Жанр: Классика
Соборяне
...сь до
сих пор в ризы покойного моего предместника, человека роста весьма мелкого,
я, будучи такою дылдой, не велелепием церковным украшался, а был в них как
бы воробей с общипанным хвостом.
9-е декабря. Пречудно! Отец протопоп на меня дуется, а я как вин за
собою против него не знаю, то спокоен.
12-е декабря. Некоторое объяснение было между мною и отцом благочинным,
а из-за чего? Из-за ризы плодомасовской, что не так она будто в церковь
доставлена, как бы следовало, и при сем добавил он, что, мол, "и разные
слухи ходят, что вы от нее и еще нечто получили". Что ж. это, значит, имеет
такой вид, что я будто не все для Церкви пожертвованное доставил, а украл
нечто, что ли?
23-е декабря. Вот слухи-то какие! Ах, Боже мой милосердный! Ах,
Создатель мои всеправедный! Не говорю чести моей, не говорю лет ее, но даже
сана моего, столь для меня бесценного, и того не пощадили! Гнусники! Но сие
столь недостойно, что не хочу и обижаться.
29-е декабря, Начинаю замечать, что и здешнее городничество не
благоволит ко мне, а за что - сего отгадать не в силах. Предположил устроить
у себя в доме на Святках вечерние собеседования с раскольниками, но сие
вдруг стало известно в губернии и сочтено там за непозволительное, и за сие
усердствование дано мне замечание. Не инако думаю, как городничему поручен
за мною особый надзор. Наилучше к сему, однако, пока шуточно относиться; но
окропил себя святою водой от врага и соглядатая.
1-е января. Благослови венец благости Твоея, Господи, а попу Савелию
новый путь в губернию. Видно, на сих супостатов и окропление мое не
действует.
7-е января. Госпожа Плодомасова вчера по водоосвящении прямо во всем,
что на ней было, окунулась в прорубь. Удивился! Спросил, - всегда ли это
бывает? Говорят: всегда, и это у нее называется "мовничать".
Экой закал предивный! я бы, кажется, и жив от одной такой бани не
остался.
20-е января. Пишу сии строки, сидя в смраднице на архиерейском
подворье, при семинарском корпусе. К вине моей о собеседованиях с
раскольниками присоединена пущая вина: донесено губернатору, что моим
дьячком Лукьяном променена раскольникам старопечатная Псалтирь из книг
Деевской молельной, кои находятся у меня на сохранении. Дело такое и вправду
совершилось, но я оное утаил, считая то, во-первых, за довольно ничтожное, а
во-вторых, зная тому настоящую причину - бедность, которая Лукьяна-дьячка
довела до сего. Но сие пустое дело мне прямо вменено в злодейское
преступление, и я взят под начал и послан в семинарскую квасную квасы
квасить.
4-е февраля. Вчера, без всякой особой с моей стороны просьбы, получил
от келейника отца Троадия редкостнейшую книгу, которую, однако, даже обязан
бы всегда знать, но которая на Руси издана как бы для того, чтоб ее в
тайности хранить от тех, кто ее знать должен. Сие "Духовный регламент";
читал его с азартною затяжкой. Познаю во всем величие сего законодателя и
понимаю тонкую предусмотрительность книгу сию хоронящих. Как иначе? Писано в
ней, например: "Ведал бы всяк епископ меру чести своей, и не высоко бы о ней
мыслил. Се же того ради предлагается, дабы укротити оную весьма жестокую
епископам славу, чтоб оных под руки донележе здрави суть невожено и в землю
бы им подручная братия не кланялась. И оные поклонницы самоохотно и нахально
стелются на землю, чтобы степень исходатайствовать себе недостойный, чтобы
так неистовство и воровство свое покрыть".
Следовательно, понуждая меня стлаться пред собою, оный понуждающий
наипервее всего закон нарушает и становится преступником того сокрываемого
государева регламента. Тоже писано: "Кольми паче не дерзали б грабить, под
виной жестокого наказания, ибо слуги архиерейские обычно бывают лакомые
скотины, и где видят власть своего владыки, там с великою гордостью и
бесстыжием, как татары, на похищение устремляются". Великолепно, государь,
великолепно!
9-е апреля. Возвратился из-под начала на свое пепелище. Тронут был
очень слезами жены своей, без меня здесь исстрадавшейся, а еще более
растрогался слезами жены дьячка Лукьяна. О себе молчав, эта женщина
благодарила меня, что я пострадал за ее мужа. А самого Лукьяна сослали в
пустынь, но всего только, впрочем, на один год. Срок столь
непродолжительный, что семья его не истощает и не евши. Ближе к Богу будет
по консисторскому соображению.
