Жанр: Классика
Мещане
... мой дурак и подлец, - хватила Домна Осиповна откровенно, - вы
одни только понимаете, можете, если только захотите, пособить мне!.. Любви
между нами не может быть, - вы, конечно, меня не любите больше, да и я вас
не люблю; впрочем, я уж и никого не люблю!..
И Домна Осиповна взяла себя за голову.
- Если вы приехали ко мне из боязни за ваше существование, то вот вам
мое слово: я буду ездить к вам и наблюдать, чтобы чего не случилось с вами,
- проговорил Бегушев, у которого явилась снова мысль прийти на помощь к этой
разбитой женщине.
- Нет, Бегушев, нет! - воскликнула Домна Осиповна. - Вам ко мне ездить
нельзя!.. Нас с вами разделяет столько врагов... но постойте, где же они и
какие?.. Муж, который мне изменил и бросил меня!.. Состояние мое, которого у
меня нет!.. Я сказала это вздор, что нет, - продолжала она, - состояние
есть, и большое!.. Его только надо "припрятать". Научите, куда я могу уехать
за границу, чтобы туда увезти мое состояние, - можно это?
- Не знаю-с, я никогда не упражнялся в этом и скорей бы бросил свое
состояние, чем бы стал прятать его.
- Я не могу, Бегушев, этого сделать, - опять громко воскликнула Домна
Осиповна, - мне мое состояние слишком дорого досталось... Оно теперь мое и
мне должно принадлежать!.. Посмотрю я, как его отнимут у меня... посмотрю!..
И Домна Осиповна засмеялась неприятным, озлобленным смехом.
- И вы, Бегушев, тоже наблюдайте за этим, - продолжала она, - нельзя же
целый век прикидываться таким простачком в этих делах!
- Как я буду наблюдать, когда вы запрещаете мне даже бывать у вас? -
сказал Бегушев, начинавший не понимать, что такое говорит Домна Осиповна.
- Я у вас буду бывать, это все равно!.. Ездила же я прежде к вам, -
проговорила она резко. - Дня через два, значит, я буду у вас... велите меня
принимать в каждый час, когда бы я ни приезжала к вам!.. - заключила она
повелительным голосом и распрощалась с Бегушевым.
Прокофий с мрачным видом провожал ее. В передней Домна Осиповна
торопливо и судорожно вытащила кошелек, достала из него двадцатипятирублевую
бумажку и подала ее Прокофию. Тот, взглянув на деньги, проговорил:
- Это зачем?
- Тебе, - отвечала Домна Осиповна.
Прокофий возвратил ей бумажку назад.
- Мне не надо! - сказал он.
- Ты должен взять!.. Ты не смеешь этого делать!.. - крикнула на него
Домна Осиповна.
- Не возьму-с! - отвечал Прокофий и отворил перед ней дверь.
Домна Осиповна, садясь на пролетку, швырнула держимую ею в руках
бумажку на землю и велела извозчику проворней ехать домой. Один из игравших
с детками Прокофия мальчиков (сын дворника соседнего), увидав брошенную
бумажку и уразумев, вероятно, что это такое, подхватил ее и благим матом
удрал домой.
Когда Домна Осиповна возвратилась к себе, муж все еще не приезжал; но
зато ее дожидался молодой адвокат. Она увела его в гостиную и снова начала
ему рассказывать свое дело; но в словах ее очень мало было связного, а затем
она принялась ему показывать множество бумаг, определяющих ее права. Адвокат
хоть и знал по опыту, как большая часть дам лукаво, но бестолково
рассказывает свои процессы, однако такой чепухи еще не слыхивал; между тем,
как мы знаем, Домна Осиповна умела прежде говорить о своих делах ясно и
отчетливо. Убедившись, что с госпожою Перехватовой до большого толку не
договоришься, он просил ее отдать ему бумаги, которые рассмотрев дома,
обещался сказать ей, что можно и нужно сделать. Домна Осиповна объявила, что
бумаг своих она ни за что не отдаст ему, потому что он, пожалуй, их потеряет
или продаст ее врагам.
