Жанр: Классика
Мещане
...на, давно ли вы в Москве? - говорил тот, сам не
сознавая хорошенько, что такое он говорит.
- Зачем вы пришли ко мне? Зачем? - спрашивала Мерова, горя вся в лице.
Бегушев молчал.
- А, чтобы посмеяться надо мной!.. Полюбопытствовать, в каком я
положении... Написать об этом другу вашему Тюменеву!.. Хорошо, Александр
Иванович, хорошо!.. Спасибо вам!..
И Мерова, упав лицом на подушку, зарыдала.
У Бегушева сердце разрывалось от жалости.
- Я пришел к вам, чтобы сказать, что отец ваш живет у меня!.. -
проговорил он, опять-таки не зная, зачем он это говорит.
- Отец мой... у вас?.. - спросила Мерова, приподнявшись с подушки.
- У меня, - с тех пор, как вы уехали из Петербурга.
Мерова поникла головой.
- Тюменев прогнал его, я это предчувствовала... - проговорила она.
Бегушев между тем сел на ближайший к ней стул.
- Вот что, голубушка, - начал он и слегка положил было свою руку на
руку Меровой.
- Не дотрагивайтесь до меня!.. Это невозможно! - воскликнула она, как
бы ужаленная и затрепетав всем телом.
- Хорошо!.. - проговорил Бегушев, отнимая руку. - Я теперь пойду домой
и предуведомлю поосторожней вашего отца, и мы перевезем вас на хорошую,
удобную квартиру.
Сначала Мерова слушала молча и довольно спокойно, но на последних
словах опять встрепенулась.
- Нет, Бегушев; не на квартиру, а в больницу... Я не стою большего... -
произнесла она.
- Если хотите, - и в больницу! - не спорил с ней Бегушев и поднялся,
чтобы поскорее возвратиться домой и послать графа к дочери.
- Вы уже уходите?.. - произнесла Мерова, и глаза ее мгновенно, как
бывает это у детей, наполнились слезами. - Зачем же тогда и приходили ко
мне? - присовокупила она почти отчаянным голосом.
- Я останусь, когда вы желаете этого!.. - отвечал Бегушев.
- Да... - почти приказала ему Мерова.
Несмотря на то, что у Елизаветы Николаевны, за исключением хорошеньких
глазок и роскошных густых волос, никаких уже прелестей женских не
существовало, но она - полураздетая, полуоборванная - произвела сильное
раздражающее впечатление на моего пожилого героя; и странное дело: по своим
средствам Бегушев, конечно, давно бы мог половину театрального кордебалета
победить, однако он ни на кого из тамошних гурий и не глядел даже, а на
Мерову глядел.
- Мильшинский этот - помните, - сказала вдруг она, - в тюрьме сидит!
- За что?
- Украл казенные деньги в банке... Хорошо, что я тогда, как приехала с
ним в Киев, так и бросила его; а то сказали бы, что он на меня их
промотал... - проговорила Мерова.
Но где она потом жила - и, вероятно, с кем-нибудь жила, - Бегушев
старался как бы забыть и не думать об этом.
Елизавета Николаевна от напряжения при разговоре сильно раскашлялась.
Бегушев, чтобы не дать ей возможности затруднять себя, начал сам ей
рассказывать.
- А здесь без вас много новостей случилось...
- Какие? - спросила Мерова.
- Самая крупная та, что муж Домны Осиповны пьяный оборвался с третьего
этажа из окна и расшибся до смерти.
Мерова широко раскрыла свои хорошенькие глазки.
- Для чего он оборвался? - спросила она с удивлением.
- Это его спросить надобно!
- А Домна Осиповна огорчена была этим?
- Не знаю, слышал только, что получила от него в наследство все
состояние.
- Ну да, непременно!.. - подхватила Мерова. - Она всегда мечтала об
том, чтобы как-нибудь себе в ручку - хап!.. хап!.. Впрочем, это и лучше!..
Проговоря последние слова, Елизавета Николаевна вдруг обеими руками
взяла себя за левый бок и стала метаться на постели.