20-е апреля. Приезжал ко мне приятный карлик и сообщил, что Марфа
Андревна указала, дабы каждогодно на летнего Николу, на зимнего и на
Крещение я был трижды приглашаем служить к ней в плодомасовскую церковь, за
что мне через бурмистра будет платимо жалованье 150 руб., по 50 руб. за
обедню. Ну, уж эти случайности! Чего доброго, я их даже бояться стану.
15-е августа. Вернулся из губернии пономарь Евтихеич и сказывал, что
между владыкой и губернатором произошла некая распря из-за взаимного визита.
2-е октября. Слухи о визитной распре подтверждаются. Губернатор, бывая
в царские дни в соборе, имеет обычай в сие время довольно громко
разговаривать. Владыка положили прекратить сие обыкновение и послали своего
костыльника просить его превосходительство вести себя благопристойнее.
Губернатор принял замечание весьма амбиционно и чрез малое время снова
возобновил свои громкие с жандармским полковником собеседования; но на сей
раз владыка уже сами остановились и громко сказали:
- Ну, я, ваше превосходительство, замолчу и начну, когда вы кончите.
Очень это со стороны владыки одобряю.
8-го ноября. Получил набедренник. Не знаю, чему приписать. Разве
предыдущему визитному случаю и тому, что губернатор меня не жалует.
6-го января 1837 года. Новая новость! Владыка на Новый год остановил
губернаторскую дочь, когда она подходила к благословению в рукавичке, и
сказали: "Скинь прежде с руки собачью шкуру".
А я до сей поры и не знал, что наша губернаторша не немка.
1-го февраля. По изволению владыки, я представлен ко скуфье.
17-го марта. Богоявленский протопоп, идучи ночью со Святыми Дарами от
больного, взят обходными солдатами в часть, якобы был в нетрезвом виде.
Владыка на другой день в мантии его посетили. О, ляше правителю, будете вы
теперь сию проделку свою помнить!
18-го мая. Владыка переведены в другую епархию.
16-го августа. Был у нового владыки. Мужчина, казалось, весьма
рассудительный и характерный. Разговаривали о состоянии духовенства и
приказали составить о сем записку. Сказали, что я рекомендован им прежним
владыкой с отличной стороны. Спасибо тебе, бедный и злопобежденный дедуня,
за доброе слово!
25-го декабря. Не знаю, что о себе думать, к чему я рожден и на что
призван? Попадья укоряет меня, что я и в сей праздник Христова Рождества
работаю, а я себе лучшего и удовольствия не нахожу, как сию работу. Пишу мою
записку о быте духовенства с радостию такою и с любовию такою, что и сказать
не умею. Озаглавил ее так: "О положении православного духовенства и о
средствах, как оное возвысить для пользы церкви и государства". Думаю, что
так будет добро. Никогда еще не помню себя столь счастливым и торжествующим,
столь добрым и столь силы и разумения преисполненным.
1-го апреля. Представил записку владыке. Попадья говорит, напрасно сего
числа представлял: по ее легковерным приметам, сие первое число апреля
обманчиво. Заметим.
10-го августа. Произведен в протоиереи.
4-го января 1839 года. Получил пакет из консистории, и сердце мое,
стесненное предчувствием, забилось радостию; но сие было не о записке моей,
а дарован мне наперсный крест. Благодарю, весьма благодарю; но об участи
записки моей все-таки сетую.
8-го апреля. Назначен благочинным. О записке слухов не имеется. Не
знаю, чем бы сии трубы вострубить заставить?
10-го апреля 1840 года. Год уже протек, как я благочинствую. О записке
слухов нету. Видно, попадья не все пустякам верит. Сегодня она меня
насмешила, что я, может быть, хорошо написал, но не так подписался.
