Жанр: Классика
Мещане
...коробило; он дал себе слово, что
как только Меровой будет немного получше, перевезти ее в свой дом, что бы по
этому поводу ни заговорили! В приемной комнате Бегушев заявил желание видеть
старшего врача и подал при этом свою карточку. Кто был старший врач, он не
знал и рассчитывал на одно, что тот должен быть опытней молодых ординаторов.
На приглашение его старший врач скоро вошел. Оказалось, что это был
Перехватов, на днях только возведенный в эту должность. Он был в форменном
вицмундире и с Владимиром на шее. Конечно, в Москве было немного таких
заклятых врагов, как Бегушев и Перехватов, но при встрече они нисколько не
обнаружили того и даже начали разговаривать сначала почти дружелюбно.
- Извините, что я обеспокоил вас, но я интересуюсь тут одной больной -
Елизаветою Николаевной Меровой, - начал первый Бегушев.
- Она принята, и ей уж оказана первая медицинская помощь, - отвечал
Перехватов и из своей дорогой сигарочницы предложил Бегушеву сигару. Тот
отказался и вместе с тем спросил доктора:
- Вы ее исследовали?
- Конечно!.. Впрочем, вы нашим исследованиям не верите! - слегка
кольнул его Перехватов.
- Не совсем верю, хотя убежден, что скорое приближение смерти вы можете
предугадать; что такое у Меровой - чахотка?
Перехватов пожал плечами.
- Пока можно только сказать, что сильное затемнение дыхания и сердце,
кажется, не совсем в порядке.
- И что же, все это опасно?
- Нет, - протянул с важностью Перехватов, - аневризм в настоящее время,
конечно, уж из ста человек у двух - у трех есть, а затемнение дыхания часто
бывает от простого катара в легких.
- Кто ее, собственно, будет пользовать? - допытывался Бегушев.
- Ординатор палаты и специалист по грудным болезням, - объяснил
Перехватов.
"Слава богу, что не ты!" - порадовался Бегушев.
- А вы по каким болезням специалист? - спросил он.
- Я по нервным и женским болезням, - отвечал Перехватов.
- Гм... гм!.. - произнес Бегушев не без значения. Перехватов подметил
это.
- Я никак не ожидал, что вы будете принимать такое живое участие в
madame Меровой, - поставил он ему, в свою очередь, шпильку.
- Ее отец у меня живет, - отвечал немного смутившийся Бегушев и, чтобы
не остаться у доктора в долгу, присовокупил: - А вашей супруги как здоровье?
- Она здорова! - сказал он притворно-равнодушным тоном и поспешил
прибавить: - Вы желаете видеть больную?
- Прошу вас разрешить мне это! - проговорил Бегушев.
Перехватов сам его повел к Елизавете Николаевне.
Бегушев глаз с него не спускал и очень хорошо видел, как Перехватов
умышленно держал голову выше обыкновенного, как он наслаждался тем, что
сторожа и фельдшера при его проходе по коридору вытягивались в струнку, а
сиделки робко прижимались к стене.
"Этакое пошлейшее ничтожество!" - шептал мысленно Бегушев.
- Madame Мерова помещается в этой отдельной комнате, - сказал, наконец,
Перехватов, показывая на одну из дверей.
Бегушев вошел в эту дверь. Доктор не последовал за ним.
- Ах, это вы, Александр Иванович! - произнесла Елизавета Николаевна
как-то стыдливо.
Бегушеву она показалась посвежей, и в лице ее не было тупого
отчаяния...
- Спали ночь? - сказал он, садясь около ее кровати.
- Спала отлично! - отвечала Мерова.
- А кушать хочется? - спрашивал Бегушев.
- Не знаю! - произнесла Мерова.
- Но подумайте... Вам, может быть, в воображении что-нибудь улыбнется,
и я сейчас же пришлю вам!
Мерова подумала.
- Нет, ничего не хочу; вы лучше посидите у меня, это мне лучше всякой
пищи.