- Что такое с вами? - спросил ее испугавшийся Бегушев.
- Тут очень болит, точно ножами режет, - отвечала она.
- И давно вы чувствуете эту боль?
- Давно, но нынче она сделалась гораздо сильней... Я в последний год
вина очень много пила!..
Такое признание Елизаветы Николаевны покоробило Бегушева.
- Но что теперь делает Домна Осиповна? - продолжала больная, едва
переводя дыхание.
- Она вышла замуж за доктора Перехватова, - сказал Бегушев.
Елизавета Николаевна опять приподнялась немного на постели и
проговорила:
- Ах, она дура этакая, глупее меня даже!
- Что ж тут глупого? - возразил Бегушев. - Доктор молод, красив,
влюблен в нее...
- Нет, какое красив!.. Он гадок!.. Он кучер, форейтор смазливый... Я
знала его еще студентом, он тогда жил на содержании у одной купчихи и все
ездил на рысаке в двухколеске!.. Сам всегда, как мужики это делают, правил.
Мы тогда жили в Сокольниках на даче и очень все над ним смеялись!
- Однако вам вредно так много говорить! - остановил ее Бегушев.
- Вредно!.. - сказала Елизавета Николаевна заметно ослабнувшим голосом.
- Душенька, поезжайте и пришлите ко мне отца. Мне хочется перед смертью
видеть его.
- Он сейчас будет у вас, - отвечал Бегушев, вставая, и, кивнув головой
Елизавете Николаевне, хотел было уйти, но она вдруг почти вскрикнула:
- Нет, поцелуйте меня, поцелуйте!
Бегушев наклонился к ней и с искренним удовольствием поцеловал ее; но
на конце поцелуя Елизавета Николаевна сильно оттолкнула его от себя.
- Ну, будет! Не целуйте больше, это нельзя... - говорила она и опять
затрепетала всем телом.
В темной передней Бегушева, при его уходе, встретила жидовка.
- Это что такое? - спросил он, когда она совала ему в руку какую-то
бумажку.
- Счет на Елизавету Николаевну! Я тут копейки лишней не приписала, -
говорила жидовка, слышавшая из соседней комнатки, как ласково и почтительно
обращался этот знатный господин с ее нищей постоялкой.
Бегушев взял у нее счет. В продолжение всего пути до дому лицо его
отражало удовольствие; тысячи самых отрадных планов проходили в его
седовласой голове: он мечтал, что как только Елизавета Николаевна поправится
несколько в своем здоровье, он увезет ее за границу, в Италию. Бегушев сам
лично был свидетелем невероятных излечений от чахотки в тамошнем климате.
Елизавета Николаевна молода еще и впала в болезнь свою чисто от внешних
причин. К этим планам присоединилась уже... - мне совестно даже передавать
рассудительным и благоразумным читателям, - присоединилась мысль жениться на
Елизавете Николаевне. Несмотря на то, что он знал про нее, и то, чего еще не
знал, но что, вероятно, существовало, - она, по крайней мере в настоящую
минуту, казалась ему бесконечно выше Домны Осиповны и даже Натальи
Сергеевны. Те обе были слишком русские женщины, очень апатичны, тогда как
Мерова - вся энергия, вся импульс! Тюменев справедливо думал, что Бегушев
останется до конца дней своих мечтателем и утопистом.
Придя домой, герой мой направился наверх к графу Хвостикову, который в
это время, приготовляясь сойти к обеду, сидел перед зеркалом и брился.
Увидев Бегушева, Хвостиков исполнился удивления. Тот в первый еще раз
удостоил посетить его комнату.
- Александр Иванович! - воскликнул он, спеша обтереть со щеки мыло.
Бегушев, не снимая ни пальто, ни шляпы, сел на стул.
- Я вам принес довольно приятную новость, - я встретил вашу дочь
Елизавету Николаевну.
- Где? - спросил граф и чуть не выронил бритвы из рук: видимо, что это
известие более испугало его, чем обрадовало.