Адвокат обиделся и уехал: она показалась ему пьяною!
К Бегушеву Домна Осиповна, хоть и прошла почти неделя, не ехала; он ее
поджидал каждый день и не выходил даже из дому: его очень поразил ее
беспокойный и странный вид, который, впрочем, он отнес к ее нервному
расстройству; наконец, он получил от нее письмо; надпись адреса на конверте
ему невольно кинулась в глаза: она написана была кривыми строками и
совершенно дрожащей рукой. "Я пишу к вам, Бегушев, - уведомляла его Домна
Осиповна, - за минуту перед тем, как хотят посадить меня в долговую тюрьму,
и это все устроил мне муж мой... У меня была полиция, и муж умоляет меня,
чтобы я слушалась его и была покойна; его-то мне слушаться!.. Будет уж,
слушалась его довольно прежде... Бегушев, что вы такое: честный человек или
подлец?.. Я гордилась вашей любовью, Бегушев, но других я считала ниже
себя... "Я любила его жарче дня и огня, как другие", а потом не помню...
"Черный цвет, мрачный цвет!"... Все это, Бегушев, я вам часто пела, и вы
хвалили меня!"
Домна Осиповна во всю жизнь свою ни Бегушеву и никому в мире не пропела
ни одной ноты. Далее и разобрать было невозможно, что она писала: в словах
то недоставало нескольких букв, то они сливались между собой, и только чаще
всего мелькала фамилия Янсутского, написанная отчетливо. Видимо, что у Домны
Осиповны было что-то посерьезней простого нервного расстройства. Бегушев
решился разузнать об этом поподробнее; для этой цели он велел позвать к нему
Маремьяшу, которую считал на разведки ловчее остальной своей прислуги.
- Послушай, Маремьяша, - сказал он, когда та явилась, - сходи ты к
одной госпоже Перехватовой... живет она на Никитской, в собственном доме...
Говоря это, Бегушев держал лицо потупленным вниз.
- Знаю я этот дом... видала его! - подхватила сметливая Маремьяша.
- И расспроси ты там, - продолжал Бегушев все более и более
сконфуженным голосом, - что эта госпожа не больна ли и не уехала ли
куда-нибудь?
Маремьяша, втайне понимавшая, сколько делает благодеяний Александр
Иванович для ее барыни, вследствие этого бесконечно боявшаяся Александра
Ивановича, приняла с восторгами это приказание и, очень невдолге исполнив
его, возвратилась.
- Домна Осиповна, - начала она докладывать Бегушеву, - не знаю, правда
ли это или нет, - изволили в рассудке тронуться; все рвут, мечут с себя...
супруг их, доктор, сказывала прислуга, бился-бился с нею и созвал докторов,
губернатора, полицеймейстеров, и ее почесть что силой увезли в сумасшедший
дом.
- Разве у себя он не мог ее пользовать, негодяй этакой! - воскликнул
Бегушев.
- Прислуга их тоже удивляются тому, - отвечала Маремьяша. - "Что ж,
говорят, мы при чем теперь остались: жалованья не уплачено никому за месяц,
сам господин доктор переехал на другую квартиру и взял только мебель
себе!"... В доме все раскидано, разбросано - страсть взглянуть.
- Хорошо, спасибо тебе! - остановил Бегушев Маремьяшу.
Та ушла, не совсем довольная, что Александр Иванович не дал ей ни
копейки за исполненное поручение.
"Новый щелчок от судьбы: как только Домна Осиповна приехала ко мне, так
сейчас же с ума спятила", - обвинил он, по обыкновению, себя.
Вслед за тем Бегушев начал ездить по разным присутственным местам и
написал письмо к Тюменеву, в котором говорил ему, что он желает поступить в
действующую армию на Кавказ и чтобы Тюменев схлопотал ему это в Петербурге.
