Жанр: Классика
Соборяне
...овольно возгласил:
- Ага! А что-с? А то, говорят, не расскажет! С чего так не расскажет? Я
сказал - выпрошу, вот и выпросил. Теперь, господа, опять по местам, и чтоб
тихо; а вы, хозяйка, велите Николаше за это, что он будет рассказывать,
стакан воды с червонным вином, как в домах подают.
Все уселись, Николаю Афанасьевичу подали стакан воды, в который он сам
впустил несколько капель красного вина, и начал новую о себе повесть.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
- То, господа, было вскоре после французского замирения, как я со в
бозе почившим государем императором разговаривал.
- Вы с государем разговаривали? - сию же минуту перебили рассказчика
несколько голосов.
- А как бы вы изволили полагать? - отвечал с тихою улыбкой карлик. -
Да-с; с самим императором Александром Павловичем говорил и имел рассудок,
как ему отвечать.
- Ха-ха-ха! Вот, бог меня убей, шельма какая у нас этот Николавра! -
взвыл вдруг от удовольствия дьякон Ахилла и, хлопнув себя ладонями по
бедрам, добавил: - Глядите на него - маленький, а между тем он, клопштос, с
царем разговаривал.
- Сиди, дьякон, смирно, сиди спокойно, - внушительно произнес
Туберозов.
Ахилла показал руками, что он более ничего не скажет, и сел.
Рассказ начался снова.
- Это как будто от разговора моего с государем императором даже и
начало имело, - спокойно заговорил Николай Афанасьевич. - Госпожа моя, Марфа
Андревна, имела желание быть в Москве, когда туда ждали императора после
всесветной его победы над Наполеоном Бонапарте. Разумеется, и я в этой
поездке, по их воле, при них находился. Они, покойница, тогда уже были в
больших летах и, по нездоровью своему, порядочно стали гневливы и обидчивы.
Молодым господам по этой причине в дому у нас было скучно, и покойница это
видели и много за это досадовали, а больше всех на Алексея Никитича
сердились, что не так, полагали, верно у них в доме порядок устроен, чтобы
всем весело было, и что чрез то их все забывают. Вот Алексей Никитич и
достали маменьке приглашение на бал, на который государя ожидали. Марфа
Андревна не скрыли от меня, что это им очень большое удовольствие доставило.
Сделали они себе к этому балу наряд бесценный и для меня французу портному
заказали синий фрак аглицкого сукна с золотыми пуговицами, панталоны, -
сударыни, простите, - жилет, галстук - все белое; манишку с гофреями и
пряжки на башмаки, сорок два рубля заплатили. Алексей Никитич для маменькина
удовольствия так упросили, чтоб и меня можно было туда взять. Приказано было
метрдотелю, чтобы ввесть меня в оранжерею при доме и напротив самого зала,
куда государь войдет, в углу где-нибудь между цветами поставить. Так это,
милостивые государи, все и исполнилось, но не совсем. Поставил меня, знаете,
метрдотель в угол у большого такого дерева, китайская пальма называется, и
сказал, чтоб я держался и. смотрел, что отсюда увижу. А что оттуда увидать
можно? ничего. Вот я, знаете, как Закхей Мытарь, цап-царап, да и взлез на
этакую маленькую искусственную скалу, взлез и стою под пальмой. В зале шум,
блеск, музыка; а я хоть и на скале под пальмой стою, а все ничего не вижу,
кроме как одни макушки да тупеи. Только вдруг все эти головы засуетились,
раздвинулись, и государь с князем Голицыным прямо и входит от жара в
оранжерею. И еще то, представьте, идет не только что в оранжерею, а даже в
самый тот дальний угол прохладный, куда меня спрятали. Я так, сударыни, и
засох. На скале-то засох и не слезу.
- Страшно? - спросил Туберозов.
- Как вам доложить? не страшно, но как будто волненье.
- А я бы убег, - сказал, не вытерпев, дьякон.