- Я буду сидеть у вас, сколько вы позволите!
- Вы знаете, сегодня ко мне входил Перехватов, очень любезно и
внимательно расспрашивал меня.
- Он тут старшим доктором, - объяснил ей Бегушев.
- Зачем же отец поместил меня к нему? Он, пожалуй, уморит меня!
- Вас будет лечить не он, а другой.
- Ах, это старичок, который был у меня уж два раза; он добрый, должно
быть... Я спросила Перехватова о жене его, и он сказал, что Домна Осиповна
по-прежнему меня любит.
Бегушев на это промолчал.
- Как вы почувствуете себя хоть немного крепче, я перевезу вас к вашему
отцу в мой дом.
Мерова нахмурилась.
- Мне это страшно, Александр Иванович.
- Почему? - спросил он.
- Ах, потому что... Вы не знаете, что во мне происходит... Вы никогда
не понимали меня.
- Чего не понимал? - повторил Бегушев, начинавший приходить в смущение.
- Того, что я давно вас люблю! - воскликнула Мерова.
Бегушев поник головой.
- Люблю с тех пор, как увидела вас в первый раз в театре; но вы тогда
любили Домну Осиповну, а я и не знаю хорошенько, что все это время делала...
Не сердитесь на меня, душенька, за мое признание... Мне недолго осталось
жить на свете.
"Что это, кокетство или правда?" - мелькнуло в голове Бегушева, и
сердце его, с одной стороны, замирало в восторге, а с другой - исполнилось
страхом каких-то еще новых страданий; но, как бы то ни было, возвратить
Елизавету Николаевну к жизни стало пламенным его желанием.
- Вы не волнуйтесь; все устроится хорошо!.. Укрепитесь настолько, чтобы
переехать ко мне, а там мы поедем с вами в теплый климат... солнце, море,
спокойная жизнь...
Елизавета Николаевна слушала Бегушева с жадным вниманием.
- Значит, вам жаль меня? - проговорила она.
- Более, чем жаль, и я устрою вашу судьбу прочно и серьезно, - сказал
Бегушев.
Лицо Меровой окончательно просияло.
- Да, да! - подтвердила она радостным голосом. - Я знаю, какой вы
добрый!.. Ну, поцелуйте меня.
Бегушев поцеловал ее. Она на этот раз прилипла своими губами к его
губам и долго-долго тянула поцелуй, потом опустилась на подушки, глаза у ней
почти совсем закатились под верхние веки. Бегушеву она показалась в эти
минуты очаровательно хороша!
- Вот дайте мне этих капель, что на столе стоят... Доктор велел мне их
принимать, когда я очень взволнуюсь.
Бегушев дрожащей рукой накапал в рюмку показанное на сигнатурке число
капель и подал их Меровой.
- Вы уезжайте, друг мой, от меня, - начала она, жадно выпив капли. - Вы
слишком много принесли мне счастья: я непременно хочу выздороветь - для себя
и для вас. Господи, хоть бы один день еще прожить такого счастья...
Вошедшая сиделка прервала их объяснение.
- Прощайте, мне сейчас мушку будут ставить! - продолжала Мерова заметно
ослабнувшим голосом и вместе с тем улыбаясь.
Бегушев сначала повиновался было и вышел; но, будучи не из таких
характеров, чтобы терпеливо ждать чего-нибудь, он не мог удержаться и снова
возвратился к Меровой.
- Елизавета Николаевна, есть у вас силы сегодня же переехать в мой дом?
Там уход будет лучше за вами, - проговорил он с поспешностью.
- Есть, - отвечала та и, махнув рукой стоявшей около нее сиделке,
сказала, что она не будет ставить мушки.
- В таком случае я сейчас распоряжусь, - подхватил Бегушев и, выйдя в
коридор, прямо встретился с проходящим важно Перехватовым.
- Я Мерову перевожу к себе и желал бы пригласить навещать ее того
доктора, который начал ее лечение, - сказал он ему.
