Жанр: Классика
Мещане
...ривший, что "L'etat c'est moi"*, лучше партий?
______________
* "Государство - это я" (франц.).
Бегушев замотал головой.
- Лучше, гораздо лучше! - произнес он раздраженным голосом и готовый,
вследствие озлобленного состояния духа, спорить против всего, что бы ему ни
сказали. - И каким образом вы, Долгов, человек умный, не поняли, что газета
есть язва, гангрена нашего времени, все разъедающая и все опошляющая?
- Как гангрена?.. Что она разъела, что опошлила? - спрашивал Долгов,
пораженный удивлением.
- Она загрызла искусства!.. - начал уж кричать Бегушев. - Потому что
сделала критику невежественною и продажною; она понизила науку, стремясь к
мерзейшей популярности; она путает правительства, сбивает с толку
дипломатию; в странах деспотических она придавлена, застращена, в других -
лжива и продажна!..
Долгов, никак не ожидавший слышать от Бегушева подобного варварского
мнения, тоже стал кричать:
- Но вы забываете, сколько благодеяний газета принесла человечеству!..
Она всю потаенную гадость средних веков вывела наружу!.. Она враг и
обличительница всякой тирании, всякого злоупотребителя; она оглашает каждое
доброе и честное дело, каждую новую мысль.
- Ни больше, ни меньше, как светоносный Аполлон, облетающий землю! -
подхватил насмешливо Бегушев.
- Да, Аполлон!.. Выражение очень меткое!.. Прекрасное! - восклицал
Долгов.
- Газеты, a dire vraie*, имеют свои недостатки!.. - скромно заметил
граф. - Но их надобно стараться исправить... отрицать же самую форму...
______________
* по правде говоря (франц.).
И граф, недокончив, пожал слегка плечами.
- Интересно знать, как и чем можно исправить эти недостатки, - говорил
Бегушев прежним насмешливым тоном.
- Ближе всего, чтобы этим делом стали заниматься люди добросовестные, и
вот ради этого я и граф Хвостиков решились издавать честную, русскую и
правдивую газету, - объяснил Долгов.
Бегушев не мог удержаться и засмеялся.
Долгов этим обиделся.
- Чему вы смеетесь? - спросил он.
- Так, своему смеху! Что ж, дай вам бог успеха! - отвечал ему Бегушев.
- Благодарю за желание, - пробормотал Долгов, - но мы от вас ожидали
более живого участия.
- Какого? - спросил Бегушев.
- Мы ожидали, - продолжал Долгов, - что вы поработаете с нами; я так
предположил разделить занятия: вам - иностранный отдел, я беру внутренний, а
граф Хвостиков - фельетон, критику и статьи об искусствах!
- Нет, я не могу принять на себя иностранного отдела! - проговорил
Бегушев, в то же время думая про себя, что "эти два шута совершенно уж,
видно, рехнулись".
- Отчего же не можете? - воскликнул искренним голосом Долгов. - С вашим
умом, с вашим образованием и вашим знанием Европы!..
- Я потому и не могу, что у меня сохранился еще некоторый умишко и
добросовестность! - перебил его Бегушев, в голосе которого продолжало
слышаться раздражение.
Граф Хвостиков, хорошо уже знавший бешеный нрав своего благодетеля,
внутренне обмирал от страха и молил бога об одном, чтобы Долгов лучше и не
договаривал своей последней и самой главной просьбы; но тот договорил:
- Не захотите ли вы, по крайней мере, участвовать капиталом тысяч в
десять - пятнадцать в нашем деле?
Граф Хвостиков даже побледнел немного в ожидании ответа Бегушева.
- Не захочу! - проговорил тот тихо. - В этом случае вам гораздо лучше
обратиться к купцам здешним: они охотно дают деньги на затеваемые в их
пользу газеты.
- Были, у нескольких человек были! - признался Долгов. - Не дают;
говорят, что дела у них очень плохи!