20-го июня 1841 года. Воду прошед яко сушу и египетского зла избежав,
пою Богу моему дондеже есмь. Что это со мною было? Что такое я вынес и как я
изо всего этого вышел на свет Божий? Любопытен я весьма, что делаешь ты,
сочинитель басен, баллад, повестей и романов, не усматривая в жизни, тебя
окружающей, нитей, достойных вплетения в занимательную для чтения баснь
твою? Или тебе, исправитель нравов человеческих, и вправду нет никакого дела
до той действительной жизни, которою живут люди, а нужны только претексты
для празднословных рацей? Ведомо ли тебе, какую жизнь ведет русский поп, сей
"ненужный человек", которого, по-твоему, может быть напрасно призвали, чтобы
приветствовать твое рождение, и призовут еще раз, также противу твоей воли,
чтобы проводить тебя в могилу? Известно ли тебе, что мизерная жизнь сего
попа не скудна, но весьма обильна бедствиями и приключениями, или не думаешь
ли ты, что его кутейному сердцу недоступны благородные страсти и что оно не
ощущает страданий? Или же ты с своей авторской высоты вовсе и не хочешь
удостоить меня, попа, своим вниманием? Или ты мыслишь, что уже и самое время
мое прошло и что я уже не нужен стране, тебя и меня родившей и
воспитавшей... О слепец! скажу я тебе, если ты мыслишь первое; о глупец!
скажу тебе, если мыслишь второе и в силу сего заключения стремишься не
поднять и оживить меня, а навалить на меня камень и глумиться над тем, что я
смраден стал, задохнувшися.
Но снисхожу от философствования к тому событию, по коему напало на меня
сие философствование.
Я отрешен от благочиния и чуть не отвержен сана. А за что? А вот за
что. Занотую повесть сию с подробностью.
В марте месяце сего года, в проезд чрез наш город губернатора,
предводителем дворянства было праздновано торжество, и я, пользуясь сим
случаем моего свидания с губернатором, обратился к оному сановнику с жалобой
на обременение помещиками крестьян работами в воскресные дни и даже в
двунадесятые праздники и говорил, что таким образом великая бедность
народная еще более увеличивается, ибо по целым селам нет ни у кого ни ржи,
ни овса... Но едва лишь только я это слово "овса" выговорил, как сановник
мой возгорелся на меня гневом; прянул от меня, как от гадины, и закричал:
"Да что вы ко мне с овсом пристали! Я вот, - говорит, - и то-то, и то-то, да
и, наконец, я-де не Николай Угодник, я-де овсом не торгую!" Этого я не
должен был стерпеть и отвечал: "Я вашему превосходительству, как человеку в
делах веры не сведущему, прежде всего должен объяснить, что Николай Угодник
был епископ и ничем не торговал. А затем вы должны знать, что православному
народу нужны священник и дьякон, ибо до сих пор их одних мы еще у немцев не
заимствовали". Рассмеявшись злобным смехом на мои слова, оный правитель
подсказал мне: "Не бойтесь, отец, было бы болото, а черти найдутся". Эта
последняя вещь была, для меня горше первой. "Кто сии черти, и что твои
мерзкие уста болотом назвали?" - подумал я в гневе и, не удержав себя в
совершенном молчании, отвечал сему пану, что "уважая сан свой, я даже и его
на сей раз чертом назвать не хочу". Чем же сие для меня кончилось? Ныне я
бывый благочинный, и слава Тебе Творцу моему, что еще не бывый поп и не
расстрига. Нет, сего ты, современный сочинитель повестей, должно быть не
спишешь. Не постараешься, чтобы люди знали, как тяжело мне!
3-го сентября. Осенняя погода нагоняет на меня жесточайшую скуку.
Привык я весьма постоянно действовать, но ныне без дела тоскую и до той
глупости, что даже секретно от жены часто плачу.
27-го января 1842 года. Купил у жида за семь рублей органчик и игорные
шашки.
18-го мая. Взял в клетку чижа и начал учить его петь под орган.
9-го августа. Зачал сочинять повесть из своего духовного быта. Добрые
мне женщины наши представляются вроде матери моей, дочери заштатного
дьякона, всех нас своею работой кормившей; но когда думаю - все это вижу
живообразно, а стану описывать - не выходит. Нет, я к сему неспособен!
2-го марта 1845 года. Три года прошло без всякой перемены в жизни.
Домик свой учреждал да занимался чтением отцов церкви и историков. Вывел два
заключения, и оба желаю признавать ошибочными. Первое из них, что
христианство еще на Руси не проповедано; а второе, что события повторяются и
их можно предсказывать. О первом заключении говорил раз с довольно умным
коллегом своим, отцом Николаем, и был удивлен, как он это внял и согласился.
"Да, - сказал он, - сие бесспорно, что мы во Христа крестимся, но еще во
Христа не облекаемся". Значит, не я один сие вижу, и другие видят, но отчего
же им всем это смешно, а моя утроба сим до кровей возмущается.