- Чего же, сударь, бежать? Не могу сказать, чтобы совсем ни капли не
испугался, но не бегал. А его величество тем часом все подходят, подходят;
уже я слышу даже, как сапожки на них рип-рип-рип; вижу уж и лик у них этакий
тихий, взрак ласковый, да уж, знаете, на отчаянность уж и думаю и не думаю,
зачем я пред ними на самом на виду явлюсь? Только государь вдруг этак
головку повернули и, вижу, изволили вскинуть на меня свои очи и на мне их и
остановили.
- Ну! - крикнул, бледнея, дьякон.
- Я взял да им поклонился.
Дьякон вздохнул и, сжав руку карлика, прошептал:
- Сказывай же, сделай милость, скорее, не останавливайся!
- Они посмотрели на меня и изволят князю Голицыну говорить
по-французски: "Ах, какой миниатюрный экземпляр! чей, любопытствуют, это
такой?" Князь Голицын, вижу, в затруднительности ответить; а я, как
французскую речь могу понимать, сам и отвечаю: "Госпожи Плодомасовой, ваше
императорское величество". Государь обратился ко мне и изволят меня
спрашивать: "Какой вы нации?" - "Верноподданный, говорю, вашего
императорского величества". - "И русский уроженец?" - изволят спрашивать, а
я опять отвечаю: "Из крестьян, говорю, верноподданный вашего императорского
величества". Император и рассмеялись. "Bravo, - изволили пошутить, - bravo,
mon petit sujet fidele", {Браво, браво, мой маленький верноподданный
(франц.)} - и ручкой этак меня за голову к себе и пожали.
Николай Афанасьевич понизил голос и сквозь тихую улыбку, как будто
величайшую политическую тайну, шепотом добавил:
- Ручкой-то своею, знаете, взяли обняли, а здесь... неприметно для них
пуговичкой обшлага нос-то мне совсем чувствительно больно придавили.
- А ты же ведь ничего... не закричал? - спросил дьякон.
- Нет-с, что вы, батушка, что вы? Как же можно от ласк государя
кричать? Я-с, - заключил Николай Афанасьевич, - только как они выпустили
меня, я поцеловал их ручку... что счастлив и удостоен чести, и только и
всего моего разговора с их величеством было. А после, разумеется, как сняли
меня из-под пальмы и повезли в карете домой, так вот тут уж я все плакал.
- Отчего же после-то плакать? - спросил Ахилла.
- Да как же отчего? Мало ли отчего-с? От умиления чувств плачешь.
- Маленький, а как чувствует! - воскликнул в восторге Ахилла.
- Ну-с, позвольте! - начал снова рассказчик. - Теперь только что это
случайное внимание императора по Москве в некоторых домах разгласилось,
покойница Марфа Андревна начали всюду возить меня и показывать, и я, истину
вам докладываю, не лгу, я был тогда самый маленький карлик во всей Москве.
Но недолго это было-с, всего одну зиму...
Но в это время дьякон ни с того ни с сего вдруг оглушительно фыркнул и,
свесив голову за спинку стула, тихо захохотал.
Заметя, что его смех остановил рассказ, он приподнялся и сказал:
- Нет, это ничего!.. Рассказывай, сделай милость, Николавра, это я по
своему делу смеюсь. Как со мною однажды граф Кленыхин говорил.
- Нет-с, уж вы, сударь, лучше выскажитесь, а то опять перебьете, -
ответил карлик.
- Да ничего, ничего, это самое простое дело, - возражал Ахилла. - Граф
Кленыхин у нас семинарский корпус смотрел, я ему поклонился, а он говорит:
"Пошел прочь, дурак!" Вот и весь наш разговор, чему я рассмеялся.
- И точно-с, смешно, - сказал Николай Афанасьевич и, улыбнувшись, стал
продолжать.
