Жанр: Классика
Мещане
...ервой
же со входа комнате и сел на стул около самых входных дверей.
- Ты тут останешься? - спросил его граф, начинавший догадываться о
тайной мысли Бегушева.
- Тут! - отвечал тот.
Граф в своем освеженном туалете пошел бродить по совершенно еще пустым
залам. Публика начала съезжаться только в конце десятого часа. Бегушев все
это время глаз не спускал со входных дверей и еще издали увидал входящую
Домну Осиповну в сопровождении Янсутского. Одета она была к лицу, со вкусом
и богато. Бегушев поспешил пройти в большую залу и встал около колонны,
опять потому же, что Домна Осиповна непременно должна была пройти мимо него.
Она действительно прошла и уже под руку с Янсутским, шедшим гордо и почти
презрительно смотревшим на всю публику. С Бегушевым Домна Осиповна была
несколько мгновений почти лицом к лицу и вначале заметно взволновалась, но
потом сейчас же овладела собой и взглянула в сторону. Янсутский не
поклонился Бегушеву; тот ему тоже не пошевелил головой. Затем Янсутский
что-то такое шепнул Домне Осиповне. Она сделала при этом небольшую гримасу и
ничего ему не ответила. Бегушев по-прежнему оставался у колонны и принял как
бы спокойный вид; его порадовало весьма маленькое обстоятельство: Домна
Осиповна, отойдя довольно далеко, обернулась и очень пристально взглянула на
него.
Подан был сигнал к началу танцев. Перед Бегушевым неожиданно предстал
вырвавшийся из тесной толпы граф Хвостиков.
- Она здесь! - произнес он радостно-задыхающимся голосом.
- Я видел ее! - отвечал Бегушев, стараясь по-прежнему оставаться
спокойным.
- Я приглашу ее сейчас, на кадриль и повыспрошу! - объяснил граф и
опять юркнул в толпу.
Бегушев затем все внимание и зрение свое устремил на танцующих, потому
что посреди их заметил Домну Осиповну. Она танцевала с Янсутским и ходила,
как гордая пава, что было несколько смешно, но Бегушеву не показалось это
смешным. Во время пятой фигуры сзади его раздался голос:
- Александр Иванович, вот где я вас встречаю!..
Бегушев оглянулся. Это говорил молодой русский художник, с закинутой
назад гривой волос и во фраке, из которого он заметно вырос.
- Ту картину мою, которую вы видели у меня в Риме и одобряли, я
кончаю!.. - говорил художник, простодушно воображавший, что весь мир более
всего озабочен его картиной. - Не заедете ли ко мне в мастерскую взглянуть
на нее... Я помню, какие прекрасные советы вы мне давали.
- Если будет время, - заеду! - отвечал ему сухо Бегушев.
Ему ужасно было досадно, что художник, стоя перед ним, совершенно
закрывал ему своею косматою головой Домну Осиповну; но тот, разумеется,
этого не понимал и продолжал ласково смотреть на Бегушева.
- Какое у вас прекрасное лицо, Александр Иванович! - сказал он. -
Сколько в нем экспрессии... Вот если бы вы когда-нибудь позволили мне снять
с вас портрет, - какое бы это удовольствие для меня было!
Бегушев молчал.
Художник, наконец, поотодвинулся с своего места и дал ему возможность
снова наблюдать Домну Осиповну, хоть и ненадолго, так как танцы кончились, и
ее не видать стало. В продолжение всего своего наблюдения Бегушев заметил к
удовольствию своему, что Домна Осиповна почти не разговаривала с Янсутским,
но в ту сторону, где он стоял, вскидывала по временам глаза.
Следующую кадриль Домна Осиповна танцевала с графом Хвостиковым.