- Tout de suite!* - отвечал с несколько злой усмешкой Перехватов, а
затем громко и строго сказал следовавшему за ним фельдшеру: - Позвать сюда
ординатора шестой палаты!
______________
* Сейчас! (франц.).
Ординатор пришел. По его скромной и умной физиономии Бегушев заключил,
что он не шарлатан. Ординатор действительно был не шарлатан, а вымятый и
опытный больничный врач, и между тем, несмотря на двадцатипятилетнюю службу,
его не сделали старшим врачом - за то только, что он не имел той холопской
представительности, которой награжден был от природы Перехватов.
- Господин Бегушев, хороший знакомый госпожи Меровой, желает ее взять к
себе... Распорядитесь, чтобы она покойно и тепло одетою была перевезена! -
приказал ему его юный начальник.
Ординатор в знак повиновения склонил перед ним голову.
Перехватов с прежнею важностью пошел далее.
- Я просил бы вас сегодня же перевезти ко мне госпожу Мерову в дом... Я
пришлю за ней карету и теплую одежду, а также и вас прошу приезжать к ней.
- Но ей только что поставили мушку! - возразил доктор.
- Она еще не ставила ее... Можете ли, доктор, вы это сделать и у меня
продолжать пользовать госпожу Мерову?
- Я освобожусь из больницы не ранее четырех часов, а после этого могу
перевезти.
- В четыре часа поэтому я могу прислать за вами карету?
- В четыре! - разрешил ему доктор.
Бегушев полетел из больницы на всех рысях на Кузнецкий мост, где в
магазине готового женского белья и платьев накупил того и другого; зашел тут
же в английский магазин, отобрал шерстяных чулок, плед и кончил тем, что
приторговал у Мичинера меховой женский салоп, строго наказав везде, чтобы
все эти вещи немедленно были доставлены к нему. Возвратясь домой, Бегушев
свою ленивую и распущенную прислугу пришпорил и поднял на ноги; прежде всего
он позвал Минодору и велел ей с помощью мужа, лакеев и судомоек старательно
прибрать отделение его покойной матери, как самое удобное для помещения
больной. В отделении этом он сам осмотрел все щелочки в окнах, что не дует
ли где-нибудь, осмотрел все вентиляторы, еще с болезни старухи там
понаделанные... Лакеи и Минодора сначала недоумевали, что такое барин
затевает; наконец это объяснилось, когда Бегушев объявил Минодоре, что
привезут больную, умирающую дочь графа Хвостикова и что она должна быть при
ней безотлучно!
Минодора хоть по наружности и приняла с покорностью приказание
Александра Ивановича, но была не очень довольна таким его распоряжением и,
придя в девичью, сказала мужу:
- У нас скоро новая жилица будет!.. Больная дочь графа!.. Барин
приказывает мне за ней ходить!
- За потаскушей-то этой? - заметил со злобою Прокофий.
- Кто знает, потаскуша она или нет, - посмягчила приговор мужа
Минодора.
- Как же не потаскуша: она вон жила с этим инженеришком, что к нам
ездил... В Петербурге, говорят, с Ефимом Федоровичем Тюменевым путалась!.. -
объяснял с той же злобой Прокофий.
Маремьяша, слышавшая разговор этот, не преминула пойти и слово в слово
передать его госпоже своей.
- Какую дочь графа?.. - спросила Аделаида Ивановна, не знавшая даже о
существовании Меровой.
- Да так, какую-то распутную! - отрезала Маремьяша.
- Ах, Маремьяша, как ты всегда гадко выражаешься! - почти прикрикнула
на нее Аделаида Ивановна.
- Как же мне еще выражаться! Вся прислуга здешняя говорит это! -
ответила Маремьяша грубым тоном.
Вскоре начали привозить вещи, купленные Бегушевым для Меровой. Минодора
принимала их и, несмотря на свою сдержанность, усмехалась и слегка
покачивала головою, а Маремьяша просто пришла в неистовство. Она опять вошла
к Аделаиде Ивановне и гневным голосом выпечатала:
- Вы мне говорить не приказываете, а Александр Иванович целое приданое
накупил...