- Она живет тут недалеко... в доме Хворостова, в подвальном этаже, и
очень больна. Вот вам деньги на уплату ее долга хозяйке; возьмите мою карету
и перевезите ее в самую лучшую больницу, - продолжал Бегушев и подал графу
деньги и счет.
- Благодетель всей нашей семьи! - воскликнул граф Хвостиков, вскакивая,
и хотел было обнять Бегушева.
- Пожалуйста, без нежностей и чувствительностей, - произнес тот,
отстраняя графа рукою, - а гораздо лучше - поезжайте сейчас в моей карете и
исполняйте то, что я вам сказал.
- Конечно!.. Конечно!.. - согласился граф и, когда Бегушев от него
ушел, он, наскоро собравшись и одевшись, сошел вниз, где, впрочем, увидав
приготовленные блага к обеду, не мог удержаться и, выпив залпом две рюмки
водки, закусил их огромными кусищами икры, сыру и, захватив потом с собою
около пятка пирожков, - отправился. Граф очень ясно сообразил, что
материальную сторону существования его дочери Бегушев обеспечит,
следовательно, в этом отношении нечего много беспокоиться; что касается до
болезни Елизаветы Николаевны, так тут что ж, ничего не поделаешь - воля
божья! Но как бы то ни было, при встрече с ней он решился разыграть сцену
истерзанного, но вместе с тем и обрадованного отца, нашедшего нечаянно дочь
свою.
Въехав с большим трудом в карете на двор дома Хворостова, граф от
кинувшегося ему в нос зловония поморщился; ему, конечно, случалось живать на
отвратительных дворах, однако на таком еще не приходилось! Найдя, как и
Бегушев, случайно дверь в подвальный этаж, Хвостиков отмахнул ее с тем,
чтобы с сценически-драматическою поспешностью войти к дочери; но сделать это
отчасти помешал ему лежащий в передней ягненочек, который при появлении
графа почему-то испугался и бросился ему прямо под ноги. Граф, вообразив,
что это собачонка, толкнул ягненка в бок, так что бедняга взлетел на воздух,
не произведя, по своей овечьей кротости, никакого, даже жалобного, звука.
Граф проник, наконец, в комнату дочери и, прямо бросившись к ней,
заключил ее в свои объятия.
- Дочь моя!.. Дочь моя!.. - воскликнул он фальшиво-трагическим голосом;
но, рассмотрев, наконец, что Елизавета Николаевна более походила на труп,
чем на живое существо, присовокупил искренно и с настоящими слезами:
- Лиза, друг мой, что такое с тобою? Что такое?
Мерова, закрыв себе лицо рукою, рыдала.
- Сейчас в карету!.. Я приехал за тобой в карете!.. Одевайся, сокровище
мое!.. - говорил граф, подсобляя дочери приподняться с постели.
Когда Елизавета Николаевна с большим усилием встала на ноги, то
оказалось, что вместо башмаков на ней были какие-то опорки; платьишко она
вынула из-под себя: оно служило ей вместо простыни, но по покрою своему
все-таки было щеголеватое.
- Какое у тебя платье ужасное, тебе всего прежде надобно сшить платье,
- говорил граф.
- Я, как переехала сюда, все заложила и продала, - произнесла Елизавета
Николаевна, торопливо и судорожно застегивая небольшое число переломленных
пуговиц, оставшихся на лифе.
- Но что же сверху? - спросил граф.
Елизавета Николаевна показала на свой худой бурнусишко, сшитый из
легонького летнего трико, а на дворе между тем было сыро и холодно.
- Это невозможно! - воскликнул граф и надел на дочь сверх платья
валявшийся на полу ее утренний капот, обернул ее во все, какие только нашел
в комнате, тряпки, завязал ей шею своим носовым платком и, укутав таким
образом, повел в карету. Вдруг выскочила жидовка.
- А что же деньги? - взвизгнула она.
- Заплатят! - отвечал ей граф, не переставая вести дочь.
- Да когда же заплатят? - визжала жидовка.
- Когда захочу! - ответил граф, неторопливо усаживая дочь в карету.