Тот спросил Бегушева на его письмо телеграммой: "Зачем ты это делаешь?" -
"Затем, - отвечал ему тоже телеграммой Бегушев, - что там я могу хоть
немножко быть полезен, а в другом месте нет". Граф Хвостиков, которому
Бегушев, конечно, ни слова не говорил об этом, стал подмечать и подозревать,
что Бегушев что-то такое замышляет и что ему оставаться долее у него
ненадежно. Впрочем, на этот случай граф заранее себя до некоторой степени
обеспечил, так как немедля же после чтения пьесы Татьяны Васильевны он
написал и напечатал хвалебнейшую статью о сем имеющемся скоро появиться в
свете произведении и подписался под этой рекламой полной своей фамилией.
Номер газеты, где она была напечатана, граф сам привез к Татьяне Васильевне
и торжественно сказал ей: "Вы видите, я не обманул вас!"
Когда Татьяна Васильевна читала статью, слезы капали из ее некрасивых
глаз.
- Прочти, что обо мне написано! - сказала она растроганным голосом
мужу, передавая ему газету.
Тот прочитал.
- Это очень лестно и приятно! - проговорил генерал. - И вы автор этой
статьи? - отнесся он к Хвостикову.
- Я!.. Но будет еще статья того критика Кликушина, который был у вас;
вероятно, и Долгов напишет разбор... он мне даже говорил о плане своего
отзыва.
- Какой же он будет? Расскажите мне! - пристала к нему Татьяна
Васильевна.
Хвостиков поставлен был в затруднительное положение. Долгов
действительно говорил ему, что он намерен писать о драме вообще и драме
русской в особенности, желая в статье своей доказать... - Но что такое
доказать, - граф совершенно не понял. Он был не склонен к чересчур
отвлеченному мышлению, а Долгов в этой беседе занесся в самые высшие
философско-исторические и философско-эстетические сферы.
- Что, собственно, фантазировал Долгов, - передать трудно; для этого
надобно иметь его талант и силу его воображения, - вывернулся он перед
Татьяной Васильевной.
Она грустно потупила голову.
- Мне очень бы приятно было, если бы Долгов написал что-нибудь о моей
пьесе: он с таким возвышенным умом и таким горячим сердцем, - проговорила
она.
- Долгов, - продолжал с глубокомысленным видом граф, - как сам про себя
говорит, - человек народа, демократ, чувствующий веяние минуты... (Долгов
действительно это неоднократно говорил Хвостикову, поэтому тот и запомнил
его слова буквально.) А Бегушев, например, при всем его уме, совершенно не
имеет этого чутья, - заключил граф.
Последнюю мысль он тоже слышал от Долгова.
- Бегушев - эгоист, циник, чувственник! - решила Татьяна Васильевна,
сердившаяся на кузена за его насмешливые выходки на ее литературном вечере.
- Бегушев, напротив, человек отличный, гораздо лучше всех нас, -
отозвался вдруг генерал с необычною ему смелостью: ему, наконец, сделалось
досадно, что Татьяна Васильевна и какой-нибудь Хвостиков смеют так
третировать Бегушева.
- Он потому тебе нравится, что на тебя похож! - возразила ему резко та.
Генерал ей на это ничего не ответил, а встал и ушел в свой маленький
кабинетик.
На другой день Траховы уехали в Петербург, куда граф Хвостиков и Долгов
написали Татьяне Васильевне письма, в которых каждый из них, описывая свое
страшное денежное положение, просил ее дать им места.
Татьяна Васильевна, получив такое воззвание от своих друзей и
единомышленников, каковыми она уже считала Долгова и графа Хвостикова,
принялась горячо хлопотать об их судьбе. Она при этом прежде всего
припомнила, как ее отец-масон радел к положению низших "каменщиков".