- На другую зиму, - заговорил он, - Вихиорова генеральша привезла из-за
Петербурга чухоночку Метту, карлицу еще меньше меня на палец. Покойница
Марфа Андревна слышать об этом не могла. Сначала все изволили говорить, что
это карлица не натуральная, а свинцом будто опоенная, но как приехали и
изволили сами Метту Ивановну увидать, и рассердились, что она этакая
беленькая и совершенная. Во сне стали видеть, как бы нам Метту Ивановну себе
купить. А Вихиорша та слышать не хочет, чтобы продать. Вот тут Марфа
Андревна и объясняют, что "мой Николай, говорят, умный и государю отвечать
умел, а твоя, говорят, девчушка - что ж, только на вид хороша". Так меж
собой обе госпожи за нас и спорят. Марфа Андревна говорят той: продай, а эта
им говорит, чтобы меня продать. Марфа Андревна вскипят вдруг: "Я ведь, -
изволят говорить, - не для игрушки у тебя ее торгую: я ее в невесты на вывод
покупаю, чтобы Николая на ней женить". А госпожа Вихиорова говорят: "Что ж,
я его и у себя женю". Марфа Андревна говорят: "Я тебе от них детей дам, если
будут", и та тоже говорит, что и они пожалуют детей, если дети будут. Марфа
Андревна рассердятся и велят мне прощаться с Меттой Ивановной. А потом
опять, как Марфа Андревна не выдержат, заедем и, как только они войдут,
сейчас и объявляют: "Ну слушай же, матушка генеральша, я тебе, чтобы попусту
не говорить, тысячу рублей за твою уродицу дам", а та, как назло, не порочит
меня, а две за меня Марфе Андревне предлагает. Пойдут друг другу набавлять и
набавляют, и опять рассердится Марфа Андревна, вскрикнет: "Я, матушка,
своими людьми не торгую", а госпожа Вихиорова тоже отвечают, что и они не
торгуют, так и опять велят нам с Меттой Ивановной прощаться. До десяти тысяч
рублей, милостивые государи, доторговались за нас, а все дело не
подвигалось, потому что моя госпожа за ту дает десять тысяч, а та за меня
одиннадцать. До самой весны, государи мои, так тянулось, и доложу вам, хотя
госпожа Марфа Андревна была духа великого и несокрушимого, и с Пугачевым
спорила, и с тремя государями танцевала, но госпожа Вихиорова ужасно Марфы
Андревны весь характер переломили. Скучают! страшно скучают! И на меня все
начинают гневаться! "Это вот все ты, - изволят говорить, - сякой-такой
пентюх, что девку даже ни в какое воображение ввести не можешь, чтоб она
сама за тебя просилась". - "Матушка, говорю, Марфа Андревна, чем же, говорю,
питательница, я могу ее в воображение вводить? Ручку, говорю, матушка, мне,
дураку, пожалуйте". А они еще больше гневаются. "Глупый, говорят, глупый!
только и знает про ручки". А я уж все молчу.
- Маленький! маленький! Он, бедный, этого ничего не может! - участливо
объяснял кому-то по соседству дьякон.
Карлик оглянулся на него и продолжал:
- Ну-с, так дальше - больше, дошло до весны, пора нам стало и домой в
Плодомасово из Москвы собираться. Марфа Андревна опять приказали мне
одеваться, и чтоб оделся в гишпанское платье. Поехали к Вихиорше и опять не
сторговались. Марфа Андревна говорят ей: "Ну, хоть позволь же ты своей
каракатице, пусть они хоть походят с Николашей вместе пред домом!"
