Жанр: Классика
Мещане
... С приближением к Любаньской станции генерал, впрочем, не
вытерпел и, как-то особенным образом встрепенувшись и взяв Бегушева за руку,
проговорил ему почти нежным голосом:
- Вы пойдете со мной поужинать?
- Непременно! - утешил его тот.
Когда поезд остановился, они отправились в вокзал.
- Пришли мне чаю! - приказала Татьяна Васильевна мужу.
- А хлеба белого хотите?.. - спросил он ее.
- Нет, я с просфорой буду пить!
Войдя в вокзал, генерал прежде всего исполнил приказание супруги и
отправил к ней в вагон огромный чайник чая с приличным количеством сахара.
- Татьяна Васильевна по-прежнему любит чай? - спросил его Бегушев.
- Целые ведра его выпивает с своими монахами, - отвечал генерал, махнув
рукой, и быстро устремился к главному буфетчику.
- Готово? - спросил он.
- Готово-с! - отвечал тот, показывая на стоявшее особняком закрытое
блюдо.
Генерал и Бегушев сели около этого блюда. Оказалось, что там была
мерная, жирная разварная стерлядь.
- Когда вы успели заказать это? - поинтересовался Бегушев.
- По телеграфу!.. Выезжая, дал знать, чтобы заранее приготовили: нельзя
же есть эту дрянь, которая стоит у них на столах! - отвечал генерал.
По возвращении в вагон они нашли Татьяну Васильевну выпившую чашки
четыре крепчайшего чая и потому пришедшую несколько в экзальтированное
состояние.
- Александр Иванович, сядьте со мной рядом, а муж пусть пересядет к
окну! - распорядилась она.
Бегушев поуперся было, но генерал, согласно приказанию супруги, занял
его место, так что Бегушев по необходимости должен был сесть рядом с
Татьяной Васильевной и при этом тщательно старался, чтобы ни одной точкой
своего платья не прикоснуться к ней. Татьяна Васильевна хотела серьезно
побеседовать с Бегушевым, потому что хоть и не любила его, но все-таки
считала за человека далеко не дюжинного, - напротив, за очень даже умного,
много видевшего, но, к сожалению, не просвещенного истинно; и с каким бы
удовольствием она внесла в его душу луч истинного просвещения, если бы
только он сам захотел того!
Прежде всего она начала с ним разговаривать об Европе.
- А вы и нынешний год не утерпели и были в этой Европе?
Татьяна Васильевна обыкновенно никогда не говорила: Париж, Лондон,
Франция, Германия, - все это было для нее безразлично, и она, совершенно
соглашаясь с довольно ходячим мнением, считала, что весь Запад гниет или
даже уже сгнил!
- Был в этой Европе, - отвечал ей насмешливо Бегушев.
Он, как мы знаем, далеко не был большим поклонником Европы, но перед
Татьяной Васильевной, назло ей, хвалил безусловно все существующее там.
- Удивляюсь вам! - сказала она.
- Отчего ж вы мужу вашему не удивляетесь? - заметил Бегушев. - Он тоже
был за границей, и еще дольше меня!
Генерал сделал Бегушеву легонький знак рукою и глазами, но тот как
будто бы этого не видел.
- Я на мужа давно махнула рукой! - произнесла Татьяна Васильевна.
Она, в самом деле, давно считала генерала за дурака набитого и
безвозвратно падшего нравственно.
- Но неужели же Москва, куда мы теперь едем, лучше больших европейских
городов? - поддразнивал ее Бегушев.
- Москва!.. Наша Москва? - воскликнула Татьяна Васильевна. - Это город
святыни нашей!.. Город народа!..
- Но таких святых и народных городов, по-своему, конечно, и в Европе
много!
- И вы полагаете, что мы и европейцы - одно и то же?
- Полагаю!.. С тою только разницей, что те племена постарше нас,
поумней и больше нашего сделали!
- Те?.. - произнесла Татьяна Васильевна и далее говорить не могла: у
ней прервался голос.