Средства ее, впрочем, для сей цели ограничивались тем, что она начала
толковать и долбить мужу, что он непременно этим двум человекам должен дать
места, - на том основании, что в настоящее время они гораздо более нужны,
чем он сам. Генерал хотел было сказать жене, что теперь нужны военные люди,
а не статские; но зная, что Татьяну Васильевну не урезонишь, ничего не
сказал ей и, не спав три ночи сряду, чего с ним никогда не случалось,
придумал, наконец, возобновить для графа упраздненное было прежнее место
его; а Долгову, как человеку народа, вероятно, хорошо знающему сельское
хозяйство, - логически соображал генерал, - поручить управлять их огромным
имением в Симбирской губернии, Татьяна Васильевна нашла этот план недурным и
написала своим просителям, что им будут места. Граф, не откладывая времени,
собрался в Петербург и вознамерился прямо приехать к Траховым и даже
остановиться у них, надеясь, что те не откажут ему на время, по крайней
мере, в гостеприимстве.
Накануне отъезда своего он зашел к Бегушеву.
- Александр Иванович, вы были таким благодетелем мне... Я понимаю, что
вся моя жизнь должна была бы остаться на служение вам, но теперь совершаются
такие крупные дела, что я должен переехать в Петербург по приглашению
Трахова.
- На службу к нему? - спросил Бегушев.
- Да, - отвечал горделиво Хвостиков.
Бегушев, конечно, догадался, что, как и почему это так устроилось, и
сказал только графу:
- С богом!
- Именно с богом! - повторил граф с чувством и на следующий день в
карете Бегушева уехал на железную дорогу.
Долгов тоже зашел к Бегушеву ради объявления, что он уезжает в имение
Траховых управляющим.
- Какой вы управляющий, когда вы и с своими делами так плохо владеете,
- сказал ему прямо Бегушев.
- У них старост на это много, но я увижу тут народ! - возразил Долгов.
- Увидят этот народ, только уж не вы!
- Кто ж его увидит?.. Вы, что ли?
- Может быть, и я! - отвечал протяжно Бегушев.
- Не знаю, как вы будете видеть и наблюдать этот народ, сидя на
диване!.. - сказал он и мрачно задумался. - Вообще, скажите мне, Бегушев, вы
меня нисколько не любите и не уважаете? - присовокупил он.
Бегушев, немного сконфуженный таким прямым вопросом, отвечал, слегка
подумав:
- Напротив, очень люблю и уважаю.
Последнее слово он как бы проглотил.
- За что?
- Вы не мещанин и не торгаш.
- Благодарю, благодарю!.. - воскликнул Долгов с расцветшим от
удовольствия лицом и тут же старому товарищу под секретом поведал, что,
помимо своей управительской деятельности, он везет в Петербург несколько
публицистических статей своих для печати, которые, как он надеется, в
настоящих событиях разъяснят многое.
Бегушев усмехнулся про себя, будучи твердо уверен, что у Долгова
никаких нет статей, и что ему решительно нечего печатать, и что в Петербург
он привезет лишь себя и присущую ему невообразимую способность
разговаривать.
Покуда все это происходило, Прокофий, подобно барину своему, тоже
обнаруживал усиленную и несколько беспокойную деятельность; во-первых, он с
тех пор, как началась война, стал читать газеты не про себя, но вслух - всей
прислуге, собиравшейся каждый вечер в просторной девичьей пить чай за общим
столом. Более прочих по случаю прочитанных известий разговаривали и
воздыхали Маремьяша и старик Дормидоныч. Прокофий на все высказываемые ими
мнения и соображения обнаруживал явное презрение и даже некоторую злобу; с
своей же стороны он произносил только при названии какого-нибудь города, по
преимуществу в славянских землях: "Мы были там с барином!"
- А как там живут, лучше или хуже нашего? - спросил его однажды повар.
- Ну да, есть где-нибудь такое житье, как тебе - борову, - оборвал его,
по-видимому ни за что ни про что, Прокофий.
