Жанр: Классика
Соборяне
...я собственная родная
мать пошла ко мне приставать: "Дай, дитя мое, Варнаша, я его лучше схороню".
Кого это его, спрашивается? Что это еще за он? Почему эти кости он, а не
она? Прав я или нет?
- Совершенно правы.
- Прекрасно-с! Теперь говорят, будто я мою мать честью не урезониваю.
Неправда-с! напротив, я ей говорил: "Маменька, не трогайте костей, это
глупо; вы, говорю, не понимаете, они мне нужны, я по ним человека изучаю".
Ну а что вы с нею прикажете, когда она отвечает: "Друг мой, Варнаша, нет,
все-таки лучше я его схороню..." Ведь это же из рук вон!
- Уж именно.
- Да то ли еще одно: она их в поминанье записала-с!
- Будто?
- Честью вас уверяю! так и записано: "помяни господи раба твоего
имрека".
- Что вы за чудо рассказываете?
- Да вот вам и чудо, а из этого чуда скандал!
- Ну?
- Да, конечно-с! А вы как изволите рассуждать? Ведь это все имеет связь
с церковью. Ведь отсюда целый ряд недоразумений и даже уголовщиной пахнет?
- Господи мой!
- Именно-с, именно вам говорю, потому что моя мать записывает людей,
которых не знает как и назвать, а от этого понятно, что у ее приходского
попа, когда он станет читать ее поминанье, сейчас полицейские инстинкты
разыгрываются: что это за люди имреки, без имен?
- Вы бы ее уговорили не писать?
- Уговаривал-с. Я говорил ей: "Не молитеся вы, пожалуйста, маменька, за
него, он из жидов". Не верит! "Лжешь, говорит, это тебя бес научает меня
обманывать, я знаю, что жиды с хвостиками!" - "Никогда, говорю, ни у каких
ни у жидов, ни у нежидов никаких хвостиков нет". Ну и спор: я как следует
стою за евреев, а она против; я спорю - нет хвостов, а она твердит: есть! Я
"нет", она "есть". "Нет", "есть!" А уж потом как разволнуется, так только
кричит: "Кш-ш-шь, кш-ш-шь", да, как на курицу, на меня ладошами пред самым
носом хлопает. Ну, представьте же вы себе, еще говорят, нужна свобода
женщинам. Отлично-с, я и сам за женскую свободу; но это надо с толком:
молодой, развитой женщине, которая хочет не стесняться своими действиями,
давайте свободу, но старухам... Нет-с, я первый против этого, и даже
удивляюсь, как этого никто не разовьет в литературе. Ведь этим пользуются
самые вредные люди. Не угодно ли вам попа Захария, и он вдруг за женскую
эманципацию! Да, да-с, он за мою мать. "Ежели ты, говорит, имеешь право не
верить в бога, так она такой же человек, и имеет право верить!" Слышите,
такой же. Не будь этих взглядов, моя мать давно бы мне сдалась и уступила:
она бы у меня и в церковь не ходила и бросила бы свое просвирничанье, а
пошла бы к Бизюкиной в няньки, а это ее все против меня вооружают или
Ахилка, или сам Туберозов.
- Ну полноте, пожалуйста!
- Да как же полноте, когда я на это имею доказательства. Туберозов
никогда не любил меня, но теперь он меня за естественные науки просто
ненавидит, потому что я его срезал.
- Как же это вы его срезали?
- Я сто раз его срезывал, даже на той неделе еще раз обрезал. Он в
смотрительской комнате, в училище, пустился ораторствовать, что праздничные
дни будто заключают в себе что-то особенное этакое, а я его при всех и
осадил. Я ему очень просто при всех указал на математически доказанную
неверность исчисления праздничных дней. Где же, говорю, наши праздники? У
вас Рождество, а за границей оно уже тринадцать дней назад было. Ведь прав
я?
- То есть двенадцать, а не тринадцать.
- Да, кажется что двенадцать, но не в том дело, а он сейчас застучал по
столу ладонью и закричал: "Эй, гляди, математик, не добрались бы
когда-нибудь за это до твоей физики!" Во-первых, что такое он здесь разумеет
под словом физики?.. Вы понимаете - это и невежество, да и цинизм, а потом я
вас спрашиваю, разве это ответ?
