером и чувствительный, он невольно привяжет к себе всякого, кто
только достоин понимать и ценить его высокие качества. Старший сын его будет
более нежели известен. Все его дочери - прелесть, старшая - женщина
необыкновенная. Суди, был ли я счастлив: свободная, беспечная жизнь в кругу
милого семейства; жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался -
счастливое, полуденное небо; прелестный край; природа, удовлетворяющая
воображение - горы, сады, море; друг мой, любимая моя надежда [есть] увидеть
опять полуденный берег и семейство Раевского. Будешь ли ты со мной? скоро ли
соединимся? Теперь я один в пустынной для меня Молдавии. По крайней мере пиши ко
мне - благодарю тебя за стихи; более благодарил бы тебя за прозу. Ради бога,
почитай поэзию - доброй, умной старушкою, к которой можно иногда зайти, чтоб
забыть на минуту сплетни, газеты и хлопоты жизни, повеселиться ее милым (20)
болтаньем и сказками; но [не] влюбиться в нее - безрассудно. Михайло Орлов с
восторгом повторяет ----------- русским безвестную!... я также. Прости, мой
друг! Обнимаю тебя. Уведомь меня об наших. Все ли еще они в деревне. Мне деньги
нужны, нужны! Прости. Обними же за меня Кюхе"ль"б"екера" (21) и Дельв."ига".
Видишь ли ты иногда молодого Молчанова? Пиши мне обо всей братьи.
Пушкин.
17. Арзамасцам.
20-е числа сентября 1820 г. (?) Кишинев.
(Черновое)
В лето 5 от Липецкого потопа - - [м"ы", превосходительный Рейн и] жалобный
сверчок, на лужице города Кишенева, именуемой Быком, сидели и плакали,
воспоминая тебя, о Арзамас, ибо благородные [гуси] величественно барахтались
пред на"шими" глазами в мутных водах упомянутой. Живо представились им ваши
отсутствующие превосходительства, и в полноте сердца своего положили они
уведомить о себе членов православного братства, украшающ"его" берега Мойки и
Фонтанки -
18. H. И. Гнедичу.
4 декабря 1820 г. Каменка.
Вот уже восемь месяцев, как я веду странническую жизнь, почтенный Николай
Иванович. Был я на Кавказе, в Крыму, в Молдавии и теперь нахожусь в Киевской
губернии, в деревне Давыдовых, милых и умных отшельников, братьев генерала
Раевского. Время мое протекает между аристократическими обедами и
демагогическими спорами. Общество наше, теперь рассеянное, было недавно
разнообразная и веселая смесь умов оригинальных, людей известных в нашей России,
любопытных для незнакомого наблюдателя. - Женщин мало, много шампанского, много
острых слов, много книг, немного стихов. Вы поверите легко, что, преданный
мгновенью, мало заботился я о толках петербургских. Поэму мою, напечатанную под
вашим отеческим надзором и "при" поэтическом покровительстве, я не получил - но
сердечно благодарю вас за милое ваше попечение. Некоторые •-ра Сына доходили до
меня. Видел я прекрасный перевод Андромахи, которого читали вы мне в вашем
эпикурейском кабинете, и вдохновенные строфы:
Уже в последний раз приветствовать я мнил
и проч.
Они оживили во мне воспоминанья об вас и чувство прекрасного, всегда
драгоценное для моего сердца - но не примирили меня с критиками, которые нашел я
в том же Сыне Отечества. Кто такой этот В., который хвалит мое целомудрие,
укоряет меня в бесстыдстве, говорит мне: красней, несчастный? (что между
проччим оч
...Поділитися у соцмережах