- Кому приданое? - произнесла с удивлением Аделаида Ивановна,
начинавшая уже ничего не понимать.
- Этой дочке графа!.. Вам по пяти да по десяти рубликов выдает, а на
чужих ничего не жалеет.
- Ну, пожалуйста, прекрати твои рассуждения!.. Я не хочу их больше
слушать!
Но Маремьяша, уйдя в свою комнату, долго еще брюзжала.
Слух о переезде Елизаветы Николаевны в дом к Александру Ивановичу
дошел, наконец, и до графа, спавшего крепчайшим сном после всех перенесенных
им накануне хлопот и неприятностей. Известие это до того было неожиданно для
него, что он сошел вниз узнать, вследствие чего произошла такая перемена.
- Вы Лизу, я слышал, перевозите к нам? - спросил он Бегушева, встретив
того в зале.
- Перевожу! - отвечал ему Бегушев коротко.
Граф на несколько мгновений позамялся, придумывая, как бы выразить ему
свою мысль, которая, собственно, состояла в том, что если Бегушев
предположил взять себе в дом Елизавету Николаевну, то должен был бы прежде
всего посоветоваться с ним, графом, но высказать это прямо он, конечно, не
решился и только бормотал:
- Вы, по крайней мере, позвольте мне рассказывать, что вы это делаете
для меня и по моей просьбе!
- Рассказывайте!.. Мне решительно все равно, - проговорил Бегушев и
явно рассмеялся.
Встретив такие сухие и насмешливые ответы, граф счел за лучшее плюнуть
на все, - пусть себе делают, как хотят, - и удрал из дому; но, имея синяк
под глазом, показаться в каком-нибудь порядочном месте он стыдился и прошел
в грязную и табачищем провонялую пивную, стал там пить пиво и толковать с
немецкими подмастерьями о политике.
Больную доктор привез в карете Бегушева часам к пяти; она была уже
одета в посланное к ней с кучером новое белье и платье и старательно
закутана в купленный для нее салоп. Доктор на руках внес ее в ее комнату,
уложил в постель и, растолковав Минодоре, как она должна поставить мушку,
обещался на другой день приехать часов в восемь утра. За все эти труды
доктора Бегушев заплатил ему сто рублей. Скромный ординатор смутился даже:
такой высокой платы он ни от кого еще не получал.
Добрая Аделаида Ивановна, услыхав, что больная так слаба, что ходить не
может, исполнилась жалостью и за обедом же сказала брату:
- А ты еще доброе дело делаешь: взял к себе больную дочь графа?
- Да! - отвечал тот.
- Ах, как бы я желала познакомиться с ней, - продолжала старушка, - и
даже сегодня, если только это не обеспокоит ее, сходила бы к ней.
- Можно и сегодня!.. Вероятно, она теперь отдохнула!.. - разрешил ей
Бегушев.
Аделаида Ивановна так спешила увидать поскорей Мерову, помимо чувства
сострадания, и по любопытству взглянуть своим глазом, что это за дама. Встав
из-за стола, она немедленно отправилась к больной, отрекомендовала себя
сестрой Александра Ивановича и просила полюбить ее.
Добрый вид старушки произвел приятное впечатление на Мерову.
- Вы, не правда ли, не очень больны и, верно, скоро выздоровеете? Что у
вас больше всего болит? - спрашивала ее Аделаида Ивановна ласковым-ласковым
голосом.
- Грудь! - отвечала Мерова.
- А если грудь, так ничего, - воскликнула старушка. - Я про себя вам
скажу: у меня постоянно прежде болела грудь, а вот видите, до каких лет я
дожила! - начисто уже выдумала Аделаида Ивановна; у нее никогда грудь не
баливала, но все это она, разумеется, говорила, чтобы успокоить больную.
- Вы замужняя или девица? - продолжала она занимать больную.