Бегушев видел, что граф со своей, хотя несколько и старческой, ловкостью
немедля начал занимать Домну Осиповну. Она внимательно прислушивалась к его
словам, что же означало выражение лица ее, определить было трудно. Кажется,
оно более всего дышало грустью; словом, надежды моего пятидесятилетнего
героя все более и более росли, но вдруг ему кинулся в глаза доктор
Перехватов, стоявший на противоположной стороне боковой эстрады в щегольском
фраке, в белом галстуке, туго натянутых белых перчатках, - и к нему прямо
направилась Домна Осиповна. Увидав ее, Перехватов, спустившись с двух - трех
ступенек эстрады, подошел к ней и подал ей руку. Затем они ушли в другие
залы. Все это точно ножом кольнуло Бегушева в сердце. Утомившись, наконец,
стоять, он опустился на одну из ближайших красных скамеек и потупил голову.
Ему припомнилось, что в этой же зале и он когда-то ходил с Домной Осиповной
под руку, ходил бы, может быть, и до сей поры, если бы сам все, в своем
бешеном безумстве, не разломал и не исковеркал!
Граф Хвостиков между тем на средине освободившегося от толпы зала
разговаривал с каким-то господином, совершенно седым, очень высоким, худым и
сутуловатым, с глазами как бы несколько помешанными и в то же время с очень
доброй и приятной улыбкой. Господин этот что-то с увлечением объяснял графу.
Тот тоже с увлечением отвечал ему; наконец, они оба подошли к Бегушеву.
- Все идет отлично! Оставайся непременно ужинать, - шепнул прежде всего
граф Бегушеву, а потом присовокупил, показывая на товарища своего: -
Господин Долгов желает возобновить свое старое знакомство с вами!
Бегушев, как ни расстроен был, но узнал Долгова, своего старого
товарища по пансиону и по университету.
- Здравствуйте! - сказал Бегушев, приветливо пожимая его руку.
Он любил Долгова за его хоть и бестолковое, но все-таки постоянно
идеальное направление. Долгов в каждый момент своей жизни был увлечен
чем-нибудь возвышенным: видел ли он, как это было с ним в молодости,
искусную танцовщицу на сцене, - он всюду кричал, что это не женщина, а
оживленная статуя греческая; прочитывал ли какую-нибудь книгу, пришедшуюся
ему по вкусу, - он дни и ночи бредил ею и даже прибавлял к ней свое, чего
там вовсе и не было; захватывал ли во Франции власть Людовик-Наполеон, -
Долгов приходил в отчаяние и говорил, что это узурпатор, интригант; решался
ли у нас крестьянский вопрос, - Долгов ожидал обновления всей русской жизни.
В искренность всех этих увлечений Долгова Бегушев верил, но в силу - нет:
очень их было много и чрезвычайно они были разнообразны! Долгов сел рядом с
Бегушевым на скамейку, а граф опять к кому-то убежал. Долгов, подобно
Бегушеву, также склонил свою голову; видимо, что жизнь сильно помяла его.
- Вы в деревне живете? - спросил Бегушев: он давным-давно не видал
Долгова.
- Жил было в деревне, - отвечал тот, - хотел настоящим фермером
сделаться, сам работал - вон мозоли какие на руках натер! - И Долгов показал
при этом свои руки, действительно покрытые мозолями. - Но должен был бросить
все это.
- Отчего?
- Семья подросла! Семью надо было воспитывать.
- А велика?
- Слава богу, четыре сына и три дочери; но средства очень
ограниченные... Мне бы весьма желалось приехать к вам и побеседовать,
знаете, этак по душе, как прежде беседовали.
- Приезжайте! - сказал Бегушев.
Снова явившийся граф Хвостиков прервал их беседу.
- Надо ужинать идти!.. Наши знакомые отправились!.. - сказал он с
ударением.
Бегушев понял его и поднялся с своего места.
- Пойдемте, поужинаем вместе! - отнесся он к Долгову.
- Хорошо! - согласился тот.
Когда Бегушев пришел в столовую, то Домна Осиповна, Янсутский, доктор
Перехватов, а вместе с ними и Офонькин сидели уже за отдельным небольшим
столом.
Граф Хвостиков тоже потребовал, чтобы и для их компании дали отдельный
стол.