- Караул!.. - закричала жидовка.
Разгребавший грязь дворник рассмеялся при этом.
- Вот тебе твой счет и твои деньги! - сказал граф Хвостиков, сев уже в
карету и подавая жидовке то и другое.
Она обмерла: граф выдавал ей только двадцать пять рублей вместо
полутораста, которые жидовка поставила в счете.
- Что же это такое? - произнесла она с пеной у рта.
- А то, - возразил ей Хвостиков, - что я еще в Вильне, когда был
гусаром, на вашей братье переезжал через грязь по улице.
- Заплати ей, папа, заплати!.. - воскликнула дочь и, вырвав у отца из
рук еще двадцатипятирублевую бумажку, бросила ее жидовке.
Та подхватила ассигнацию на лету.
- Пошел! - крикнул граф кучеру.
Тот, с отвращением смотревший на грязную, растрепанную и ведьме
подобную жидовку и на ее безобразных, полунагих жиденят, выскочивших из
своей подвальной берлоги в количестве трех - четырех существ, с
удовольствием и быстро тронул лошадей.
Жидовка, все еще оставшаяся недовольная платой, схватилась было за
рессору, но споткнулась и упала.
Разгребавший грязь дворник снова засмеялся. Жидовка, поднявшись на
ноги, кинулась на него.
- Ты для чего отпустил? Для чего?.. - визжала она.
- Отвяжись... - отвечал ей дворник.
- Я не отвяжусь... Вот что?.. Не отвяжусь!.. - наступала на него
жидовка.
- А я те лопатой по роже съезжу! - возразил ей дворник, показывая в
самом деле лопату. - Ты не держи на квартире всякую сволочь; а то у тебя что
ни день, то новая прописка жильцов.
- Это не сволочь, а благородная дама; ты не ври этого... да!.. Не
ври!.. - говорила жидовка, спускаясь уже в свой подвал.
Она сообразила, что ей лучше всего отыскать того господина, который
первый к ней приходил и которого она, сколько ей помнилось, видела раз
выходящим из одного большого дома на дворе, где он, вероятно, и жил. Жидовка
решилась отправиться в этот дом.
Когда граф Хвостиков проезжал с дочерью по Театральной площади мимо
дома Челышева, Елизавета Николаевна вдруг опять закрыла себе лицо рукою и
зарыдала.
- Лиза, о чем это? - спросил граф.
- Я тут в этом доме и погибла совсем, папа!.. - отвечала она, показывая
на ту часть дома, которая прилегала к кремлевской стене.
Граф не расспрашивал более; он хорошо понял, что хотела сказать дочь.
На одной из значительных улиц, перед довольно большим каменным домом,
граф велел экипажу остановиться: тут жил попечитель той больницы, в которую
он вознамерился поместить дочь. Сказав ей, чтобы она сидела спокойно, граф
вошел в переднюю попечителя и приказал стоявшему там швейцару доложить
господам, что приехал граф Хвостиков, - по вопросу о жизни и смерти. Швейцар
или, говоря точнее, переодетый больничный сторож, хоть господа и кушали,
пошел и отрапортовал, что приехал какой-то граф просить о чем-то!..
Старик-попечитель, совсем дряхлый, больной и вздрогнувший при нечаянном
появлении швейцара, вместо того чтобы ложкою, которою он ел суп, попасть в
рот, ткнул ею себе в глаз и облил все лицо свое.
- Ах, Жорж, как ты всегда неосторожен! - воскликнула супруга
попечителя, очень еще бодрая и свежая старуха, и, проворно встав со стула,
начала мужа обтирать салфеткой. - Пригласи графа, - прибавила она затем
швейцару.
Граф Хвостиков, войдя, прямо обратился к ней.
- Madame! Вы, как женщина, лучше поймете меня, чем ваш муж! - произнес
он.
Муж действительно вряд ли что мог понять: все его старание было
устремлено на то, чтобы как-нибудь удержать свою голову в покое и не дать ей
чересчур трястись.
- К вашим услугам, monsieur le comte!* - отвечала попечительша. - Не
угодно ли вам пожаловать в гостиную и объяснить мне, в чем дело.