Генеральша на это согласилась, и мы с Меттой Ивановной по тротуару против
окон и гуляли. Марфа Андревна, покойница, и этому радовались и всяких
костюмов нам обоим нашили. Приедем, бывало, они и приказывают: "Наденьте
нынче, Николаша с Меттой, пейзанские костюмы!" Вот мы оба и являемся в
деревянных башмаках, я в камзоле и в шляпе, а Метта Ивановна в высоком
чепчике, и ходим так пред домом, и народ на нас стоит смотрит. Другой раз
велят одеться туркой с турчанкой, мы тоже опять ходим; или матросом с
матроской, мы и этак ходим. А то были у нас тоже медвежьи платьица, те из
коричневой фланели, вроде чехлов сшиты. Всунут нас, бывало, в них, будто
руку в перчатку или ногу в чулок, ничего, кроме глаз, и не видно, а на
макушечках такие суконные завязочки ушками поделаны, трепятся. Но в этих
платьицах нас на улицу не посылали, а велят, бывало, одеться, когда обе
госпожи за столом кофе кушают, и чтобы во время их кофею на ковре против их
стола бороться. Метта Ивановна пресильная была, даром что женщина, но я,
бывало, если им дам хорошенько подножку, так оне все-таки сейчас и слетят,
но только я, впрочем, всегда Метте Ивановне больше поддавался, потому что
мне их жаль было по их женскому полу, да и генеральша сейчас, бывало, в их
защиту собачку болонку кличут, а та меня за голеняшки, а Марфа Андревна
сердятся... Ну их совсем и с одолением! А то тоже покойница заказали нам
самый лучший костюм, он у меня и теперь цел: меня одели французским
гренадером, а Метту Ивановну маркизой. У меня этакий кивер медвежий,
меховой, высокий, мундир длинный, ружье со штыком и тесак, а Метте Ивановне
роб и опахало большое. Я, бывало, стану в дверях с ружьем, а Метта Ивановна
с опахалом проходят, и я им честь отдаю, и потом Марфа Андревна с
генеральшей опять за нас торгуются, чтобы нас женить. Но только надо вам
доложить, что все эти наряды и костюмы для нас с Меттой Ивановной все моя
госпожа на свой счет делали, потому что они уж наверное надеялись, что мы
Метту Ивановну купим, и даже так, что чем больше они на нас двоих этих
костюмов надевали, тем больше уверялись, что мы оба ихние; а дело-то совсем
было не туда. Госпожа генеральша Вихиорова, Каролина Карловна, как были из
немок, то они ничему этому, что в их пользу, не препятствовали и принимали,
а уступать ничего не хотели. Пред самою весной Марфа Андревна ей вдруг
решительно говорят: "Однако что же это такое мы с тобою, матушка, делаем, ни
Мишу, ни Гришу? Надо же, говорят, это на чем-нибудь кончить", да на том было
и кончили, что чуть-чуть их самих на Ваганьково кладбище не отнесли. Зачахли
покойница, желчью покрылись, на всех стали сердиться и вот минуты одной,
какова есть минута, не хотят ждать: вынь да положь им Метту Ивановну, чтобы
сейчас меня на ней женить! У кого в доме Светлое Христово Воскресенье, а у
нас тревога, а к Красной Горке ждем последний ответ и не знаем, как ей и
передать его. Тут-то Алексей Никитич, дай им бог здоровья, уж и им это дело
насолило, видят, что беда ожидает неминучая, вдруг надумались или с кем там
в полку из умных офицеров посоветовались, и доложили маменьке, что будто бы
Вихиоршина карлица пропала. Марфе Андревне все, знаете, от этого легче
стало, что уж ни у кого ее нет, и начали они беспрестанно об этом говорить.
"Как же так, расспрашивают, она пропала?" Алексей Никитич отвечают, что жид
украл. "Как? какой жид?" - все расспрашивают. Сочиняем им что попало, так,
мол, жид этакой каштановатый, с бородой, все видели, взял да понес. "А что
же, - изволят спрашивать, - зачем же его не остановили?" Так, мол, он из
улицы в улицу, из переулка в переулок, так и унес. "Да и она-то, рассуждают,
дура какая, что ее несут, а она даже не кричит. Мой Николай ни за что бы,
говорят, не дался". - "Как можно, говорю, сударыня, жиду сдаться!" Всему уж
они как ребенок стали верить. Но тут Алексей Никитич вдруг ненароком
маленькую ошибку дал или, пожалуй сказать, перехитрил: намерение их такое
было, разумеется, чтобы скорее Марфу Андревну со мною в деревню отправить,
чтоб это тут забылось, они и сказали маменьке: "Вы, - изволят говорить, -
маменька, не беспокойтесь: ее, эту карлушку, найдут, потому что ее ищут, и
как найдут, я вам сейчас и отпишу в деревню", - а покойница-то за это слово
и ухватились: "Нет уж, говорят, если ищут, так я лучше подожду, я, главное,
теперь этого жида-то хочу посмотреть, который ее унес!" Тут, судари мои, мы
уж и одного квартального вместе с собою лгать подрядили: тот всякий день
приходит и врет, что "ищут, мол, ее, да не находят". Она ему всякий день
синенькую, а меня всякий день к ранней обедне посылает в церковь Иоанну
Воинственнику молебен о сбежавшей рабе служить...