Повар на это лишь рассмеялся. Кстати, об его наружности: несмотря на
свои пятьдесят лет, сей великий мастер поваренного искусства был еще
молодчина и чрезвычайно походил на Виктора-Эммануила{333}: такие же
волнистые усы, такая же курчавая голова; пить он мог сколько угодно,
совершенно не пьянея. Вряд ли у него в последние годы не завелось кой-чего с
Минодорой. Замечал ли это Прокофий - неизвестно, но только день ото дня он
делался все более и более строг с поваром, а тот как бы больше все
отшучивался от него.
Десятое сентября, в именины Минодоры, обычное заседание вышло несколько
бурнее. На столе, кроме самовара, были наставлены: водка, ром, селедка,
изюм, яблоки и орехи. Поваром был приготовлен вкуснейший пирог и зажарена
четверть телятины. Минодора - расфранченная, стройная и весьма миловидная -
разливала чай. В числе гостей у нее был также и старик Дормидоныч, о внешнем
виде которого я тоже теперь хочу сказать. Видали ли вы картину Перова
"Первый чин"? В картине этой на сына дьячка, тупоглазого малого,
старик-портной примеривает вицмундир. Портной этот как будто бы писан был с
Дормидоныча, который тоже был портной, сильно нюхал табак и страстно любил
выпить. Шить, впрочем, он уже ничего не мог - по случаю слабости зрения и
дрожания в руках; единственное его занятие было, что он вязал шерстяные
чулки, которые и продавал у Иверских ворот, а при этом выпрашивал и
подаянье, которое прямо и проносил в кабак; касательно табаку его
обеспечивал Александр Иванович, велевший, по ходатайству Минодоры, каждый
месяц выдавать Дормидонычу по два рубля серебром в месяц. В настоящий вечер
Дормидоныч, стремясь воспользоваться возможностью понасосаться на даровщину,
тянул стакан за стаканом пунш. Маремьяша, разодетая еще лучше Минодоры,
блистала даже небольшими брильянтиками в серьгах и брошке. Два молодые лакея
прислушивались к звонку Александра Ивановича, и когда тот раздавался, они
поочередно убегали к нему и, исполнив приказание барина, возвращались к
трапезе и тоже позанялись пуншем. Прокофий, ничего почти не пивший, был
мрачней, чем когда-либо, и по временам взглядывал то на жену, то на старшего
сынишку, которого он любил, кажется, больше других детей.
Посреди всеобщего молчания вдруг заговорил Дормидоныч, обращаясь к
Прокофью:
- А гроб господень вы видели там?
- Где?
- Где вы были, как нам рассказывали.
- Дурак! - обругал его Прокофий - вероятно за нетвердое знакомство с
географией.
- Хоть бы бог привел съездить на Афонские горы{334}, - сказала
Маремьяша. - Когда мы с Аделаидой Ивановной жили еще в деревне, к нам
заезжал один греческий монах и рассказывал, как там в монастырях-то хорошо!
Прокофий при этом злобно взглянул на Маремьяшу. Он был с барином и на
Афоне; но из этого путешествия помнил то лишь обстоятельство, что у них в
сих святых бы, кажется, местах украли чемодан.
- А ты вынимал жеребий? - обратился он затем к одному из молодых
лакеев.
- Вынимал-с! - отвечал тот.
Прокофию давно уже вся его собратия говорила "вы", и даже иногда с
прибавлением "с".
- Ведь притянут теперь тебя, - продолжал Прокофий.
- Говорят-с! - отвечал лакей.
- И прямо тебе турка пулю в лоб всадит... благо лоб-то широкий, -
пошутил над ним повар.
- Что ж, на то и война! - произнес ветрено молодой лакей.
- Как бы и тебе стали целиться в брюхо, так не промахнулись бы! -
оборвал еще раз повара Прокофий.
- Это верно! - согласился тот и ударил себя по животу.
Минодора на это чуть заметно усмехнулась, а Маремьяша стыдливо опустила
глаза в землю.