- Вы бы их дела стали поддерживать вашей газетой, печатая статьи, где
бы расхваливали их товары, оглашали в тысячах экземплярах их фальшивые
банковые балансы, поддерживали высокий тариф, доказывали бы, что они - ядро
России, соль земли русской!
- Да это бог с ними; пускай бы присылали какие угодно статьи, дали бы
только мне возможность другое - дорогое для меня - проводить, - проговорил
Долгов.
- Что же это такое дорогое для вас? - спросил Бегушев, едва сдерживая
себя.
Граф Хвостиков встал и начал расхаживать по комнате; он сохранял еще
маленькую надежду, что самой идеей газеты Бегушев будет привлечен в их
пользу.
- Дорого для меня, - начал Долгов торжественным тоном, - поднять дух
народа, восполнить историческую связь между древней Россией и новой, которая
прервана; напомнить России, что она есть!..
В лице Бегушева явно отражалось недоверие, которое как бы говорило:
"Врешь, мой милый, дорогое для тебя совсем не то, а тебе кушать надобно на
что-нибудь, и ты на газете хочешь поправить свои делишки".
- И вы с графом Хвостиковым надеетесь все это сделать? - произнес он
насмешливо.
- Надеемся! - отвечал с решительностью Долгов.
- Сомневаюсь или даже уверен, что вы не сотворите сего чуда!.. - сказал
Бегушев.
- Увидите!.. Увидите!.. - восклицал Долгов. - Отрицать заранее ничего
нельзя.
- Можно наперед это отрицать: вы затеваете газету, глубоко уважая эту
форму... Я не охотник до газет; но все-таки становлюсь их заступником: для
этого рода деятельности прежде всего нужна практическая сметка, а вы далеко
человек не практический!
- Какой я практический, но у нас практик - граф Хвостиков! - возразил
Долгов.
- Хорош практик! - произнес почти со злобою Бегушев. - Кроме того вы, я
и сотни других русских людей носят в себе еще другой недостаток: мы ничего
не знаем! Ничего!.. Кроме самых отвлеченных понятий и пустозвонных фраз, а
граф Хвостиков и тех даже не ведает!..
Он, по преимуществу, хотел донять того, предполагая, что замысел
издавать газету принадлежит графу.
- Я буду только фельетонистом, не больше, как фельетонистом! - объяснил
граф Хвостиков.
- И какой еще будет фельетонист! Вы читали его фельетоны? Прелесть! -
подхватил Долгов.
- Сочиненные им некрологи я читал, а другого - нет! - отвечал Бегушев.
- Другого я ничего и не писал! - солгал граф Хвостиков из опасения
попасть на зубок к Бегушеву по этой части; но в самом деле он, пристроившись
к одной газетке, очень много писал и даже зарабатывал себе порядочные
деньжонки!
- Если вы нуждаетесь в деятельности и считаете себя еще способным к
ней, так вам гораздо лучше искать службы, чем фантазировать о какой-то
неисполнимой газете!.. Вы, сколько я помню, были мировым судьей!.. - сказал
Бегушев Долгову.
- Был, и первое время все шло отлично; но потом все это испортилось, и
я к выборам не намерен более обращаться никогда!
- Что же вас так обидело там?
- Э, рассказывать даже тяжело! - произнес Долгов, махнув рукою.
- Нет, вы расскажите! - посоветовал ему граф Хвостиков. - Александру
Ивановичу интересно будет узнать, есть ли у нас возможность заниматься
чем-нибудь, исключая свободных профессий!
- Рассказать очень просто, - продолжал Долгов. - Служил я усердно,
честно; но вдруг устроилась против меня целая интрига и комплот! (Неумелость
свою Долгов имел привычку объяснять всегда какими-то тайными махинациями,
против него устраиваемыми.) Был у меня письмоводитель, очень умный, дельный,
которого я любил, холил; но они сумели его вооружить против меня.
- Кто они? - проговорил Бегушев с досадой.
- Я не знаю, собственно, кто, - отвечал Долгов, - но знаю, что по всей
губернии начали трубить, что я, когда мне вздумается, рву протоколы моих
заседаний, а потом пишу новые.