Когда они разместились, то мимо их прошел волосатый художник.
- Присядьте к нам ужинать! - сказал ему Бегушев, желавший его немного
вознаградить за свою недавнюю сухость к нему.
Художник несколько замялся: у него ни копейки не было в кармане денег.
- Это Александр Иванович дает ужин своим друзьям!.. - поспешил ему
пояснить граф Хвостиков, очень хорошо ведавший на себе эту болезнь.
Художник сел к столу.
Нельзя вообразить себе людей, более непохожих между собою, как те,
которые сидели с Домной Осиповной, и те, которые окружали Бегушева: они по
нравственному складу как будто бы были существами с разных планет, и только
граф Хвостиков мог витать между этими планетами и симпатизировать той и
другой.
Вскоре в столовой желающих ужинать все более и более стало прибывать;
некоторые из них прямо садились и начинали есть, а другие пока еще ходили,
разговаривали, и посреди всего этого голос Янсутского раздавался громче
всех. Он спорил с Офонькиным.
- Русские женщины, уверяю вас, - самые лучшие в мире!.. - говорил он,
мельком взглядывая на Домну Осиповну.
- Есть еврейки очень хорошенькие!.. - возражал ему тот с любострастной
улыбкой.
- Подите вы с вашими еврейками! Особенно они хороши у нас в Виленской,
Ковенской губернии: один вид их так - брр!.. (Этим сотрясением губ своих
Янсутский хотел выразить чувство омерзения.) У нашей же русачки глаза с
поволокою, ресницы длинные! - говорил он, опять-таки взглядывая на Домну
Осиповну, у которой в самом деле были ресницы длинные, глаза с поволокой. -
Румянец... - натуральный, вероятно, он предполагал сказать, но остановился.
- Вероятно, во всех странах есть хорошенькие женщины и дурные! -
выразила свое мнение Домна Осиповна.
- Да!.. Да! - подтвердил Офонькин.
Бегушев, сверх обыкновения ничего почти не евший, исподлобья, но
беспрерывно взглядывал на Домну Осиповну. Она тоже ничего не кушала и только
прихлебывала несколько раз вина из рюмки. Болтовню Янсутского, который
перешел уж на неблагопристойные анекдоты, она не слушала и очень часто
обращалась с разговорам к сидевшему рядом с ней доктору. Хоть слова ее,
почти все долетавшие до Бегушева, были совершенно пустые, но ему и то не
понравилось.
Перед жареным, когда на том и другом столе было подано шампанское,
Хвостиков наклонился к Бегушеву и шепнул ему:
- Я предложу тост за дам; ты встань, подойди к Домне Осиповне и выпей
за ее здоровье!
- Я тебя убью, если ты сделаешь это! - произнес почти со скрежетом
зубов Бегушев.
Граф Хвостиков мысленно пожал плечами: Бегушев ему казался робким
мальчишкой... школьником; да и Домна Осиповна была ему странна: когда он
говорил с нею в кадрили о Бегушеве или, лучше сказать, объяснял ей, что
Бегушев любит ее до сих пор без ума, она слушала его внимательно, но сама не
проговорилась ни в одном слове.
К концу ужина Янсутский, как водится, значительно выпил и, забыв, что
он не поклонился даже Бегушеву, подошел к нему и, подпершись обеими руками в
бока, сказал:
- А мы с вами, Александр Иванович, разве не разопьем бутылочку?
- Нет, не разопьем! - проговорил тот.
- Почему?
- Я не пью вина! - отвечал Бегушев.
Янсутский перед тем только видел, что он пил вино.
- Гм! - произнес язвительно Янсутский и, повернувшись на одной ноге,
отправился на прежнее место.
- Шампанского! - крикнул он.
Домна Осиповна что-то негромко, но строго ему сказала.
- Не могу! Я сегодня в экзальтированном состоянии, - отвечал Янсутский.
Домна Осиповна насмешливо улыбнулась.