Новый 1846 год. К нам начинают ссылать поляков. О записке моей еще
сведений нет. Сильно интересуюсь политичною заворожкой, что начинается на
Западе, и пренумеровал для сего себе политическую газету.
6-го мая 1847 года. Прибыли к нам еще два новые поляка, ксендз Алоизий
Конаркевич да пан Игнатий Чемерницкий, сей в летах самых юных, но уже и
теперь каналья весьма комплектная. Городничиха наша, яко полька, собрала
около себя целый сонм соотичей и сего последнего нарочито к себе приблизила.
Толкуют, что сие будто потому, что сей юнец изряден видом и мил манерами; но
мне мнится, что здесь есть еще нечто и иное.
20-го ноября. Замечаю что-то весьма удивительное и непонятное: поляки у
нас словно господами нашими делаются, все через них в губернии можно
достигнуть, ибо Чемерницкий оному моему правителю оказывается приятель.
5-го февраля 1849 года. Чего сроду не хотел сделать, то ныне сделал:
написал на поляков порядочный донос, потому что они превзошли всякую меру.
Мало того, что они уже с давних пор гласно издеваются над газетными
известиями и представляют, что все сие, что в газетах изложено, якобы не
так, а совершенно обратно, якобы нас бьют, а не мы бьем неприятелей, но от
слова уже и до дела доходят. На панихиде за воинов, на брани убиенных,
подняли с городничихой столь непристойный хохот, что отец протоиерей послал
причетника попросить их о спокойном стоянии или о выходе, после чего они,
улыбаясь, из храма вышли. Но когда мы с причтом, окончив служение, проходили
мимо бакалейной лавки братьев Лялиных, то один из поляков вышел со стаканом
вина на крыльцо и, подражая голосом дьякону, возгласил: "Много ли это!" Я
понял, что это посмеяние над многолетием, и так и описал, и сего не срамлюсь
и за доносчика себя не почитаю, ибо я русский и деликатность с таковыми
людьми должен считать за неуместное.
1-го апреля. Вечером. Донесение мое о поступке поляков, как видно, хотя
поздно, но все-таки возымело свое действие. Сегодня утром приехал в город
жандармский начальник и пригласил меня к себе, долго и в подробности обо
всем этом расспрашивал. Я рассказал все как было, а он объявил мне, что всем
этим польским мерзостям на Руси скоро будет конец. Опасаюсь, однако, что все
сие, как назло, сказано мне первого апреля. Начинаю верить, что число сие
действительно обманчиво.
7-го сентября. Первое апреля на сей раз, мнится, не обмануло:
Конаркевича и Чемерницкого обоих перевели на жительство в губернию.
25-го ноября. Наш городничий с супругой изволили выехать: он определен
в губернию полицеймейстером. Однако этак не очень еще его наказали.
5-го декабря. Прибыл новый городничий. Называется он капитан
Мрачковский. Фамилия происходит от слова мрак. Ты, Господи, веси, когда к
нам что-нибудь от света приходить станет!
9-го декабря. Был сегодня у нового городничего на фрыштыке. Любезностью
большою обладают оба - и он и жена. Подвыпив изрядно, пел нам: "Ты помнишь
ли, товарищ славы бранной?" А потом сынишка его, одетый в русской рубашке,
тоже пел: "Ах, мороз, морозец, молодец ты русский!" Это что-то новые
новости! Замечательность беседы сего Мрачковского, впрочем, наиболее всего
заключалася для меня в рассказе о некоем профессоре Московского
университета, получившем будто бы отставку за то, что на торжественном акте
сказал: "Nunquam de republica desperandum" в смысле "никогда не должно
отчаяваться за государство", но каким-то канцелярским мудрецом понято, что
он якобы велел не отчаяваться в республике, то за сие и отставлен. Даже
невероятно!
12-го декабря. Прочитал в газетах, что будто одному мужику, стоявшему
наклонясь над водой, вскочила в рот небольшая щука и, застряв жабрами, не
могла быть вытащена, отчего сей ротозей и умер. Чему же после сего в России
верить нельзя? Верю и про профессора.
20-го декабря. Нет, первое-то апреля не только обманчиво, но и
загадочно. Не хочу даже всего, со мною бывшего в сей приезд в губернию,
вписывать, а скажу одно, что я был руган и срамлен всячески и только что не
бит остался за мое донесение. Не ведаю, с чьих речей сам-то наш прямо
накинулся на меня, что "ты, дескать, уже надоел своим сутяжничеством; не на
добро тебя и грамоте выучили, чтобы ты не в свое дело мешался, ябедничал да
сутяжничал". Сердцеведец мой! Когда ж это я ябеды пускал и с кем сутяжничал?