- А этого не бывало? - полюбопытствовал Бегушев.
- Было один раз, - не скрыл Долгов. - Протоколы у меня обыкновенно
лежали на столе в кабинете; заболел мой младший ребенок холериной, а около
нас была сильная холера; я перепугался, растерялся, схватил первую
попавшуюся мне бумагу, намазал на нее горчичник и приставил к желудочку
ребенка; бумага эта оказалась протокол!..
Бегушев невольно усмехнулся. Положение Долгова, впрочем, его тронуло.
"Неряха этакой, без средств, с семьею и, вероятно, глупой семьею; но как тут
помочь? Дать ему денег на газету? Но это все равно, что их в печку бросить;
они у него уплывут неизвестно куда и на что", - думал он и сказал вслух:
- В таком случае начните государственную службу.
- Где ж государственную службу? - проговорил Долгов.
- Тюменева вы знаете и помните? - спросил Бегушев.
- Еще бы, господи! - воскликнул Долгов. - Подите, куда пролез этот
господин, а не бог знает что такое! - прибавил он.
- Тюменев человек целостный, а не такой размазня, как мы с вами! -
сказал Бегушев. - Хотите, я напишу ему об вас?
- Пожалуйста, сделайте милость! - произнес обрадованным голосом Долгов.
- Напишу, только вперед уговор: если вы поступите к Тюменеву на службу,
то протоколов не рвите на горчичники, - он вам не простит этого!
- Что об этом говорить!.. Это была случайность, - возразил Долгов; но в
самом деле это была вовсе не случайность. Он не одни протоколы, а целые дела
затеривал и писал такие решения, что мировой съезд, по неясности, их почти
постоянно отменял.
От Бегушева Долгов уехал, уже рассчитывая на служебное поприще, а не на
литературное. Граф Хвостиков, подметивший в нем это настроение, нарочно
поехал вместе с ним и всю дорогу старался убедить Долгова плюнуть на подлую
службу и не оставлять мысли о газете, занять денег для которой у них
оставалось тысячи еще шансов, так как в Москве много богатых людей, к
которым можно будет обратиться по этому делу.
Написанные графом несколько фельетонов, которые были замечены в
публике, вскружили ему голову, как некогда заставляли его бредить финансовые
проекты.
- Что это за время омерзительное, - сказал Бегушев, оставшись один, -
даже из такого благороднейшего пустомели, как Долгов, сделало чуть не
жулика!
Глава III
Величию и славе Домны Осиповны в продолжение всего наступившего лета
пределов не было. На большей части дач, особенно в парке и Сокольниках, было
переговорено, что она теперь владетельница пятимиллионного после мужа
состояния. Домна Осиповна действительно, сблизясь опять с мужем после
разлуки с Бегушевым, успела от Олухова взять домашнее духовное завещание на
все его состояние. Тогда она сделала это под величайшим секретом, но в
настоящее время духовная эта была уже утверждена судом. Каждый хороший вечер
Домна Осиповна каталась в Петровском парке на паре англизированных лошадей в
шорах, с кучером и с лакеем в круглых шляпах, с перекинутыми на задок козел
их шинелями. Домна Осиповна за границей видела такую моду, и ей очень она
понравилась. Сама она одета была в глубокий траур. Около ее экипажа часто,
как два адъютанта, скакали верхами Янсутский и Перехватов. Домна Осиповна
очень томно и тонно кивала головой встречающимся знакомым. В одну из таких
прогулок Домну Осиповну сопровождал один только Янсутский, который сидел с
ней в коляске и был, сверх обыкновения, очень молчалив и мрачен.
- Вы не желаете пройтись? - сказал он, когда выехали на шоссе к
Петровскому-Разумовскому.
- Пожалуй!.. - сказала Домна Осиповна и не совсем охотно вышла из
экипажа.
Они пошли по тропинке. Домна Осиповна заметно старалась не опереживать
своей коляски и не отставать от нее.