- Те!.. - повторил Бегушев, и хоть в это время генерал уж толкал его
ногой, умоляя не сердить больше Татьяны Васильевны, он, однако, продолжал: -
Насчет этого существуют довольно меткие афоризмы.
- Какие? - спросила Татьяна Васильевна.
- Такие, что... Где немец, там интрига...
Татьяна Васильевна в знак согласия мотнула головой.
- Где француз, там фраза!
Татьяна Васильевна и на это одобрительно кивнула головой.
- Где поляк, там лесть!
Татьяна Васильевна и это выслушала благосклонно.
- Где англичанин, там лукавство и корысть!
- Так!.. Так!.. - произнесла она с восторгом. - И послушайте, вот что
мне рассказывал один священник, - продолжала она с одушевлением. - Раз его
призвали к умирающему человеку - очень хорошему, честному, самобытному, но,
к несчастью, неверующему!.. - Тут Татьяна Васильевна сделала на груди
небольшое крестное знамение. - Священник стал увещевать его и говорить ему:
"Причаститесь, иначе вы лишитесь царствия небесного!" - "Царствия небесного
нет!" - закричал несчастный. - Татьяна Васильевна снова слегка
перекрестилась. - "А если бы оно было, так англичане давно бы туда
пробрались и заняли бы все места!" - Не правда ли, что как ни безумны эти
слова, но они ярко и верно характеризуют англичан?
- Да, конечно! - отвечал вежливо Бегушев. - Но вы позволите, однако,
мне продолжать мои афоризмы?
- Даже прошу вас о том! - разрешила ему Татьяна Васильевна.
- Где итальянец, там le soleil и far niente!*.
______________
* солнце и ничегонеделание! (франц. и итал.).
- Так!.. - согласилась и с этим Татьяна Васильевна.
- Где русский...
- Слушаю!.. Слушаю!.. - произнесла Татьяна Васильевна, навастривая уши.
- Где русский, там либо "терпи", либо "авось"!
Татьяна Васильевна задумалась над ответом Бегушева; главным образом она
недоумевала, что это такое: порицание или сожаление?
- Что вы хотели сказать последним афоризмом? - спросила она.
- Право, не знаю, не я автор этих изречений, - отвечал Бегушев.
- Ну, это неправда, - вы автор; во всяком случае я все-таки вижу, что
Россия, по-вашему, лучше Европы!
- Нет, хуже! - возразил Бегушев.
- Чем?
- Хоть бы тем, что тот же спиритизм, - это великое открытие последнего
времени... (Бегушев прежде еще слышал, что Татьяна Васильевна сильно
ударилась на эту сторону), - разве Россия, а не Европа выдумала его?
- Но и не Европа, а Америка! - воскликнула Татьяна Васильевна; к
Америке она была еще несколько благосклонна и даже называла американцев, по
примеру своих единомышленников: "Наши заатлантические друзья!"
- Но Америка - та же Европа. Это все переселенцы европейские! - заметил
Бегушев.
- Да, но какие переселенцы! - произнесла Татьяна Васильевна, прищуривая
свои золотушные глаза. - Это все сектанты, не хотевшие, чтобы церковь была
подчинена государству, не признававшие ни папы, ни Лютера!
- Я скорее полагаю, что это просто были люди беспорядка -
антигосударственники.
- А вы думаете, что я за государство? Что я государственница? -
спросила Татьяна Васильевна каким-то уж торжественным тоном. - Впрочем, об
этом не время и не место говорить!
- Кажется! - произнес, грустно усмехаясь, генерал.
- Но зато, вот видите, муж ваш - чистейший государственник! - указал на
генерала Бегушев.
- Он, я думаю, ни то, ни другое! - отозвалась с презрительной гримасой
Татьяна Васильевна.