- Иоанну Воинственнику? Иоанну Воинственнику, говоришь ты, молебен-то
ходил служить? - перебил дьякон.
- Да-с, Иоанну Воинственнику.
- Ну так, брат, поздравляю тебя, совсем не тому святому служил.
- Дьякон! да сделай ты милость, сядь, - решил отец Савелий, - а ты,
Николай, продолжай.
- Да что, батюшка, больше продолжать, когда вся уж почти моя сказка и
рассказана. Едем мы один раз с Марфой Андревной от Иверской Божией Матери, а
генеральша Вихиорова и хлоп на самой Петровке нам навстречу в коляске, и
Метта Ивановна с ними. Тут Марфа Андревна все поняли и... поверите ли,
государи мои, или нет, тихо, но горько в карете заплакали.
Карлик замолчал.
- Ну, Никола, - подогнал его протопоп Савелий.
- Ну-с, а тут уж что же: как приехали мы домой, они и говорят Алексею
Никитичу, "А ты, сынок, говорят, выходишь дурак, что смел свою мать
обманывать, да еще квартального приводил", - и с этим велели укладываться и
уехали.
Николай Афанасьевич обернулся на стульце ко всем слушателям и добавил:
- Я ведь вам докладывал, что история самая простая и нисколько не
занимательная. А мы, сестрица, - добавил он, вставая, - засим и поедемте!
Марья Афанасьевна стала собираться; но дьякон опять выступил со спором,
что Николай Афанасьевич не тому святому молебен служил.
- Это, сударь мой, отец дьякон, не мое дело знать, - оправдывался,
отыскивая свой пуховой картуз, Николай Афанасьевич.
- Нет, как же не твое! Непременно твое: ты должен знать, кому молишься.
- Позвольте-с, позвольте, я в первый раз как пришел по этому делу в
церковь, подал записочку о бежавшей рабе и полтинник, священник и стали
служить Иоанну Воинственнику, так оно после и шло.
- Ой! если так, значит плох священник...
- Чем? чем? чем? Чем так священник плох? - вмешался неожиданно отец
Бенефактов.
- Тем, отец Захария, плох, что дела своего не знает, - отвечал
Бенефактову с отменною развязностию Ахилла. - О бежавшем рабе нешто Иоанну
Воинственнику петь подобает?
- Да, да; а кому же, по-твоему? кому же? кому же?
- Кому? Забыли, что ли, вы? У ктиторова места лист в прежнее время был
наклеен. Теперь его сняли, а я все помню, кому в нем за что молебен петь
положено.
- Да.
- Ну и только! Федору Тирону, если вам угодно слышать, вот кому.
- Ложно осуждаешь: Иоанну Воинственнику они правильно служили.
- Не конфузьте себя, отец Захария. Я тебе говорю, служили правильно.
- А я вам говорю, понапрасну себя не конфузьте.
- Да что ты тут со мной споришь.
- Нет, это что вы со мной спорите! Я вас ведь, если захочу, сейчас могу
оконфузить.
- Ну, оконфузь.
- Ей-богу, душечка, оконфужу!
- Ну, оконфузь, оконфузь!
- Ей-богу ведь оконфужу, не просите лучше, потому что я эту таблицу
наизусть знаю.
- Да ты не разговаривай, а оконфузь, оконфузь,- смеясь и радуясь,
частил Захария Бенефактов, глядя то на дьякона, то на чинно хранящего
молчание отца Туберозова.
- Оконфузить? извольте, - решил Ахилла и, сейчас же закинув далеко на
локоть широкий рукав рясы, загнул правою рукой большой палец левой руки, как
будто собирался его отломить, и начал: - Вот первое: об исцелении от
отрясовичной болезни - преподобному Марою.