Но ничего я отвечать не мог, потому что каждое движение губ моих встречало
грозное "молчи!" Избыхся всех лишних, и се, возвратясь, сижу как крапивой
выпоронная наседка, и твержу себе то слово: "молчи!", и вижу, что слово сие
разумно. Одного не понимаю, отчего мой поступок, хотя, может быть, и
неосторожный, не иным чем, не неловкостию и не необразованностию моею
изъяснен, а чем бы вам мнилось? злопомнением, что меня те самые поляки не
зазвали, да и пьяным не напоили, к чему я, однако, благодаря моего Бога и не
привержен. От малого сего к великому заключая, припоминая себе слова
французской девицы Шарлоты Кордай д'Армон, как она в предказненном письме
своем писала, что "у новых народов мало патриотов, кои бы самую простую
патриотическую горячность понимали и верили бы возможности чем-либо ей
пожертвовать. Везде эгоизм, и все им объясняется". Оно бы, глядя на одних
своих, пожалуй бы и я был склонен заключить, как Кордай д'Армон, но, имея
пред очами сих самых поляков, у которых всякая дальняя сосна своему бору
шумит, да раскольников, коих все обиды и пригнетения не отучают любить Русь,
поневоле должен ей противоречить и думать, что есть еще у людей любовь к
своему отечеству! Вот до чего, долго живучи, домыслишься, что и ляхов за
нечто похваливать станешь. Однако звучно да будет мне по вся дни сие недавно
слышанное мною: "молчи". Nunquam de republica desperandum.
2-го января 1849 года. Ходил по всем раскольникам и брал у ворот
сребреники. Противиться мне не время, однако же минутами горестно сие
чувствовал; но делал ради того, дабы не перерядить попадью в дьячихи, ибо
после бывшего со мною и сие возможно. Был я у городничего: он все со мною
бывшее знает и весьма меня на речах сожалел, а что там на сердце, про то
Богу известно. Но что поистине достойно смеха, то это выходка нашей модной
чиновницы Бизюкиной. "Правда ли, - спросила она меня, - что вы донесли на
поляков? Как это низко. Вы после этого теперь не что иное, как ябедник и
доносчик. Сколько вам за это заплатили?" А я ей на это отвечал: "А вы не что
иное, как дура, и к тому еще неоплатная".
1-го января 1850 года. Год прошел тихо и смиренно. Схоронил мою
благотворительницу Марфу Андревну Плодомасову. Скончалась, пережив пятерых
венценосцев: Елизавету, Петра, Екатерину, Павла и Александра, и с двумя из
них танцевала на собраниях. Ждал неприятностей от Бизюкинши, которая со
связями и могла потщиться пострекать меня чрез губернию, да все обошлось
прекрасно: мы, русские, сколь ни яровиты порой, но, видно, незлопамятны,
может потому, что за нас и заступиться некому. В будущем году думаю начать
пристройку, ибо вдался в некоторую слабость: полюбил преферансовую игру и
начал со скуки курить, а от сего траты. Курил спервоначала шутя у
городничего, а ныне и дома всею этою сбруей обзавелся. Надо бы и бросить.
1850 год. Надо бросить. Нет, братик, не бросишь. Так привык курить, что
не могу оставить. Решил слабость сию не искоренять, а за нее взять к себе
какого-нибудь бездомного сиротку и воспитать. На попадью, Наталью
Николаевну, плоха надежда: даст намек, что будто есть у нее что-то, но
выйдет сие всякий раз подобно первому апреля.
1-го января 1857 года. Совсем не узнаю себя. Семь лет и строки сюда не
вписал. Житие мое странное, зане житие мое стало сытое и привольное.
Перечитывал все со дня преподобия своего здесь написанное. Достойно
замечания, сколь я стал иначе ко всему относиться за сии годы. Сам не воюю,
никого не беспокою и себе никакого беспокойства не вижу. "Укатали сивку
крутые горки", и против рожна прати более не охота.
20-го февраля. Благородное дворянство избрало нам нового исправника,
друга моего, поляка, на коего я доносил во дни моей молодой строптивости,
пана Чемерницкого. Он женился на русской нашей богатой вдове и учинился
нашим помещиком, а ныне и исправником. В господине Чемерницком непременно
буду иметь врага и, вероятно, наидосадливейшего.