Янсутский сначала ни слова не говорил и только кусал свои жиденькие
усы.
- Домна Осиповна, - произнес он, наконец, - я не очень вам противен?
Домна Осиповна обратила на него удивленные глаза.
- К чему этот вопрос? - проговорила она и вместе с этим вспыхнула.
- Во-первых, вы знаете, к чему этот вопрос, - отвечал Янсутский. - Я
человек практический, больших разглагольствований не люблю, и если что
говорю, так прямо и правду.
- Ну, не всегда, я думаю, правду!.. - заметила Домна Осиповна.
- Всегда!.. Во всех случаях моей жизни!.. - продолжал Янсутский. - И
прежде всего скажу, что как ни чувствительно жиганул меня Хмурин, но я в
порядочном денежном положении, почти в миллионе.
"С первого же слова и солгал!" - подумала Домна Осиповна, потупляясь.
Она от многих слышала, что Янсутский, напротив, сильно расстроился в делах
своих.
- Холостая жизнь мне надоела, - объяснял он далее, - я желаю завести
семейный уголок!.. Вы мне давно чрезвычайно нравитесь! Вследствие всех сих и
оных обстоятельств я и прошу вас сказать: согласны ли вы отдать мне вашу
руку и сердце?
Янсутский хоть и старался говорить комическим тоном, но видно было, что
внутри у него кипело.
- Нет, не согласна, - не замедлила ответом Домна Осиповна, произнося
эти слова твердым голосом.
- По какой причине?
- По многим!
- Желательно бы знать хоть одну из них.
- Главная та, что вы человек не нежный, а я прежде всего желаю, чтобы
муж был нежен со мною и деликатен!..
- Из чего вы заключаете, что я не нежен?
- Господи, я достаточно видела, как вы обращались с Лизой Меровой!
- Вот еще кого привели в пример: Мерову!.. Дуру набитую, которую я
никогда и не любил, доказательством чему служит то, что я не женился на
ней!.. Что мне мешало?
- Мешало вам не то, а другое...
- Что такое другое?
- То, что она бедна!
Янсутского передернуло.
- А вам я делаю предложение, вы полагаете, оттого, что вы богаты?
- Конечно, отчасти и оттого!
Янсутский на некоторое время замолчал и опять стал кусать свои усы.
Видимо, что он соображал, как ему далее вести атаку.
- Но замуж вы, конечно, выйдете и, вероятно, скоро? - спросил он.
- Может быть, - отвечала равнодушным голосом Домна Осиповна.
- Я даже знаю, за кого! - подхватил Янсутский.
- И то может быть!
- За Перехватова, так?
- Почему же именно за Перехватова?.. - полувоскликнула Домна Осиповна и
засмеялась.
- Не за Бегушева же? - говорил Янсутский совсем с перекошенным ртом.
- За Бегушева я вышла бы, но он сам не женится на мне!
- К чему такое отчаяние?.. Попробуйте опять заманить его в свои сети!
- Пробовала, и ничего не вышло.
- Пробовали уж?
- Да!
Янсутский на несколько мгновений был сбит с толку.
- Как бы то, впрочем, ни было, но я не советовал бы вам пренебрегать
мною!.. - проговорил он мрачным голосом.
- Я вами и не пренебрегаю, а если не иду за вас замуж, то потому, что
вы мне не нравитесь настолько, чтобы сделаться вашей женой.
- А Олухов вам когда-то нравился настолько? - спросил Янсутский.
- Нравился!
- А между тем вы очень скоро начали кокетничать с другими молодыми
людьми!
Домна Осиповна обиделась: она никогда еще и ни от кого не слыхала
подобной дерзости.
- Как вы смеете говорить мне такие вещи!.. - сказала она, и у ней при
этом губы немного дрожали и ноздри раздувались.
- Что я вам такое сказал! Вы меня хуже окрестили - отъявленным
корыстолюбцем, однако я выслушал!
- Большая разница: вы мужчина, а я женщина!.. Вы не можете позволять
себе говорить мне то, что могу я вам!