- Я вдова, - отвечала Мерова.
- Давно потеряли вашего супруга?
- Лет двенадцать!
- Не может быть!.. Вы так еще молоды; конечно, вы с ним недолго жили, и
какая, я думаю, это была для вас потеря! - То, что о Меровой говорила
прислуга, Аделаида Ивановна с первого же взгляда на нее отвергла. - Но где
же вы жили?.. Граф ни разу не говорил мне, что у него есть дочь, и такая еще
прелестная!
Мерова в самом деле очень понравилась Аделаиде Ивановне своей
наружностью.
- Я жила перед приездом сюда в Киеве, на юге! - отвечала Мерова, все
более и более краснея.
- А как приехали сюда, так и расхворались, - это очень понятно; я тоже,
- как уж мне хорошо жить у брата, все равно, что в царстве небесном, - но
прихварываю: то ноги пухнут, то голова кружится.
- От любви, может быть! - пошутила Мерова.
Аделаида Ивановна засмеялась самым искренним смехом.
- Очень может быть, очень! - говорила она.
В это время, однако, сметливая Минодора, заметив, что это беседование
смущает и утомляет Мерову, подошла и шепнула Аделаиде Ивановне, что больной
пора ставить мушку.
- Непременно, это необходимо! - согласилась она и, встав, сначала
поцеловала Мерову, а потом перекрестила. - Целую вас и кладу на вашу грудь
крестное знамение с таким же чувством, как бы делала это мать ваша, -
проговорила она и вышла.
Мерова по уходе ее залилась слезами: она с детства не встречала такого
ухода и такой ласки, как нашла это в доме Бегушева.
Глава VIII
Тучи громадных событий скоплялись на Востоке: славянский вопрос все
более и более начинал заинтересовывать общество; газеты кричали,
перебранивались между собой: одни, которым и в мирное время было хорошо,
желали мира; другие, которые или совсем погасали, или начинали погасать,
желали войны; телеграммы изоврались и изолгались до последней степени; в
комитеты славянские сыпались сотни тысяч; сборщицы в кружку с красным
крестом появились на всех сборищах, торжищах и улицах; бедных добровольцев,
как баранов на убой, отправляли целыми вагонами в Сербию; портрет генерала
Черняева виднелся во всех почти лавочках. Все эти явления, конечно, влияли и
на выведенных мною лиц, из которых, впрочем, главный герой мой, Бегушев, как
бы совершенно этим не интересовался и упорно отмалчивался на все вопросы,
которые делали ему многие, так как знали, что некогда он изъездил вдоль и
поперек все славянские земли. Зато граф Хвостиков и Долгов, снова
сблизившиеся, очень много говорили и, ездя неустанно во все дома, куда
только их пускали, старались всюду внушать благородные и гуманные
чувствования. За такие их подвиги одна газета пригласила их к
сотрудничеству, открыв им целую рубрику, где бы они могли излагать свои
мысли. Долгов, разумеется, по своей непривычке писать, не изложил печатно ни
одной мысли; но граф Хвостиков начал наполнять своим писанием каждый номер,
по преимуществу склоняя общество к пожертвованиям и довольно прозрачно
намекая, что эти пожертвования могут быть производимы и через его особу;
пожертвований, однако, к нему нисколько не стекалось, а потому граф решился
лично на кого можно воздействовать и к первой обратился Аделаиде Ивановне, у
которой он знал, что нет денег; но она, по его соображениям, могла бы
пожертвовать какими-нибудь ценными вещами: к несчастью, при объяснении
оказалось, что у ней из ценных вещей остались только дорогие ей по
воспоминаниям. Бегушеву граф не смел и заикнуться о пожертвовании,
предчувствуя, что тот новую изобретенную графом деятельность с первых же
слов обзовет не очень лестным именем. Таким образом, опять оставалась одна
только Домна Осиповна, подающая некоторую надежду, к которой граф нарочно и
приехал поутру, чтоб застать ее без мужа. Принят он на этот раз был очень
скоро и, увидав Домну Осиповну, чуть не вскрикнул от удивления - до такой
степени она похудела и постарела за это непродолжительное время; белила и
румяна только что не сыпались с ее лица.