______________
* господин граф! (франц.).
Граф последовал за нею.
- Madame! - начал он своим трагическим тоном. - Я потерял было дочь, но
теперь нашел ее; она больна и умирает... Нанять мне ей квартиру не на что...
я нищий... Я молю вас дать моей дочери помещение в вашей больнице. Александр
Иванович Бегушев, благодетель нашей семьи, заплатит за все!
- Ах, cher comte*, стоило ли так беспокоиться и просить меня; я сейчас
же напишу предписание смотрителю! - проговорила попечительша и, написав
предписание на бланке, отнесла его к мужу своему скрепить подписью. Ветхий
деньми попечитель начал вараксать по бумаге пером и вместо букв ставить
какие-то палочки и каракульки, которые попечительша своей рукой переделала в
нужные буквы и, прибавив на верху предписания: к немедленному и точному
исполнению, передала его графу. Она давно уже и с большим успехом заправляла
всей больницей.
______________
* дорогой граф (франц.).
Вооружившись этой бумагой, граф Хвостиков прибыл в приют немощствующих
с большим апломбом. Он велел позвать к себе смотрителя, заметил ему, что тот
чересчур долго не являлся, и, наконец, объявив, что он граф Хвостиков, отдал
предписание попечителя.
Такой прием графа и самая бумага сильно пугнули смотрителя: он
немедленно очистил лучшую комнату, согнал до пяти сиделок, которые раздели и
уложили больную в постель. А о том, чем, собственно, дочь больна и в какой
мере опасна ее болезнь, граф даже забыл и спросить уже вызванного с квартиры
и осмотревшего ее дежурного врача; но как бы то ни было, граф, полагая, что
им исполнено все, что надлежало, и очень обрадованный, что дочь начала
немного дремать, поцеловал ее, перекрестил и уехал.
Чтобы вознаградить себя за свои родительские труды, он завернул в
первый попавшийся ему на пути хороший ресторан, где наскочил на совсем
пьяного Янсутского.
Граф первоначально не поклонился ему и скромно спросил себе заурядный
обед с полбутылкой красного вина, но Янсутский, надоевший своей болтовней
всей прислуге, сам подошел к графу.
- Что вы на меня дуетесь?.. За что?.. - сказал он.
- Вы знаете, за что!.. - отвечал ему с ударением Хвостиков.
- Э, поверьте, на свете все трын-трава! - произнес Янсутский,
усаживаясь около графа. - Выпьемте лучше!.. Шампанского!.. - крикнул он.
Граф, подобно генералу Трахову, очень любил шампанское и не мог от него
отказаться; усталый и мучимый жаждой, он с величайшим наслаждением выпил
стакан шампанского, два, три.
- А где Лиза теперь? - спросил вдруг Янсутский, наклоняясь немного к
графу.
- Она в больнице и умирает, - отвечал тот мрачным голосом.
- Эх, обидно, черт возьми! - воскликнул Янсутский и схватил себя за
небольшое число оставшихся волос на голове. - Отдайте мне ее опять - она у
меня опять будет здорова, - прибавил он.
- Ни за что, никогда!.. - сказал решительно и с благородством граф. -
Теперь уже я ее никуда от себя не пущу.
- Глупо!.. Очень глупо... Я сам, впрочем, скоро в трубу вылечу, если не
устрою одной штуки; что ж, ничего! Пожито: хоть и спинушке больно, но
погулено довольно! - говорил несвязно Янсутский. - Пойдемте на бильярде
играть! - предложил он потом.
Граф мастерски играл на бильярде, о чем Янсутский в опьянении забыл.
- Но по какой цепе мы будем играть? - спросил Хвостиков невинным
голосом.
- По три рубля за партию! - отвечал Янсутский с обычным ему форсом.
Граф согласился, думая про себя: "Я тебя, каналья, обработаю порядком
за все твои гадости и мерзости, которые ты делал против меня!"