- Это что еще за новые правила выдумали!.. - возразил Янсутский и
засмеялся. - Полноте, пожалуйста, - продолжал он, - мы с вами давно знаем
друг друга; если я люблю деньги, так и вы не меньше моего их любите!.. Мы
ровня с вами!..
- Не желаю быть ровней вашей ни в чем!.. Одно мнение общества, которое
о вас существует!.. - говорила Домна Осиповна, начинавшая совсем выходить из
себя.
- Да и вы не знаете, какое о вас мнение!.. Может быть, хуже, чем обо
мне!.. - подхватил нагло Янсутский.
Домна Осиповна отвернулась от него и прямо ничего не ответила.
- Хорош бы брак у нас был!.. Еще только заговорили о нем, тиграми
какими-то стали друг против друга! - произнесла она как бы больше сама с
собой.
- Тогда, может быть, лучше бы было!.. Столковались бы как-нибудь!.. -
сказал Янсутский, ядовито усмехаясь. - А вы напрасно меня отталкиваете; по
старой дружбе я еще раз вам повторяю: раскаетесь!.. - заключил он с
ударением.
- Никогда!.. Наоборот, уверена, что всю жизнь буду хвалить себя! -
воскликнула Домна Осиповна.
- Увидите! - пригрозил ей Янсутский и круто повернул назад к парку.
- Вы не желаете, чтобы я вас довезла? - спросила его Домна Осиповна.
- Нет, дорогу я знаю!.. - ответил он грубо и быстро пошел.
Домна Осиповна села в коляску. Лицо у ней было очень сердитое; губы
надулись, глаза покрылись туманом гнева, хотя в одном отношении она была
довольна этим объяснением: оно окончательно развязывало ее с Янсутским,
ужасно ей надоедавшим своим ухаживаньем.
В парк Домна Осиповна не возвращалась, чтобы не встретиться опять с
Янсутским, и проехала в Москву через Бутырскую заставу.
- Иван Иванович Перехватов не заезжал ко мне? - был первый ее вопрос,
когда она вошла в свою великолепную квартиру.
- Никак нет-с! - отвечал ей вежливо красивый из себя лакей. - Чай
готов! - прибавил он негромко.
- Я подожду Ивана Ивановича, - отвечала величественно Домна Осиповна.
День этот был днем установленных вечеров Олуховых, которые Домна
Осиповна возобновила по истечении шестимесячного траура; на вечерах этих,
впрочем, один только бывал Перехватов, который вскоре и явился.
- Пойдемте пить чай! - сказала ему Домна Осиповна, непродолжительно, но
крепко пожав его руку.
- С удовольствием! - подхватил доктор.
Когда Домна Осиповна в сопровождении его проходила в столовую, то в ее
походке, в ее богатом туалете, в убранстве чайного стола, на котором блестел
серебряный самовар, так и чувствовалось пятимиллионное состояние. Домна
Осиповна села на особо приготовленное для нее кресло.
Доктор поместился очень близко к ней и тоже на довольно покойный стул.
Домна Осиповна налила ему стакан, а себе небольшую чашку; доктор выпил чай и
съел при этом массу печенья.
Домна Осиповна, налив ему еще стакан, откинулась на задок кресел и
стала на него томно смотреть.
За этим стаканом доктор выпил третий, четвертый, продолжая пожирать
сухари, бисквиты, а также и стоящие на столе фрукты: он был большой чаепиец
и сладкоежка!
Домна Осиповна не переставала на него смотреть.
- Вы знаете, что сегодня Янсутский делал мне предложение, - начала она,
закуривая пахитоску.
Получив в обладание миллионы, Домна Осиповна начала курить вместо
папирос пахитосы; сделала это она, припомнив слова Бегушева, который как-то
сказал, что если женщины непременно хотят курить, так курили бы, по крайней
мере, испанские пахитосы, а не этот тошнотворный maryland doux!*. Домна
Осиповна вообще очень часто припоминала замечания Бегушева; а еще более того
употребляла его мысли и фразы в разговорах.