- Нет, я - государственник! - возразил генерал, начинавший не на шутку
сердиться на Бегушева, что тот болтал всю эту чепуху с его супругой, которую
Трахов, в свою очередь, тоже считал дурой, но только ученой и начитанной. В
настоящий момент, когда разговор коснулся государства, генерал более всего
боялся, чтобы речь как-нибудь не зашла о Петре Великом, - пункт, на котором
Татьяна Васильевна была почти помешана и обыкновенно во всеуслышание
объявляла, что она с детских лет все, что писалось о Петре Великом,
обыкновенно закалывала булавкою и не читала! "Поэтому вы не знаете деяний
Петра?" - осмеливались ей замечать некоторые. - "Знаю!" - восклицала Татьяна
Васильевна и затем начинала говорить часа два-три... На этот раз она, слава
богу, о Петре не вспомнила, может быть потому, что в голове ее вдруг
мелькнула мысль, что нельзя ли Бегушева обратить к спиритизму, так как он
перед тем только сказал, что это учение есть великое открытие нашего
времени!
- А что, скажите, как поживает спиритизм в Париже? - спросила она
сначала издалека и как бы в шутку.
- Не знаю, я что-то там с ним не встречался! - отвечал Бегушев. - Не
правда ли, кузен, мы не встречались в Париже с спиритизмом! - обратился он к
генералу.
Тот обмер.
- Нет, я там бывал на нескольких сеансах спиритов, - пробормотал он.
- Он бывал на сеансах... - повторила за мужем Татьяна Васильевна. -
Расскажи, что ты там видел?
Генерал поставлен был в отчаянное положение: он, как справедливо
говорил Бегушев, нигде не встречался с спиритизмом; но, возвратясь в Россию
и желая угодить жене, рассказал ей все, что пробегал в газетах о
спиритических опытах, и, разумеется, только то, что говорилось в пользу их.
- Что ты видел, рассказывай! - повторила Татьяна Васильевна.
- Видел я женскую руку и плечи, - начал он.
- Женских рук и плеч мы с вами, кузен, много видели; но, сколько
помнится, все это были живые и на земле существующие! - заметил Бегушев.
Генерал чуть не провалился на месте.
- Бегушев, не забывайтесь, - вы знаете, что я терпеть не могу этого! -
сказала строго Татьяна Васильевна.
- Чего этого? - спросил Бегушев.
- Ну, будет! Пожалуйста, не развивайте далее. Говори, что ты еще видел!
- повторила она снова мужу.
- Еще видел я... видел летающие гитары! - бухнул тот на авось.
- Нет, постойте, этого вы не могли, кузен, видеть: это было в Лондоне!
- остановил его Бегушев.
- Точно то же было и в Париже! - вздумал было возразить генерал.
- Не говори неправду: это было только в Лондоне! - объявила ему
супруга.
- Я, наконец, перезабыл, где и что видел, - этому столько времени
прошло! - произнес генерал с досадой.
- И подобные вещи можно забывать!.. Забывать могут!.. - воскликнула
Татьяна Васильевна. - Стыдись!.. Это простительно такому неверующему ни во
что, как Бегушев, а не тебе!
Генерал постоянно притворялся перед женой и выдавал себя за искреннего
последователя спиритизма.
- Почему же вы меня считаете совершенно неверующим? - спросил Бегушев
по наружности смиренным и покорным голосом.
- Потому что спиритизм отыскивает сердца простые, а не такие, как ваше!
- Мое сердце точно такое же, как у Тюменева! - возразил Бегушев.
- Теперь - да! - оно такое же, но прежде сердца ваши были разные! -
произнесла знаменательно Татьяна Васильевна. - Ефим Федорович верит искренне
в спиритизм!
Тюменев, в самом деле, всегда очень терпеливо выслушивал Татьяну
Васильевну, когда она по целым часам развивала перед ним всевозможные
объяснения спиритических явлений.
- Если бы я и неверующий был, то согласитесь, что могу сделаться и
верующим: уверовал же Савл{188} во Христа, - говорил Бегушев, как бы
угадывая тайное намерение Татьяны Васильевны посвятить его в адепты
спиритизма.
Золотушные глаза той при этом заблистали.