- А вам смешно это? - спросил ее Янсутский.
- Не смешно, а удивляюсь только! - отвечала, слегка пожимая плечами,
Домна Осиповна.
- И мне тоже удивительно, - подхватил злобно Янсутский.
При всем этом разговоре доктор на лице своем не выражал ничего; он даже
встал из-за стола и направился к Бегушеву.
- Начали, наконец, и вы немножко развлекаться? - сказал он ему.
- Если вы находите, что быть в этой духоте и толкотне наслаждение, так,
пожалуй, я развлекаюсь!.. - отвечал резко и насмешливо Бегушев: он на
доктора еще более злился, чем на Янсутского.
Перехватов после того отошел от него и стал ходить по столовой,
встречаясь, здороваясь и перекидываясь словами со множеством своих знакомых.
Домна Осиповна смотрела то на него, то на Бегушева, у которого за
столом начался между Долговым и молодым художником горячий спор.
- Микеланджело гигант!.. Великан!.. - восклицал Долгов, разгоряченный
вином, которого обильно ему подливал граф Хвостиков.
- Я согласен, что он гигант, но не для нашего времени! - возражал ему,
тоже горячась, молодой художник.
- Для всех времен и для всех веков! - восклицал Долгов. - Вот это-то и
скверно в нынешних художниках: они нарисуют три - четыре удачные картинки, и
для них уж никаких преданий, никакой истории живописи не существует!
- Нет, существует, - петушился не менее его художник, - скорее для
таких судей, как вы, не существует школы современных художников, потому что
вы ничего не видали!
- Я все видел! - закричал было Долгов и остановился, потому что Бегушев
в это время порывисто встал из-за стола. Никто не понимал, что такое с ним.
Дело в том, что доктор, пройдя несколько раз по столовой, подошел опять к
Домне Осиповне и сказал ей негромко несколько слов. Она в ответ ему кивнула
головой и поднялась со стула.
- Разве вы не со мной едете? - спросил ее громко на всю залу Янсутский.
- Нет, я еду с Перехватовым.
- Предпочтение!.. Доколотить хотите меня! - проговорил со злобою и с
перекошенным ртом Янсутский.
- Не очень, я думаю, этим доколочу вас! - сказала Домна Осиповна и
пошла.
Доктор последовал за ней.
Бегушев, как бы не дающий себе отчета в том, что делает, тоже шел за
ними.
В той комнате, где раздают платье, он увидел, что Домна Осиповна и
доктор вместе потребовали свои шубы, и затем у надетого Домною Осиповною
капора, который к ней очень шел, Перехватов завязывал ленты, и она ему за
это улыбалась ласково!..
Если бы Бегушев не прислонился в эту минуту к стене, то наверное бы
упал, потому что у него вся кровь бросилась в голову: ему все сделалось
понятно и ничего не оставалось в сомнении. Домна Осиповна, обернувшись и
увидав Бегушева, в свою очередь вспыхнула, как будто ей сделалось стыдно
его; с лестницы она стала спускаться медленно. Доктор следовал за ней; на
лице его виден был чуть заметный оттенок насмешки. Сев в карету с доктором,
Домна Осиповна вся спряталась в угол ее и ни слова не говорила. Доктор тоже
молчал и только у самого почти ее дома спросил ее: "Вы, кажется, нехорошо
себя чувствуете?" - "Немножко!" - отвечала она, и, когда карета, наконец,
подъехала к крыльцу, Перехватов еще раз спросил Домну Осиповну: "Вы не
позволите к вам зайти?" - "Нет! - проговорила она. - Я очень устала!" Доктор
пожал торопливо поданную ему Домною Осиповною руку и уехал. Она же быстро
поднялась по лестнице, прошла через все парадные комнаты в спальню свою и
бросилась на диван.
- Маша, дай мне ножницы!.. Поскорей!.. Меня очень душит!.. - вскричала
она.
Испуганная горничная прибежала с ножницами.
- Разрезывай мне платье и корсет! - продолжала задыхающимся голосом
Домна Осиповна.