______________
* сладкий мерилендский табак! (франц.).
- Янсутский был поэтому у вас? - спросил доктор неторопливым, но не
совсем спокойным голосом.
- Был у меня, обедал, напросился, чтобы я взяла его с собой ехать в
парк, - надоел мне до невозможности! - говорила Домна Осиповна, помахивая
кокетливо своей пахитоской.
Доктор при этом обратил свое внимание на ее кольцо.
- Однако у вас это новинка, - сказал он, указывая на прелестный
перстенек с брильянтом, надетый на указательный палец Домны Осиповны.
- Я у мужа в вещах нашла этот брильянтик и велела себе сделать
кольцо... Он воды очень хорошей.
- Вода и грань превосходные! - подтвердил доктор.
- Хотите взять его на память себе? - спросила Домна Осиповна.
- Но оно мне и на мизинец не взойдет!.. У вас ручка такая тоненькая, -
произнес доктор, усмехаясь.
- Повесьте его, как брелок!.. Дайте мне вашу цепочку!..
И Домна Осиповна, сняв с руки своей перстенек, сама навесила его
доктору на цепочку.
Перехватов после того схватил обе ее руки и начал их целовать. Домна
Осиповна смотрела уж на него страстно.
- И что же, - воскликнул доктор, - Янсутский у вас здесь делал вам
предложение или дорогой?
- Дорогой!.. Но милей всего - с таким нахальством, как будто бы он
уверен был, что я буду в восторге от его предложения... Я, разумеется,
засмеялась на первые же слова его, и надобно было видеть, как он обозлился.
Бегушев в сравнении с ним кроткий ягненок.
Доктор отрицательно покачал головой.
- Не думаю, чтобы Бегушев в сравнении с кем бы ни было мог быть кротким
ягненком.
- Но ты забываешь, - обмолвилась Домна Осиповна, - Бегушев человек
светский, образованный; он может женщину язвить, убить даже, но говорить
сальные дерзости не станет!
- Полагаю, что станет и он! - сказал доктор.
В душе он Бегушева больше даже ненавидел, чем Янсутского.
- Однако кто-то приехал, - проговорила Домна Осиповна, прислушавшись
своим чутким ухом. - Неужели Янсутский? - прибавила она уже испуганным
тоном.
Но приехал не Янсутский, а граф Хвостиков, который привез с собой
Долгова. На последнего Домна Осиповна и доктор взглянули с недоумением: они
его совершенно не узнали.
Сии два странника после неудачной попытки у Бегушева целую неделю
ездили по Москве и все старались занять денег на задуманную ими газету. К
Домне Осиповне граф Хвостиков привел Долгова, как к последнему ресурсу: не
ссудит она, все дело пропало, - а потому решился действовать напролом. Что
касается Долгова, то он совсем был утомлен, совсем разбит; его славянская
натура не имела такого медного лба, как кельтическая кровь графа Хвостикова;
он очень хорошо начал сознавать всю унизительность этих поездок. Сверх того,
Долгов в этот день утром заезжал к Бегушеву, чтобы узнать от него, не
получил ли он ответа от Тюменева. Бегушева он не застал дома и попросил у
Прокофия позволения подождать барина. Прокофий позволил ему и даже провел
его в кабинет, где Долгов около получаса сидел и, от нечего делать блуждая
глазами с предмета на предмет, увидел на столе письмо и в письме этом свою
фамилию; не было никакого сомнения, что оно было от Тюменева. Долгов не
удержался и прочел письмо, которое оказалось ужасным для него. Тюменев
прямо-напрямо бранил Бегушева, что как ему не стыдно рекомендовать на службу
подобного пустоголова, как Долгов, и при этом присовокуплял, что Долгов сам
неоднократно просил его о месте письмами, написанными с такой синтаксической
неправильностью, с такими орфографическими ошибками, что его разве в сторожа
только можно взять...