- Вы правду это говорите или нет? - спросила она.
- Как кажется мне, что правду, - отвечал Бегушев уже уклончиво.
- В таком случае вот видите что, - произнесла Татьяна Васильевна,
энергически повертываясь лицом к Бегушеву на своем длинном кресле, на
котором она до того полулежала, вся обернутая пледами, и при этом ее
повороте от нее распространился запах камфары на весь вагон. - Поедемте
вместе со мной на будущее лето по этой ненавистной мне Европе: я вас введу
во все спиритические общества, и вы, может быть, в самом деле уверуете!..
- Пожалуй!.. - согласился Бегушев, бывший, как мы видели, в этот вечер
в давно уже небывалом у него веселом настроении и даже не на шутку
подумавший, что было бы очень забавно прокатиться по Европе с смешной
кузиной и поближе посмотреть спиритов. Он этого нового шарлатанства
человечества не знал еще в подробностях.
- Не верь, ma chere, не поедет!.. Он в Париже даже скучал, а поедет он
с тобой!.. - неосторожно проговорился генерал: он по опыту знал, каково было
путешествовать с его супругой.
- С тобой он скучал, а со мной не будет! Не правда ли? - спросила
Татьяна Васильевна Бегушева.
- Конечно, - подтвердил тот и потом вдруг встал: ему уж надоело
дурачиться.
- До свиданья! - сказал он.
- Куда же вы? - спросила Татьяна Васильевна почти с испугом.
- Спать хочу!
- При таком интересном разговоре... спать идти, - возразила обиженным
голосом Татьяна Васильевна.
- Разговор очень интересен, но спать все-таки надо.
- А если вы такой любитель сна, то я вас не возьму с собой в Европу!
- Очень жаль! - сказал Бегушев и перешел на самое отдаленное кресло.
Генерал в душе благодарил бога, что разговор между Бегушевым и его
супругой кончился, не приняв чересчур острого характера.
Бегушев, улегшись на кресло, притворился, что заснул, а Татьяна
Васильевна начала читать духовный журнал, чем она постоянно утешала себя,
встречая в людях или неблагодарность, или непонимание.
Поутру генерал, отличным образом проспавши всю ночь и видя, что Татьяна
Васильевна, измученная чтением, наконец, заснула, пошел пить кофе и даже
разбудил для этого Бегушева.
Тот пошел с ним.
- Вы до Москвы только едете? - спросил Бегушев генерала, когда они
уселись за стол.
- Нет, до Троицы, - жена там говеть будет.
- И вы будете говеть?
- Буду, конечно!
Все это генерал говорил очень невеселым голосом.
В московском вокзале Татьяну Васильевну встретили: грязный монах с
трясущейся головой, к которому она подошла к благословению и потом
поцеловала его руку, квартальный надзиратель, почтительно приложивший руку к
фуражке, и толстый мужик - вероятно деревенский староста; все они сообща ее
и генерала усадили в карету. С кузеном своим Татьяна Васильевна даже не
простилась - до того она рассердилась на него за быстро прерванный им
накануне разговор.
Глава X
Вскоре по возвращении Бегушева в Москву у него в доме, сверх графа
Хвостикова, появилась еще новая жилица. В самый первый день, как он приехал
и едва только успел немного отдохнуть с дороги, к нему вошел Прокофий и с
глупо-глубокомысленным видом проговорил:
- Ваша сестрица Аделаида Ивановна здесь!
- Ты почему знаешь?
- Они с месяц еще тому назад заезжали и приказывали, чтобы когда вы
приедете, прислать им сказать.
- Где ж она живет? - спросил Бегушев.
- Да тут... так... в каких-то комнатках, у дьячка.
- У какого дьячка?
- Как этот приход, не помню... недалеко от нас!.. Зеленая этакая
церковь... - бестолково объяснил Прокофий.
- Но зачем сестра приехала сюда?
Прокофий придал еще более глубокомысленное выражение своему лицу.