Горничная дрожащими руками то и другое частью расстегнула, а частью
разрезала, так что платье, вместе с корсетом, спало с Домны Осиповны, и она
осталась в одном белье. Накладные волосы прически Домна Осиповна своими
руками сорвала с головы и бросила их.
- Ступай, оставь меня! - приказала она горничной; та, не убрав ничего,
ушла.
Глаза Домны Осиповны, хоть все еще в слезах, загорелись решимостью. Она
подошла к своему письменному столу, взяла лист почтовой бумаги и начала
писать: "Мой дорогой Александр Иванович, вы меня еще любите, сегодня я
убедилась в этом, но разлюбите; забудьте меня, несчастную, я не стою больше
вашей любви..." Написав эти строки, Домна Осиповна остановилась. Падавшие
обильно из глаз ее слезы мгновенно иссякли.
- Нет, - сказала она, закидывая рукою свои красивые распустившиеся
волосы. О, как в этом виде всегда любил ее Бегушев! - Нет, я не буду с ним
совершенно откровенна!.. Он очень оскорбил мое самолюбие, когда я еще ни в
чем не была перед ним виновата!..
¶ * ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ * §
Глава I
С наступлением великого поста Аделаида Ивановна каждый день начала
ходить к заутрене и к обедне. В старом салопчике, старом капоре, ведомая под
руку Маремьяшей, она часов в шесть утра направлялась по грязной, но
подмерзшей мостовой в свой приход. Сухой великопостный звон раздавался по
всей Москве; солнце в это время уже всходило, и вообще в воздухе становилось
хорошо; по голым еще ветвям деревьев сидели, как черные кучи, грачи.
Бегушев, не спавший ночи почти напролет, наблюдал все это из окна. Как он в
эти минуты завидовал сестре и желал хоть день прожить ее безыскусственною
жизнью!
В одно утро Аделаида Ивановна, выходя со своей половины, чтобы
отправиться к заутрене, вдруг увидала Бегушева совсем одетым и даже в
бекеше. Старушка перепугалась.
- Что это, друг мой, ты так рано поднялся? - спросила она.
- Я с тобой отправляюсь в церковь, - отвечал Бегушев.
- Ах, это хорошо!.. Очень хорошо!.. - подхватила с удовольствием
Аделаида Ивановна: ей одно только не нравилось в брате, - что он мало
молился.
Церковь в приходе Бегушева была маленькая, приземистая. Она точно
присела и поушла в землю; при входе во внутрь ее надобно было перешагнуть
ступеньку не вверх, а вниз; иконостас блистал сусальным золотом и
ярко-малиновым цветом бакана{218}. Стенная живопись, с подписями внизу на
славянском языке, представляла, для Бегушева по крайней мере, довольно
непонятные изображения: он только и узнал между ними длинную и совершенно
белую фигуру воскресающего Лазаря{218}. Заутрени наши состоят почти
исключительно из чтения. Псаломщик, в пальто, стриженый и более похожий на
пожилого приказного, чем на причетника, читал бойко и громко; но уловить из
его чтения какую-нибудь мысль было совершенно невозможно: он точно с умыслом
останавливался не на запятых, выкрикивал слова ненужные и проглатывал те, в
которых был главный смысл, и делал, кажется, это, во-первых, потому, что сам
плохо понимал, что читал, а потом и надоело ему чрезвычайно это занятие.
Маремьяша, стоявшая около Аделаиды Ивановны, беспрерывно крестилась и при
этом, для выражения своего усердия, она руку свою закидывала несколько на
спину, чтобы сделать таким образом крестное знамение больше, и потом быстро,
как бы на шалнере, сгибалась и точно так же быстро выпрямлялась.