- Теперь надо молить царицу небесную, чтобы она помогла нашим воинам
завоевать славян... - начала было она выпечатывать.
- А зачем они нам? - остановил ее озлобленным голосом Прокофий. - Видал
я их много; шлялись они к нам в Париже... Барин им денег давал, поил и
кормил их!..
Прокофий тут перемешал: к Бегушеву ходили не одни славяне, а и
эмигранты поляки, жиды и даже обнищавшие французские рабочие.
- Наталья Сергеевна на что уж была добрая, - продолжал он с искаженным
от злости лицом, - и та мне приказывала, чтобы я не пускал всех этих
шляющих, болтающих: "Моли бога об нас!.." Христарадник народ, как и у нас
вон!.. - заключил Прокофий и при этом почти прямо указал глазами на
Дормидоныча.
Чувства милосердия и сострадания к слабым у Прокофия совершенно не
было!
- Христарадники, брат, люди божьи!.. Им помоги - все равно, что Христу
помог!.. - осмелился было возразить ему уж совсем пьяненький Дормидоныч.
- Это все равно, что тебе, что Христу помочь!.. Ах ты, шваль этакая! -
воскликнул Прокофий.
Дормидоныч поникнул окончательно головой.
- Что ты все бранишься и кидаешься на всех! - заступилась, наконец, за
старика Минодора.
- Ты сама такая же шваль! - окрысился на нее Прокофий, а потом,
поцеловав сынишку в голову, ушел в свою комнату.
- Какой дерзкий мужчина! - сказала Маремьяша, разведя руками.
- Да, вот и поживи с ним! - не утерпела и высказалась Минодора.
- Удивляюсь! - проговорила Маремьяша и начала поглощать изюм.
Минодора между тем серьезно задумалась: она никогда еще не помнила
Прокофия в таком раздраженном состоянии!
Оставшаяся компания принялась, под руководством повара, умело
разрезавшего пирог и телятину, есть и пить. Минодора, когда все это
покончилось, вошла к себе в комнату, где она увидела, что Прокофий лежал на
постели, но не спал.
- Для чего ты все эти чемоданы и пальты покупаешь? - спросила она.
Прокофий действительно в то утро купил три новых чемодана и два
резиновые непромокаемые пальто.
- Мы едем с барином! - отвечал он ей.
- Куда?
- На войну! На Кавказ.
- Да ты-то едешь для чего!.. У тебя дети!
- Ну да, променяю я всех вас на барина! - проговорил Прокофий и
отвернулся к стене.
В этой фразе он сказал не все: кроме того, что он действительно
привязан был к Александру Ивановичу, но ему хотелось поразмыкать и свое
горе, которое он, по самолюбию своему, таил упорно от всех.
¶x x x§
Через несколько месяцев в одном перечне убитых на Кавказе было
напечатано имя полковника Бегушева: Тюменев вместе с Траховым, хлопоча об
определении Александра Ивановича в военную службу, постарались, чтобы он, по
крайней мере, был принят хоть сколько-нибудь в приличном чине.
Один из раненых генералов, возвратившийся с Кавказа и лично знавший
Бегушева, рассказывал потом Трахову, что Александр Иванович солдат и
офицеров своего отряда осыпал деньгами, а сам в каждом маленьком деле
обнаруживал какую-то тигровую злость, но для себя, как все это видели, явно
искал смерти!
- Говорят, что он пить много стал в последнее время? - спросил генерала
потихоньку Трахов.
- Пил! - не отвергнул тот. - Да и как там не пить, - люди же, а не
звери, ничего не понимающие.
- Так! - подтвердил в свою очередь Трахов и спросил еще новую бутылку
шампанского.
Что касается до судьбы остальных моих лиц, то Тюменев, назначенный по
духовному завещанию душеприказчиком Бегушева, прежде всего отказался от
приема дома в наследство от Александра Ивановича, да по правде сказать, ему
и не для чего это было: он страдал таким колоссальным геморроем, какому
самые опытные врачи примера не видывали и объясняли это тем, что он свою
болезнь на службе насидел!