- Надо быть, для свиданья с вами, и там тоже... Мало ли что они
говорили, разве их разберешь!
- Поздравляю!.. Слов человеческих начинаешь уж не понимать!.. - сказал
Бегушев. - Поди, позови ко мне Минодору, она толковей тебя расскажет.
Прокофий, по обыкновению, обиделся.
- Что ж толковей!.. Разве женщина может быть супротив мужчины, -
проговорил он недовольным тоном.
- Позови, - повторил свое приказание Бегушев.
Прокофий нехотя пошел.
- Поди, барин тебя зовет, - сказал он жене, и когда та пошла, произнес
ей насмешливо вслед: - Докладчицу какую нашел себе, ишь ты!
Минодора объяснила Бегушеву, что Аделаида Ивановна приехала в Москву по
делам своим.
- Я недавно у них была, - рассказывала она, - и Аделаида Ивановна сами
мне говорили, что они в хозяйстве своем очень расстроились: запашку, какая у
них была, - мужики не слушаются, не запахивают; дом тоже очень ветх...
боятся, чтобы пол или потолок не провалился.
- Отчего она в мою усадьбу не переедет... там все новое.
- Церемонятся!.. Не желают вас стеснить... Окромя того, - это уж их
Маремьяша по секрету мне сказала, - что Аделаида Ивановна приехала сюда
долги собирать: им очень многие должны!
- Ох, уж мне эти долги ей! - произнес с досадой Бегушев и застучал
ногой.
- И, здесь живя, очень нуждаются, - заключила Минодора.
Бегушев продолжал стучать ногою.
- Так как ты знаешь, где сестра живет, то после обеда вели заложить
карету и поезжай за ней.
- Слушаю-с! - сказала Минодора и ушла.
Аделаида Ивановна - родная сестра Бегушева - была лет на десять старше
его. Он ее очень любил, но в то же время она выводила его иногда совершенно
из терпения: из очень значительного родительского наследства Бегушев отделил
Аделаиде Ивановне втрое более, чем ей следовало, и впоследствии благодарил
бога, что не отдал ей половины, как он думал вначале, - Аделаиде Ивановне
нисколько бы это не послужило в пользу! По всему существу своему Аделаида
Ивановна была кротчайшее и добрейшее существо в мире: хорошо для своего
времени образованная, чувствительная, сентиментальная, превосходная
музыкантша - и не по ученью, а по природному дарованию, - она очень также
любила поля, луга, цветы, ручейки и всех почти животных. Замуж Аделаида
Ивановна не пошла, хоть и были у ней женихи, не потому, чтобы она ненавидела
мужчин, - о, нет! - она многих из чих уважала, с большим удовольствием и не
без некоторого кокетства беседовала с ними, но в то же время как-то
побаивалась, а еще более того стыдилась их. Главною же страстью Аделаиды
Ивановны было ее стремление к знакомству и даже к дружбе хоть и с
захудалыми, но все-таки аристократическими семействами. Это более всего
бесило Бегушева. "Какой ты интерес видишь в этой затхлой среде?" - восклицал
он, когда она начинала бесконечно длинное повествование о ком-нибудь из
своих друзей.