7-го апреля. Приехал новый исправник, пан Чемерницкий, сам мне и визит
сделал. О старой ссоре моей за "много ли это" и помина не делает.
20-го мая. Впервые читал у исправника заграничную русскую газету
"Колокол" господина Искандера. Речь бойкая и весьма штилистическая, но по
непривычке к смелости - дико.
2-го июня. Вчера, на день ангела своего, справлял пир. Думал сделать
сие скромненько, по моему достоянию, но Чемерницкий утром прислал целую
корзину вина, и сластей, и рому, а вечером ко мне понагрянули и Чемерницкий
и новый городничий Порохонцев. Это весьма добрый мужик. Он, подпивши
зело-зело, стал вдруг меня с Чемерницким мирить за старое, и я помирился, и
просил извинения, и много раз с ним поцеловался. Не знаю, к чему мне было
сие делать, если бы сам не был тоже в подпитии? Сегодня утром выражал о сем
мирителю Порохонцеву большое сожаление, но он сказал, что по-ихнему,
по-полковому, не надо о том жалеть, когда, подпивши, целуешься, ибо это
всегда лучше, чем выпив да подерешься. Все это так, но все-таки досадно.
Служивши сегодня у головы молебен, сам себя поткал в нос кропилом и
назидательно сказал себе: "Не пей, поп, вина".
23-го августа. Читал "Записки" госпожи Дашковой и о Павле Петровиче;
все заграничного издания. Очень все любопытно. С мнениями Дашковой во многом
согласен, кроме что о Петре, - о нем думаю иначе. Однако спасибо
Чемерницкому, что рассевает этими редкими книгами мою сильную скуку.
9-го сентября. Размолвился с Чемерницким на свадьбе Порохонцева.
Дерзкий этот поляк, глумяся, начал расспрашивать бесхитростного Захарию, что
значит, что у нас при венчании поют: "живота просише у тебе"? И начал
перекор: о каком здесь животе идет речь? Я же вмешался и сказал, что он сие
поймет, если ему когда-нибудь под виселицей петлю наденут.
20-го декабря. Я в крайнем недоумении. Дьячиха, по маломыслию, послала
своему сыну по почте рублевую ассигнацию в простом конверте, но конверт сей
на почте подпечатали и, открыв преступление вдовы, посылку ее конфисковали и
подвергли ее штрафу. Что на почте письма подпечатывают и читают - сие никому
не новость; но как же это рублевую ассигнацию вдовицы ловят, а "Колокол",
который я беру у исправника, не ловят? Что это такое: простота или
воровство?
20-го октября. Вместо скончавшегося дьякона нашего, смиренного Прохора,
прибыл из губернии новый дьякон, Ахилла Десницын. Сей всех нас больше, всех
нас толще, и с такою физиономией и с такою фигурой, что нельзя, глядя на
него, не удивляться силе природной произрастительности. Голос он имеет
весьма добрый, нрава весьма веселого и на первый раз показался мне будто
очень почтителен. Но наипаче всего этот человек нравится мне своим
добродушием. Предъявлял мне копию со своего семинарского аттестата, в коей
написано: "поведения хорошего, но удобоносителен". "А что сие обозначает?" -
спросил я. "Это совершенные пустяки, - объяснил он, - это больше не что,
как, будучи в горячечной болезни в семинарском госпитале, я проносил больным
богословам водку". И сие, мол, изрядно.
9-го декабря. Получил камилавку и крест св. Анны. По чьему бы, мнилось,
ходатайству? А все сие по засвидетельствованию милостивца моего, пана
Чемерницкого, о моей рачительности по благочинию.
7-го марта 1858 года. Исход Израилев был: поехали в Питер Россию
направлять на все доброе все друзья мои - и губернатор, и его оный
правитель, да и нашего Чемерницкого за собой на изрядное место потянули.
Однако мне его даже искренно жаль стало, что от нас уехал. Скука будто еще
более.
1-го декабря. По указанию дьячка Сергея заметил, что наш новый дьякон
Ахилла несколько малодушник: он многих приходящих из деревень богомольцев из
ложного честолюбия благословляет потаенно иерейским благословением и при сем
еще как-то поддерживает левою рукой правый рукав рясы. Сказал ему, дабы он
сего отнюдь себе вперед не дозволял.
18-го июля 1859 года. Дьякон Ахилла опять замечен в том, что
благословляет. Дабы уменьшить его подобие со священником, я отобрал у него
палку, которую он даже и права носить по своему чину не имеет. Перенес все
сие благопоко
...Закладка в соц.сетях