- Преподобному Марою, - повторил за ним, соглашаясь, отец Бенефактов.
- От огрызной болезни - великомученику Артемию, - вычитывал Ахилла,
заломив тем же способом второй палец
- Артемию, - повторил Бенефактов.
- О разрешении неплодства - Роману Чудотворцу; если возненавидит муж
жену свою - мученикам Гурию, Самону и Авиву; об отогнании бесов -
преподобному Нифонту; об избавлении от блудныя страсти - преподобной
Фомаиде...
- И преподобному Моисею Угрину, - тихо подставил до сих пор только в
такт покачивавшей своею головкой Бенефактов.
Дьякон, уже загнувший все пять пальцев левой руки, секунду подумал,
глядя в глаза отцу Захарии, и затем, разжав левую руку, с тем чтобы загибать
ею правую, произнес:
- Да, тоже можно и Моисею Угрину.
- Ну, теперь продолжай.
- От винного запойства - мученику Вонифатию...
- И Моисею Мурину.
- Что-с?
- Вонифатию и Моисею Мурину, - повторил отец Захария.
- Точно, - повторил дьякон.
- Продолжай.
- О сохранении от злого очарования - священномумученику Киприяну...
- И святой Устинии.
- Да позвольте же, наконец, отец Захария, с этими подсказами!
- Да нечего позволять! Русским словом ясно напечатано: и святой
Устинии.
- Ну, хорошо! ну, и святой Устинии, а об обретении украденных вещей и
бежавших рабов (дьякон начал с этого места подчеркивать свои слова) -
Феодору Тирону, его же память празднуем семнадцатого февраля.
Но только что Ахилла протрубил свое последнее слово, как Захария тою же
тихою и бесстрастною речью продолжал чтение таблички словами:
- И Иоанну Воинственнику, его же память празднуем десятого июля.
Ахилла похлопал глазами и проговорил:
- Точно; теперь вспомнил, есть и Иоанну Воинственнику.
- Так о чем же это вы, сударь отец дьякон, изволили целый час спорить?
- спросил, протягивая на прощанье свою ручку Ахилле, Николай Афанасьевич.
- Ну вот поди же ты со мною! Дубликаты позабыл, вот из-за чего и
спорил, - отвечал дьякон.
- Это, сударь, называется: шапка на голове, а я шапку ищу. Мое
глубочайшее почтение, отец дьякон.
- "Шапку ищу"... Ах ты, маленький! - произнес, осклабляясь, Ахилла и,
подхватив Николая Афанасьевича с полу, посадил его себе на ладонь и
воскликнул: - как пушиночка легенький!
- Перестань, - велел отец Туберозов.
Дьякон опустил карлика и, поставив его на землю, шутливо заметил, что,
по легкости Николая Афанасьевича, его никак бы нельзя на вес продавать; но
протопопу уже немножко досадила суетливость Ахиллы, и он ему отвечал:
- А ты знаешь ли, кого ценят по весу?
- А кого-с?
- Повесу.
- Покорно вас благодарю-с.
- Не взыщи, пожалуйста.
Дьякон смутился и, обведя носовым бумажным платком по ворсу своей
шляпы, проговорил:
- А вы уж нигде не можете обойтись без политики, - и с этим, слегка
надувшись, вышел за двери.
Вскоре раскланялись и разошлись в разные стороны и все другие гости.
Николая Афанасьевича с сестрой быстро унесли окованные бронзой троечные
дрожки, а Туберозов тихо шел за реку вдвоем с тем самым Дарьяновым, с
которым мы его видели в домике просвирни Препотенской.
Перейдя вместе мост, они на минуту остановились, и протопоп, как бы
что-то вспомнив, сказал:
- Не удивительно ли, что эта старая сказка, которую рассказал сейчас
карлик и которую я так много раз слышал, ничтожная сказочка про эти
вязальные старухины спицы, не только меня освежила, но и успокоила от того
раздражения, в которое меня ввергла намеднишняя новая действительность? Не
явный ли знак в этом тот, что я уже остарел и назад меня клонит? Но нет, и
не то; таков был я сыздетства, и вот в эту самую минуту мне вспомнился вот
какой случай: приехал я раз уже студентом в село, где жил мои детские годы,
и застал там, что деревянную церковку сносят и выводят стройный каменный
храм... и я разрыдался!