Аделаида Ивановна, по слабости ног своих, молилась сидя и перебирала
своими пухленькими ручками четки. У Бегушева тоже через весьма короткое
время невыносимейшим образом заломило ноги, и он невольно опустился на
ближайший стул. Вышел священник и, склонив голову немного вниз, начал
возглашать: "Господи, владыко живота моего!" Бегушев очень любил эту
молитву, как одно из глубочайших лирических движений души человеческой, и
сверх того высоко ценил ее по силе слова, в котором вылилось это движение;
но когда он наклонился вместе с другими в землю, то подняться затруднился, и
уж Маремьяша подбежала и помогла ему; красен он при этом сделался как рак и,
не решившись повторять более поклона, опять сел на стул. Скука овладела им
невыносимая. Отправляясь с сестрой в церковь, Бегушев надеялся богомольем
хоть сколько-нибудь затушить раздирающий его душу огонь, в которой
одновременно бушевали море злобы и море любви; он думал даже постоянно
ходить в церковь, но на первом же опыте убедился, что не мог и не умел
молиться!.. В нем слишком много было рефлексии; он слишком много знал
религий и понимал их суть!.. По окончании заутрени псаломщик вошел в алтарь
и сказал священнику, что "господин Бегушев, этот богатый из большого дома,
что на дворе, барин, желает с ним переговорить".
- Сюда пожалует? - спросил священник.
- Да-с!
- Очень рад!.. Я всегда готов к услугам Александра Ивановича, -
произнес священник.
У Бегушева в доме каждый праздник обыкновенно принимали священников с
их славлением и щедро им платили; только он сам редко к ним выходил, и место
его заступали прежде Прокофий и Минодора, а теперь Аделаида Ивановна, а
иногда и граф Хвостиков.
Войдя в алтарь, Бегушев пожал священнику руку, и тот ему тоже пожал.
- У меня к вам, батюшка, покорнейшая просьба, - начал Бегушев. - Вам,
конечно, известны бедные прихожане ваши. Я желал бы им помочь, особенно
многосемейным, больным и старым!
Такого рода просьбы священник никак не ожидал. Сначала он откашлянулся,
а потом проговорил:
- Мы, признаться, не всех наших прихожан знаем; я вот поспрошу кой у
кого.
- У меня брат-с родной - очень бедный чиновник без места!.. -
проговорил псаломщик.
- Грех тебе, Иван Степанович, говорить это!.. - возразил ему священник.
- Брат твой мог бы питаться!..
- И питался прежде, - перебил его дерзко псаломщик, - а тут как почти
год в Титовке{219} продержали...
- За что ж его в Титовке продержали? - спросил Бегушев.
- Невинно, без всякой причины, - отвечал псаломщик.
Священник и на это махнул рукой.
- Как без причины?.. У Иверских ворот облокатствовал: наплутовал там
невесть сколько, а ты говоришь - без причины... - сказал он.
- Плутуют и у алтарей господних! - возразил опять дерзко псаломщик.
Бегушев ожидал, что они разбранятся.
- Так вы, батюшка, узнаете мне?.. - поспешил он отнестись к священнику.
- Непременно разведаю, у кого лишь можно, хоть все-таки советую вам
справиться и в квартале, ибо там доскональнее это должны знать.
- В квартале? - спросил с удивлением Бегушев.
- В квартале... Потому что мы, священники, что ж? Придем в дом со
славой, пославим и уйдем; а полицейский во всякое время вхож в дом и имеет
право войти.
- Совершенная противоположность Англии: там пастор имеет право войти
всегда в дом, а полисмен - никогда!
- Англия - страна просвещенная, - возразил священник, - а у нас,
особенно последнее время, стало очень трудно жить духовенству; в нашем,
примерно, приходе все почти дома скупили либо немцы, либо жиды; дворянство
почти не живет в Москве... купечество тоже сильно ослабло в вере.
- Нынче причту помогать надо, вот кому! - заметил псаломщик.
- Пожалуй, что и так, - согласился с ним на этот раз священник.
Бегушев очень хорошо понял, что у священнослужителей лично для себя
разгорелись глаза на его карман; а потому, сочтя за лишнее с ними долее
разговаривать, он раскланялся и ушел. На паперти, впрочем, его нагнал
трапезник, - это уж был совсем отставной солдат с усами, бакенбардами и даже
в штанах с красным полинялым кантом.