Прокофий, явившийся через месяц после смерти барина в Петербург к
Тюменеву, передал ему чемодан Александра Ивановича, в котором оказалось
тысяч пять денег, а в одном из уголков, тщательно завернутые, лежали три
женских портрета: Натальи Сергеевны, Домны Осиповны и маленькая карточка
Меровой. Тюменев, взглянув на эти портреты, проговорил, качая головой:
"Романтик, романтик! Каким родился, таким и умер". Карточка Меровой,
впрочем, несколько удивила Ефима Федоровича. Он слышал, конечно, что Мерова
перед смертью жила у Бегушева, но объяснял это чисто канюченьем графа, не
знавшего, как и чем кормить дочь... Добрую старушку Аделаиду Ивановну, как
только она получила известие о смерти брата, постигнул паралич, и она лежала
без рук, без ног, без языка в своем историческо-семейном отделении. Всеми
делами по доставшемуся имению стала заправлять, конечно, Маремьяша и отчасти
Прокофий, первым распоряжением которого было прогнать повара, причем
Прокофий говорил: "Ему и при барине нечего было делать, а теперь что же?
Разве с жиру только лопаться!" На все это ни Аделаида Ивановна, ни
Маремьяша, ни Минодора ни слова ему не возражали. Очень уж решительно
говорил это Прокофий. Долгов так-таки не ехал в Петербург для принятия
управительской должности, а продолжал ездить по Москве в гости и
разговаривать. Граф Хвостиков, продолжавший жить у Траховых, вдруг за одним
завтраком у них упал со стула и умер мгновенно, как и дочь его, - вероятно,
от аневризма. Татьяна Васильевна принялась было усиленно хлопотать в
Обществе Красного Креста и при этом прежде всего предложила комитету сего
Общества схлопотать постановку на сцену ее патриотической пьесы, а также
напечатать ее в количестве десяти тысяч экземпляров, и все, что от этого
выручится, она предоставляла в пользу Красного Креста. Комитет, однако, не
принял сего великодушного дара. Татьяна Васильевна обиделась, не стала более
участвовать в деятельности Общества и услаждала себя только тем, что читала
журналы духовного содержания и готовила себя к смерти. Мой милый генерал
Трахов тоже готовил себя к смерти. Его как-то сразу подцепила подагра. Ему
предписали диету съестную и винную. Он болезнь выносил довольно равнодушно;
но по случаю диеты был мрачен, как теленок, отнятый от соска матери...
Мысленно он все порывался уехать на войну, но понимал, что двинуться даже не
мог. Грохов помер и оставил своему родному брату, дьякону какой-то
приходской церкви, восемьсот тысяч рублей серебром в наследство. Глаше он не
завещал ни копейки, которая, впрочем, бросила его, как только он сделался
очень болен.
"Но кто же, кто счастлив из выведенных вами лиц?" - может быть, спросит
читатель. По-моему, пока только одни Янсутские, Офонькины, Перехватовы и
вообще tutti quanti*. А что там-то, там-то, на далеком юге, происходит?..
Когда я пишу эти последние слова, мороз и огонь овладевают попеременно всем
существом моим, и что тут сказать: бейтесь и умирайте, рыцари, проливайте
вашу кровь, начиная уже с царственной и кончая последним барабанщиком.
История, конечно, поймет и оценит ваши подвиги, и мое одно при этом
пламенное желание, чтобы она также поняла и оценила разных газетных
пустословов, торгашей и подстрекателей!
______________
* все им подобные (итал.).
¶ПРИМЕЧАНИЯ§
¶МЕЩАНЕ§
Впервые роман был напечатан в журнале "Пчела" за 1877 год (NoNo 18-49).
В отдельное издание "Мещан", вышедшее в 1878 году (СПб, изд. М.Микешина),
писатель внес лишь мелкие стилистические изме
...Закладка в соц.сетях