- А я к вам, - начала она без прежней своей важности, - писать уж
хотела, чтобы узнать о здоровье Лизы... Она, как мне передавали, тоже у
Бегушева обитает.
- У нас, у нас! - поспешно отвечал граф.
- Я бы приехала навестить ее, но господин Бегушев, может быть, не велит
меня принять, - продолжала Домна Осиповна.
- Нет, нет! У нее совсем особое отделение... Александр Иванович отдал
ей комнаты покойной матери своей, - бухнул, не остерегшись, граф.
- Комнаты матери!.. - повторила с ударением Домна Осиповна. - И что же,
Лиза в постели лежит? - присовокупила она.
- Иногда; но больше сидит и вместе с нами увлекается великим движением,
обхватившим все классы общества!.. - ввернул граф газетную фразу, чтобы
сильней повоздействовать на Домну Осиповну. - К вам я тоже приехал с
кружечкой, хоть и сердит на вас, что вы не хотели поддержать газеты, которая
как бы теперь была полезна!.. Впрочем, бог вас простит за это; пожертвуйте,
по крайней мере, теперь нашим соплеменникам, сколько можете!..
И граф развернул перед Домной Осиповной свой пустой бумажник, чтобы
приять в него посильную дань. Но Домна Осиповна вместо дани сделала ему
ручкой и, немного склонив голову, проговорила озлобленнейшим голосом:
- Благодарю вас покорно!.. Очень вам благодарна!.. Я уж много
жертвовала!
Домна Осиповна точно что через разных влиятельных лиц много
пережертвовала, надеясь в них найти помощь по своим делам. Но помощи этой
она до сих пор не ощущала, что ее очень сердило и огорчало.
- Мне теперь не до чужих нужд; у меня своих много!.. - объяснила она
графу.
- Стало быть, правда, что я вам говорил со слов Янсутского? - спросил
тот по наружности как бы с участием, а про себя думал: "Так тебе, скряге, и
надо!"
- Конечно, вздор!.. Он сам все это и выдумал, - воскликнула Домна
Осиповна. - Тут его несколько времени тому назад избили в трактире, -
присовокупила она.
- Скажите! - произнес граф, как бы удивленный тем, что слышит.
- Об этом напечатано было в газетах... Я сама читала!.. Янсутский
назван по имени, а о господине, который бил его, сказано только, что он
очень храбрый и силы необыкновенной!
- Скажите! - повторил еще раз граф, как бы приходивший все более и
более в удивление, хотя от него именно и пущено было это известие в газеты.
- Я, признаться, ужасно порадовалась, что его поколотили, ужасно!.. -
заключила Домна Осиповна.
- А где же теперь Янсутский? - спросил граф.
- Он после этого сраму в Сибирь ускакал... Скупает там векселя
покойного деда по десяти, по двадцати копеек за рубль и сюда пишет, что как
только вернется, так посадит меня в тюрьму, дурак этакой!.. Того не
понимает, что я его нисколько не боюсь...
Домна Осиповна в последних словах своих сказала неправду: она очень
боялась угрожающего ей дела, тем более, что Янсутский всюду рассказывал, что
предполагаемый им процесс он поведет вдвоем с Гроховым.
Граф собрался уходить.
Домна Осиповна при прощанье еще раз повторила, что она непременно
приедет навестить Елизавету Николаевну. Граф ничего ей на это не ответил и,
сухо откланявшись, отправился домой с твердым намерением напечатать самого
ядовитого свойства статейку о черствых и корыстолюбивых людях, к несчастью,
до сих пор существующих в нашем обществе, особенно между купечеством. К
досаде на Домну Осиповну за отказ ее в пожертвовании у Хвостикова
присоединялась и мысль о настойчивом желании Перехватовой посетить
непременно его дочь. "Уж не думает ли она отбить Бегушева у Лизы?" -
спрашивал он себя. В том, что Елизавета Николаевна, хоть и больная,
находится в близких отношениях с Александром Ивановичем, граф не сомневался.