- Ваше превосходительство, не пожертвуете ли чем-нибудь бедному
трапезнику! - больше как бы отрапортовал он.
- Вы из духовного звания? - спросил его Бегушев.
- Сын протопопа, ваше превосходительство, и по несчастию... в
трапезниках теперь очутился.
- Отчего?
- Оттого, что я тут маленько слаб!..
И трапезник щелкнул себя по галстуку.
- Тут много заливаете? - повторил Бегушев.
- Много-с! - подтвердил трапезник.
Такая откровенность его понравилась Бегушеву; он дал ему три рубля
серебром. Трапезник быстро, так что Бегушев не успел остеречься, поцеловал у
него руку.
- А это уж глупо! - сказал ему с досадой Бегушев.
- Виноват, ваше превосходительство, - отвечал трапезник, прикладывая
руки по швам.
В тот же самый день, часов в одиннадцать утра, Бегушев решился сходить
и в квартал, в надежде, что там не узнает ли чего-нибудь о бедных.
Выйдя из дому пешком, он обратился к первому же городовому.
- Где третий квартал помещается?.. - спросил он.
- Недалеко тут, ваше благородие, налево и во второй переулок направо, -
отвечал городовой.
- Ты мне, любезный, не так отвечай, а скажи: в каком именно по названию
переулке и в чьем доме?..
- Дому фамилию, ваше высокородие, я не запомню; переулка - тоже!
- В таком случае проводи меня или, может быть, и сам не найдешь?
Городовой рассмеялся добродушно.
- Как не найти, ваше благородие; только мне нельзя, - я на посту!
- Но у кого же мне узнать? - расспрашивал терпеливо Бегушев.
- Сейчас, ваше благородие, я кликну! - отвечал городовой и, побежав к
будке, крикнул: - Самойлов!
На этот зов из будки выскочил другой городовой - в рубашке и с куском
пирога во рту.
- В чьем доме квартал и как тут переулок этот зовут?.. Барин
спрашивает! - сказал ему первый городовой.
- В Загрябовском переулке, дом Друшелева, - отрезал тот бойко и
прожевывая в то же время пирог.
Бегушев пошел в Загрябовский переулок, прошел его несколько раз, но
дома Друшелева нигде не было; наконец, он совершенно случайно увидел в одном
из дворов, в самом заду его, дощечку с надписью: "3-й квартал". Дом же
принадлежал Дреймеру, а не Друшелеву, как назвал его городовой. Когда
Бегушев вошел в ворота, то на него кинулись две огромные шершавые и, видимо,
некормленые собаки и чуть было не схватили за пальто, так что он,
отмахиваясь только палкой, успел добраться до квартала.
Квартальный, молодой еще человек, при входе его поспешил встать.
- Что это у вас в общественном месте такие собаки, что пройти
невозможно?.. - сказал ему Бегушев.
Квартальный пожал плечами.
- Что делать-с!.. Вы не поверите - всех городовых почти перекусали.
- Но чьи же они?
- Жильца одного!.. Адвоката без практики...
- Говорит, что он очень мнителен и держит собак, чтобы не обокрали
его!.. - заметил старший письмоводитель.
- Да что у него украсть; ему и самому с собаками есть нечего! -
возразил другой письмоводитель помоложе.
- Но полиция имеет же против этого какие-нибудь средства? - сказал
Бегушев.
- Какие средства! - отвечал квартальный. - Должны составлять акты и
представлять мировому судье, а тот сам собачник; напишет резолюцию, чтобы
обязать владельца собак подпискою не выпускать собак из квартиры.
- Он в свою квартиру и не пускает их... все бегают по чужим кухням, -
заметил опять старший письмоводитель.
- Этта тут повар из большой квартиры ловко огрел эту серую собачонку:
целую кастрюлю
...Закладка в соц.сетях