Пока таким образом опечаленный отец проводил свое время, Бегушев ожидал
его с лихорадочным нетерпением; наконец, часу в девятом уже, он, благодаря
лунному свету, увидел въезжавшую на двор свою карету. Бегушев сначала
обрадовался, полагая, что возвратился граф, но когда карета, не
останавливаясь у крыльца, проехала к сараю, Бегушев не мог понять этого и в
одном сюртуке выскочил на мороз.
- Где же граф? - крикнул он кучеру.
- В гостинице у Тверских ворот остались, - ответил тот.
- А больная, за которой я его послал?
- Больную-с отвезли в больницу.
И кучер назвал больницу.
- Хорошо там ее поместили? - расспрашивал Бегушев, не чувствовавший
даже холода.
- Граф сказывал, что хорошо, и сначала велел было мне дожидаться у
гостиницы, а опосля вышли и сказали, чтоб я ехал домой.
- Он пьян, конечно?
Кучер усмехнулся.
- Должно быть, маненько выпивши, - ответил он.
- О скотина, о мерзавец!.. - восклицал Бегушев.
В это время нежданно-негаданно предстала пред ним жидовка.
- Ваше превосходительство, - заговорила она, рыдая, - вы изволили мне
сказать, что все заплатите, а мне ничего не заплатили и даму эту увезли.
- Как не заплатили? - спросил Бегушев.
- Что вы говорите: "не заплатили"? Вам при мне отдали пятьдесят
рублей!.. - уличил жидовку кучер.
- Разве пятьдесят рублей она мне должна? Ты пуще это знаешь... Я пойду
теперь к губернатору, приведу к нему детей моих и скажу: "Возьмите их у
меня! Мне кормить их нечем!.. Меня ограбили!.."
При словах "к губернатору" и "ограбили" Бегушев окончательно вышел из
себя.
- Вон отсюда! - крикнул он так, что жидовка от страха присела на месте.
- Вон! - крикнул еще громче Бегушев.
Жидовка благим матом побежала со двора.
Возвратясь в комнаты, Бегушев тем же раздраженным голосом приказал
лакеям, чтобы они не пускали к нему графа Хвостикова, когда он вернется
домой, и пусть бы он на глаза к нему не показывался, пока он сам не позовет
его.
Глава VII
Граф Хвостиков воротился домой не очень поздно. С ним случилась ужасная
неприятность: он подрался с Янсутским! Произошло это следующим образом:
Янсутский проигрывал сряду все партии, так что граф Хвостиков, наконец,
усовестился и, объявив, что ему крайняя необходимость ехать в одно место,
просил Петра Евстигнеевича расплатиться с ним.
- Сколько же вам следует? - спросил тот насмешливо.
- Сосчитать легко!.. Сколько мы партий сыграли? - спросил Хвостиков
маркера.
- Тридцать шесть партий, - отвечал тот.
Янсутский вынул бумажник и, точнейшим образом отсчитав восемнадцать
рублей, подал их графу, проговоря:
- По полтиннику за партию, будет с вас!
Хвостиков таким образом очутился совершенно в таком же положении, в
какое поставлена была им самим поутру жидовка: "В нюже меру мерите,
возмерится и вам"{285}.
- Но мы играли по три рубля партию... Я уж не говорю, что некоторые шли
на контро, - скромно заметил он вначале.
- А вы смеете играть с пьяным?.. Смеете? Вы знаете, что вас в Титовку
за это посадят! - сказал Янсутский и хотел было уйти.
Граф более не выдержал.
- Подлец! - крикнул он ему.
В ответ на это Янсутский ничего не сказал, а, быстро повернувшись
назад, подошел к графу и дал ему пощечину. Тот, в свою очередь, обезумел от
гнева: с замечательною для семидесятилетнего почти старика силою он выхватил
у близстоящего маркера тяжеловесный кий, ударил им Янсутского по голове,
сшиб его этим ударом с ног, затем стал пихать его ногами, плевать ему в
лицо. Вся злость, накопившаяся издавна в душе графа против Янсутского,
вылилась в эту минуту. Маркеры и сбежавшиеся лакеи едва растащили их, и
Янсутского, как более почетного посетителя и много тратившего у них денег,
они отправили с знакомым извозчиком домой, а графа, вздумавшего было
доказывать, что он прав, вывели не совсем вежливо и просили больше не
посещать их отеля. Дома графа, как мы знаем, тоже ожидало не совсем приятное
известие. Прокофий, всегда его терпеть не могший и почти вслух называвший
"пришлой собакой", нарочно сам ему отворил на этот раз дверь и сказал, что
Александр Иванович не приказал графу являться к себе на глаза.