Тут же невдалеке лежал и начатый ответ Бегушева, который Долгов тоже
пробежал. Бегушев писал: "Ты - пропитанный насквозь чернилами бюрократ; для
тебя скудная ясность изложения и наша спорная грамотность превыше всего; и
каким образом ты мог оскорбляться, когда Трахов не принял к себе на службу
тобою рекомендованного господина, уже изобличенного в плутовстве, а Долгов
пока еще человек безукоризненной честности".
На этом месте Бегушев остановился писать и вышел из дому, чтобы
поумерить несколько свой пыл.
Долгов, прочитав письма, решился лучше не дожидаться хозяина: ему
совестно было встретиться с ним. Проходя, впрочем, переднюю и вспомнив, что
в этом доме живет и граф Хвостиков, спросил, дома ли тот? Ему отвечали, что
граф только что проснулся. Долгов прошел к нему. Граф лежал в постели,
совершенно в позе беспечного юноши, и с первого слова объявил, что им
непременно надобно ехать вечером еще в одно место хлопотать по их делу.
Долгов согласился.
- Позвольте вам представить Василия Илларионовича Долгова, - говорил
граф, подводя своего друга к Домне Осиповне, которая, не приподнимаясь с
места, но довольно приветливо, мотнула им головой.
Оба они уселись.
- Вы видите, Домна Осиповна, перед собой одного из образованнейших
людей России, - начал граф, указывая на Долгова.
Домна Осиповна, для выражения чего-то, опять мотнула головой.
- Начну с языков: Василий Илларионович знает в совершенстве латинский,
греческий, говорит по-испански, по-французски, по-английски...
- Нет, я по-английски плохо знаю!.. - отвечал Долгов.
- Однако вы читаете Шекспира в подлиннике, - сказал граф Хвостиков. - И
такой человек у нас без всякой деятельности существует; сидит у себя в
деревне и свистит в ноготок!
- Это очень жаль! - сказала с величавым участием Домна Осиповна.
- В России все истинно хорошее, истинно русское должно гибнуть!.. -
проговорил Хвостиков.
На последнюю фразу его Долгов одобрительно кивнул головой и, зажегши
папиросу не с того конца, с которого следует, начал курить ее и в то же
время отплевываться от попадающего ему в рот табаку.
- Вы, конечно, патриотка? - продолжал Хвостиков.
- Разумеется! - отвечала Домна Осиповна величаво.
- Так поддержите нас в одном истинно патриотическом деле: дайте нам
взаймы тысяч пятьдесят на газету, которую мы предполагаем издавать! - хватил
граф.
- Пятьдесят много, достаточно десяти! - поуменьшил Долгов.
Домна Осиповна сначала не поняла, что они такое говорят, и взглянула на
доктора, который сидел молча и выкладывал из сухарных крошек зигзаги.
- Деньги нам нужны на газету, - ссудите! - подхватил Хвостиков.
- Я не имею таких денег, - проговорила Домна Осиповна, - они у меня у
самой теперь все в делах!
Граф Хвостиков, а еще более того Долгов поникли головами.
Наступили затем тяжелые и неприятные для всех минуты. Долгов и граф
Хвостиков начали прихлебывать чай; главным образом они не знали: уехать ли
им или оставаться? Сейчас отправиться было как-то чересчур грубо; оставаться
же - бесполезно и стеснительно.
Хозяйке тоже было не совсем ловко, и она уже снова закурила пахитосу.
Доктор продолжал выделывать из сухарей зигзаги.
Граф Хвостиков, впрочем, более приятеля сохранивший присутствие духа,
принялся доказывать доктору, что Россия самая непредприимчивая страна, что у
нас никто не заинтересуется делом за его идею, а всякому дорог лишь свой
барыш! Доктор с легкой улыбкой соглашался с ним; Домна же Осиповна держала
свои глаза устремленными на Долгова, который сидел совсем понурив голову.
Наконец гости увидели, что им есть возможность уехать, и уехали!
- Что это такое... а?.. Что такое? - спрашивала Домна Осиповна д
...Закладка в соц.сетях