Все эти злые и беспокойные мысли сразу, впрочем, выскочили из его головы,
когда он встретил ехавшего к нему быстро Долгова, который еще с пролеток
кричал, что им сегодня непременно надобно ехать обедать в Английский клуб,
куда приедет генерал Трахов, аки бы привезший серьезнейшее известие из
Петербурга.
Подозрение графа касательно задней мысли Домны Осиповны было отчасти
справедливо: она в самом деле хотела видеть не Мерову, но Бегушева, которого
Домна Осиповна ревновала к Елизавете Николаевне. Да, читатель, ревновала!..
До последнего времени Домна Осиповна ни от кого не слыхала, чтобы Бегушев,
расставшись с ней, полюбил какую-нибудь другую женщину, так что она, к
великой усладе своего самолюбия, начинала думать, что он всю жизнь будет
страдать по ней; а тут вдруг Бегушев берет к себе Мерову - зачем?.. Для
чего?.. Чтобы он делал это бескорыстно, Домна Осиповна, как и граф
Хвостиков, не думала, и при этом совершенно не верила в нравственность своей
подруги!.. С такого рода мыслями и чувствованиями приехала она в хорошо ей
когда-то знакомый дом, где она провела столько блаженных минут. Готовая
расплакаться при этом воспоминании, Домна Осиповна с замирающим сердцем от
страха, что не примут ее, послала своего ливрейного лакея узнать: может ли
она видеть Елизавету Николаевну Мерову. Встреть сего посланного Прокофий,
тот бы прямо ему объявил, что барыню ихнюю барин его никогда не велел к себе
пускать; но в передней в это время был не он, а один из молодых служителей,
который, увидав подъехавшую карету, не дожидаясь даже звонка, отворил дверь
и, услыхав, что приехала Домна Осиповна навестить госпожу Мерову, пошел и
сказал о том Минодоре, а та передала об этом посещении Елизавете Николаевне,
которая испугалась и встревожилась и послала спросить Александра Ивановича,
что позволит ли он ей принять Домну Осиповну.
Бегушев некоторое время думал.
- Отчего ж не принять? Пусть примут, - отвечал он потом не совсем
спокойным голосом.
Домну Осиповну привели, наконец, в комнату приятельницы; гостья и
хозяйка сначала обнялись, расцеловались и потом обе расплакались: кто из них
несчастнее был в эти минуты - нищая ли Мерова, истерзанная болезнью, или
Домна Осиповна, с каждым днем все более и более теряющая перья из своего
величия, - сказать трудно; еще за год перед тем Домна Осиповна полагала, что
она после долгой борьбы вступила в сад, исполненный одних только цветов
радости, а ей пришлось наскочить на тернии, более колючие, чем когда-либо
случалось проходить.
- Как ты попала сюда? - первое, что спросила Домна Осиповна
приятельницу.
- Александр Иванович нашел меня совсем нищую и перевез к себе, -
отвечала та.
Спросить Елизавету Николаевну, где она была и что делала с тех пор, как
скрылась из Петербурга, Домна Осиповна считала излишним, так как
догадывалась, какого рода жизнь вела ее приятельница.
- И тебе не грех было не написать мне о своем положении, а одолжаться у
почти незнакомого тебе человека? - заметила она ей.
Мерова вспыхнула.
- У Александра Ивановича отец мой живет; ты же, я слышала, вышла замуж,
а потому не зависишь от себя!.. - проговорила она.
- Я никогда ни от первого, ни от второго мужа не была в такой
зависимости, потому что если им дать волю, так они возьмут их две, три!..
Домна Осиповна так резко отозвалась о мужьях потому, что у ней перед
самым отъездом вышла сильная перебранка с супругом
...Закладка в соц.сетях