При таком восклицании брата Аделаида Ивановна вспыхивала, конфузилась
очень... "Il etait hors de lui dans се moment"*, - говорила она потом по
секрету некоторым своим подругам. Собственно для этих знакомых Аделаида
Ивановна жила по зимам в Москве, сама их посещала, они ее посещали, уверяли
в уважении и любви и вместе с тем занимали у ней деньги. Аделаида Ивановна с
наслаждением отсыпала им все, сколько у нее было, и в прежнее время
некоторые из этих знакомых возвращали ей вполне всю сумму, а другие
аккуратно платили проценты, причем Аделаида Ивановна отнекивалась, зажимала
себе уши, и ее почти силою надо было заставить взять деньги. Но с отменою
крепостного права, этого единственного источника благосостояния для многих
дворян, она не стала получать от своих высокоблагородных знакомых ни
капиталов, ни процентов, а между тем в этих розданных ею деньгах заключалось
почти все ее состояние, так что Аделаида Ивановна вынужденною нашлась на
безукоризненно правильном французском языке и в самых мягких выражениях
напомнить своим должникам об уплате ей хотя частички; но ни от кого из них
она и ответа даже не получила. Брату Аделаида Ивановна долго не объясняла
своего положения, наконец, решилась и написала ему все откровенно. Бегушев,
заранее это предчувствовавший, выслал ей денег, присовокупив к тому, что
если и впредь она будет нуждаться, так не стеснялась бы и относилась к нему;
но Аделаида Ивановна редко его обременяла и перебивалась кое-как!.. Из слов
Минодоры Бегушев понял, что у сестры очень тонко, и ему пришло в голову
взять к себе Аделаиду Ивановну и поселить ее в своем московском доме до
конца дней. Графа Хвостикова он тоже решился держать до конца дней.
______________
* Он был вне себя в этот момент (франц.).
Часов в восемь Минодора привезла в карете Аделаиду Ивановку, которая
после езды на тряских извозчичьих пролетках с удовольствием проехалась в
покойном экипаже. Минодора, выскочив первая, почтительно высадила ее из
кареты Аделаида Ивановна хоть и совершенно уже была старушка, но еще
довольно свежая, благообразная, несколько похожая на брата, - росту
небольшого, кругленькая, с белыми пухленькими ручками, которые все унизаны
были на пальцах кольцами, носимыми по разным дорогим для нее воспоминаниям:
одно кольцо было покойной матери, другое тетки, третье подруги, четвертое -
с раки Митрофания. Одета Аделаида Ивановна была несколько по-старинному, но
чопорно и со вкусом. Минодора хотела было вести ее под руку на лестницу.
- Нет, нет, голубушка, не трудись! - сказала кротким голосом Аделаида
Ивановна.
То, что она становится стара и слаба, Аделаида Ивановна тщательно
скрывала от всех, не желая никому быть в тягость.
Встреченная Бегушевым в гостиной, она бросилась ему на шею и начала
целовать его.
- Брат и друг, как я счастлива, что вижу тебя! - повторяла она
неоднократно.
Бегушев поспешил ее усадить в покойное кресло.
- Ну что, здоров ли ты? - говорила старушка, ласково-ласково смотря на
него.
- Здоров! - отвечал Бегушев.
- Но похудел, и, знаешь, значительно похудел, но это хорошо, поверь
мне!.. Полнота не здоровье!.. Я это чувствую по себе!.. Но ты еще молодец -
смотри, какой молодец!.. Чудо что такое!
Брата своего Аделаида Ивановна находила полнейшим совершенством по уму,
по благородству чувств и по наружности... О, наружность его была
неотразима!.. По этому поводу она многое видела и слышала.
- Отчего ты не остановилась у меня в доме, а где-то у дьячка? - спросил
ее Бегушев.
Аделаида Ивановна при этом слегка покраснела.
- Как же у тебя?.. Тебя не было!.. Ты человек холостой!.. Приехал бы, и
я могла стеснить тебя.
- Никогда ты не можешь меня стеснить ни в чем! Завтра же извольте
переезжать ко мне. Я тебе отведу твою прежнюю половину.
- Ах, помню я ее, - сказала Аделаида Ивановна и приостановилась
ненадолго, как бы не решаясь докончить то, что ей хотелось сказать. - У меня
со мной горничная здесь, Маремьяша, и ты, я думаю, знаешь, что мы не можем
жить ни я без нее, ни она без меня, - объяснила она, наконец.
- Переезжай, конечно, и с Маремьяшей! - разрешил ей Бегушев, всегда,
впрочем, терпеть не могший эту Маремьяшу и хорошо знавший, что это за птица.
- Вот за это merci, grand merci!* - произнесла старушка. - Но это еще
не все, - продолжала она и при этом уж засмеялась добродушнейшим смехом, -
со мной также и мои болонки... их целый десяток... прехорошенькие все!.. Я
боюсь, что они тебя будут беспокоить!