- Как не являться? - спросил тот, будучи удивлен и встревожен таким
приказанием.
- Так: сидите там у себя наверху! - дополнил Прокофий.
Граф пожал плечами и, делать нечего, покорился молча своей участи.
Кроме всех этих оскорбительных в нравственном смысле сюрпризов, он
чувствовал довольно сильную физическую боль в левой щеке от удара Янсутского
и поламыванье в плечах от толчков, которыми будто бы нечаянно при
выпроваживании наградили его трактирные служители.
Поутру, впрочем, Бегушев смиловался над графом и позвал его к себе.
Хвостиков очень этому обрадовался, и его смущало одно, - что под левым
глазом у него выступил большой синяк; тщетно затирал он его помадой, мелом,
пудрой - синяк виднелся.
Бегушев встретил графа сурово.
- Что вы, человек или камень бесчувственный? - отрезал он ему прямо.
- До сих пор был человеком, - отвечал Хвостиков уклончиво.
- То-то до сих пор, а теперь перестали: у вас дочь умирает, а вы где-то
в кабаке пьянствуете, - продолжал Бегушев.
Граф сделал вид, что этими последними словами очень обиделся.
- Я был не в кабаке, а в одном из лучших отелей, где бываете и вы, и
Елизавета Николаевна вовсе не опасно больна: я говорил об ее болезни с
докторами; они меня заверили, что она скоро должна поправиться.
- Вы не лжете это? - спросил его Бегушев.
- Можете думать, что я лгу или не лгу, - это как вам угодно, - отвечал
граф тем же обиженным тоном: он сообразил уж, из какой причины проистекало
такое живое участие Бегушева к болезни Елизаветы Николаевны, и внутренне
чрезвычайно этому обрадовался, ожидая, что если случится то, что он
предполагал, так он заставит своего патрона гораздо почтительней с ним
обходиться.
- Это что у вас за украшение? - продолжал между тем Бегушев, заметивший
у графа синяк под глазом.
- На бильярде играл и на кий нечаянно наткнулся! - придумал тот.
- Странная неосторожность!.. - произнес, усмехаясь, Бегушев. - Но когда
в больницу приезжает главный доктор? - присовокупил он.
- В двенадцать часов, я об этом спрашивал даже, - солгал еще раз граф.
Бегушев посмотрел на часы свои и велел закладывать карету.
- Вы заедете к Лизе? - спросил его граф.
- Да!
- Она вам будет очень рада!..
Бегушев на это промолчал.
- А вам, Александр Иванович, так на меня сердиться грех; я слишком
несчастлив и достоин сожаления! - проговорил с чувством граф.
- Что вы несчастливы, я согласен; но чтобы стоили сожаления, - это под
сомнением! - объяснил ему Бегушев.
- Стою!.. - повторил граф и величественной походкой ушел к себе.
Ровно в двенадцать часов Бегушев приехал в ту больницу, где помещена
была Елизавета Николаевна. Его повели по длинному коридору в приемную
комнату. Первое, что он встретил, это фельдшера, который нес таз с кровавой
водой и с плавающим в оной только что, вероятно, отрезанным пальцем
человеческим... Из некоторых палат, сквозь не совсем притворенные двери,
слышались стоны; воздух, как ни чисто содержалось здание, все-таки был
больничный. В домовой церкви, вход в которую был из того же коридора,
происходило заунывное отпевание двух - трех покойников... Бегушев давно не
бывал в госпиталях, и все это ужасно его
...Закладка в соц.сетях