- О чем же?
- Представьте: стало мне жаль деревянной церковки. Чуден и светел новый
храм возведут на Руси и будет в нем и светло и тепло молящимся внукам, но
больно глядеть, как старые бревна без жалости рубят!
- Да что и хранить-то из тех времен, когда только в спички стучали да
карликов для своей потехи женили.
- Да; вот заметьте себе, много, много в этом скудости, а мне от этого
пахнуло русским духом. Я вспомнил эту старуху, и стало таково и бодро и
приятно, и это бережи моей отрадная награда. Живите, государи мои, люди
русские в ладу со своею старою сказкой. Чудная вещь старая сказка! Горе
тому, у кого ее не будет под старость! Для вас вот эти прутики старушек
ударяют монотонно; но для меня с них каплет сладких сказаний источник!.. О,
как бы я желал умереть в мире с моею старою сказкой.
- Да это, конечно, так и будет.
- Представьте, а я опасаюсь, что нет.
- Напрасно. Кто же вам может помешать?
- Как можно знать, как можно знать, кто это будет? Но, однако,
позвольте, что же это я вижу? - заключил протоиерей, вглядываясь в
показавшееся на горе облако пыли.
Это облако сопровождало дорожный троечный тарантас, а в этом тарантасе
сидели два человека: один - высокий, мясистый, черный, с огненными глазами и
несоразмерной величины верхнею губой; другой - сюбтильный, выбритый, с лицом
совершенно бесстрастым и светлыми водянистыми глазками.
Экипаж с этими пассажирами быстро проскакал по мосту и, переехав реку,
повернул берегом влево.
- Какие неприятные лица! - сказал, отвернувшись, протопоп.
- А вы знаете ли, кто это такие?
- Нет, слава богу, не знаю.
- Ну так я вас огорчу. Это и есть ожидаемый у нас чиновник князь
Борноволоков; я узнаю его, хоть и давно не видал. Так и есть; вон они и
остановились у ворот Бизюкина.
- Скажите ж на милость, который же из них сам Борноволоков?
- Борноволоков тот, что слева, маленький.
- А тот другой что за персона?
- А эта персона, должно быть, просто его письмоводитель. Он тоже
знаменит кой-чем.
- Юрист большой?
- Гм! Ну, этого я не слыхал о нем, а он по какой-то студенческой
истории в крепости сидел.
- Батюшки мои! А как имя мужу сему?
- Измаил Термосесов.
- Термосесов?
- Да, Термосесов; Измаил Петров Термосесов.
- Господи, каких у нашего царя людей нет!
- А что такое?
- Да как же, помилуйте: и губастый, и страшный, и в крепости сидел, и
на свободу вышел, и фамилия ему Термосесов.
- Не правда ли, ужасно! - воскликнул, расхохотавшись, Дарьянов.
- А что вы думаете, оно, пожалуй, и вправду ужасно! - отвечал
Туберозов. - Имя человеческое не пустой совсем звук: певец "Одиссеи" недаром
сказал, что "в минуту рождения каждый имя свое себе в сладостный дар
получает". Но до свидания пока. Вечером встретимся?
- Непременно.
- Так вот и прекрасно: там нам будет время добеседовать и об именах и
об именосцах.
С этим протопоп пожал руку своего компаньона, и они расстались.
Туберозов пришел вечером первый в дом исправника, и так рано, что
хозяин еще наслаждался послеобеденным сном, а именинница обтирала губкой
свои камелии и олеандры, окружавшие угольный диван в маленькой гостиной.
Хозяйка и протопоп встретились очень радушно и с простотой,
свидетельствовавшей о их дружестве.
- Рано придрал я? - спросил протопоп.
- И очень даже рано, - отвечала, смеясь, хозяйка.
- Подите ж! Жена была права, что останавливала, да что-то н
...Закладка в соц.сетях