______________
* спасибо, большое спасибо! (франц.).
- Чем они могут меня беспокоить, - вели только их держать на твоей
половине!
- Конечно, на моей, - подхватила Аделаида Ивановна, - куда ж их,
дурочек, сюда пускать, хоть я уверена, что когда ты их увидишь, особенно
Партушку, ты полюбишь ее... она всеобщая любимица... я ее потому Парту и
прозвала... comprenes vous?* Всюду и везде...
______________
* вы понимаете? (франц.).
Бегушеву отчасти становилось уж и скучно слушать сестру, но та,
ободренная его ласковым приемом, разболталась до бесконечности.
- А Натали-то, Натали! - говорила она, грустно покачивая головой. - Кто
бы мог подумать: какая цветущая, здоровая... у меня до сих пор сохранился ее
портрет. - Аделаида Ивановна некогда принимала самое живое и искреннее
участие в первой любви брата. - Если ты так добр, - продолжала она далее, -
что приглашаешь меня жить у тебя, то я буду с тобой совершенно откровенна: я
приехала сюда, чтобы попугать некоторых господ и госпож! - Лицо старушки
приняло при этом несколько лукавое выражение. - И теперь вот именно, в сию
минуту, мне пришла мысль... Не знаю, одобришь ли ты ее!.. - рассуждала она.
- Я думаю пригласить их сюда, к тебе в дом, и в присутствии твоем спрошу их,
что когда же они мне заплатят?.. Что они тогда ответят, любопытно будет!..
Лицо Аделаиды Ивановны при этом дышало окончательным лукавством; она
сама в себе, в совести своей, считала себя очень лукавою, в чем и каялась
даже священнику, который каждый раз ее успокоивал, говоря: "Какие-с вы
лукавые, не подобает вам думать того!"
- Ответят то же, что и не в моем присутствии, то есть обманут тебя! -
возразил ей Бегушев.
- О, нет, это не такие люди!.. В них point d'honnetir* очень силен;
кроме того, тебя побоятся... Они очень тебя уважают и все рассказывали мне,
что часто встречали тебя за границей и что на водах, где они видели тебя, ты
будто бы постоянно гулял с какой-то прехорошенькой дамой!
______________
* чувство чести (франц.).
И старушка засмеялась стыдливым смехом.
На этих словах Аделаиды Ивановны вдруг точно из-под земли вырос граф
Хвостиков, который с самого еще утра, как только успел умыться и переодеться
с дороги, отправился гулять по Москве.
В этом отношении граф Хвостиков представлял собою весьма любопытное
психическое явление: где бы он ни поселялся или, точнее сказать, где бы ни
поставлена была для него кровать - в собственной ли квартире, в гостинице
ли, или в каком постороннем приютившем его доме, - он немедля начинал в этом
месте чувствовать скуку непреодолимую и нестерпимое желание уйти куда-нибудь
в гости!
В настоящем случае Хвостиков прямо продрал на Кузнецкий мост, где купил
себе дюжину фуляровых платков с напечатанными на них нимфами, поглазел в
окна магазинов живописи, зашел потом в кондитерскую к Трамбле, выпил там
чашку шоколада, пробежал наскоро две - три газеты и начал ломать голову,
куда бы ему пробраться с визитом. Зайти к кому-нибудь из мужчин он несколько
стеснялся, заранее предчувствуя, что те, вероятно, слышавшие о его все-таки
прикосновенности к делу Хмурина, будут сухи с ним. Гораздо приятнее было бы
к даме какой-нибудь! "К Домне Осиповне, - чего же лучше!" - пришла ему вдруг
счастливая мысль, и он, не откладывая времени, вышел из кондитерской, взял
извозчика и покатил в Таганку; но там ему сказали, что Домна Осиповна
переехала на Никитскую в свой большой дом. Графу Хвостикову было немножко
это досадно, но он решился поставить на
...Закладка в соц.сетях