Гость рассмеялся и сказал, что это хотя и ответ, но действительно очень
странный ответ.
- Да как же-с! разумеется, глупо; но ведь этаких вещей идет целый
ряд-с. И вот, например, даже вчера еще вечером иду я от Бизюкиной, а передо
мною немножко впереди идет комиссар Данилка, знаете, тот шляющийся, который
за два целковых ездил у Глича лошадь воровать, когда Ахилла масло бил. Я с
Данилой и разговорился. "Что, говорю, Данило, где ты был?" Отвечает, что был
у исправника, от почтмейстерши ягоды приносил, и слышал, как там читали, что
в чухонском городе Ревеле мертвый человек без тления сто лет лежал, а теперь
его велели похоронить. "Не знаю, насколько правды, что было такое
происшествие, но только после там тоже и про вас говорка была", - сообщил
мне Данило. Я, разумеется, встревожился, а он меня успокаивает: "Не про
самих про вас, говорит, а про ваших мертвых людей, которых вы у себя
содержите". Понимаете ли вы эту интригу! Я дал Данилке двугривенный: что ж
делать? это не хорошо, но шпионы нужны, и я всегда говорю, что шпионы нужны,
и мы с Бизюкиной в этом совершенно согласны. Без шпионов нельзя обойтись,
вводя новые учения, потому что надо штудировать общество. Да-с, ну так
вот... про что это я говорил? Да! Я дал Данилке двугривенный и говорю:
рассказывай все. Он мне и рассказал, что как прочитали эту газету, так
дьякон и повел речь о моих костях. "Я, говорит, нарочно и газету эту принес,
потому что на это внимание обращаю". А совсем врет, потому что он ничего
никогда не читает, а в этой газете ему Данилка от Лялиных орехов принес.
"Это, говорит, Воин Васильич, ваша с лекарем большая ошибка была дать
Варнаве утопленника; но это можно поправить". Городничий, конечно, знает мой
характер и говорит, что я не отдам, и я бы, конечно, и не отдал. Но Ахилла
говорит: "У него, говорит, их очень просто можно отобрать и преспокойно
предать погребению". Городничий говорит: "Не дать ли квартальному
предписание, чтоб отобрать кости?" Но этот бандит: "Мне ничего, говорит, не
нужно: я их сейчас без предписания отберу и уложу в гробик в детский, да и
кончено". Препотенский вдруг рванулся к костям, накрыл их руками, как
наседка покрывает крылом испуганных приближением коршуна цыплят, и произнес
нервным голосом:
- Нет-с, извините! пока я жив, это не кончено. И того с вас довольно,
что вы все это несколько замедляете!
- Что же это такое "они" замедляют?
- Ну, будто вы не понимаете?
- Революцию, что ли?
Учитель прекратил работу и с усмешкою кивнул головой.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
- Отобрав эти сведения от Данилки, - продолжал Варнава, - я сейчас же
повернул к Бизюкиной, чтоб она об этом знала, а через час прихожу домой и
уже не застаю у себя ни одной кости. "Где они? кричу, где?" А эта госпожа,
моя родительница, отвечает: "Не сердись, говорит, друг мой Варнашенька
(очень хорошее имя, изволите видеть, дали, чтоб его еще переделывать в
Варнашенек да в Черташенек), не сердись, говорит, их начальство к себе
потребовало". - "Что за вздор, кричу, что за вздор: какое начальство?" - "А
без тебя, говорит, отец дьякон Ахилла приходил в окно и все их забрал и
понес". Нравится вам: "Начальство, говорит, потребовало, и Ахилла понес". -
"Да вы, говорю, хоть бы мозгами-то, если они у вас есть, шевельнули: какое
же дьякон начальство?" - "Друг мой, говорит, что ты, что ты это? да ведь он
помазан!" Скажите вы, сделайте ваше одолжение! Вы вот смеетесь, вам это
смешно; но мне это, стало быть, не смешно было, когда я сам к этому бандиту
пошел. Да-с; Ахилка говорит, что я трус, и это и все так думают; но я вчера
доказал, что я не трус; а я прямо пошел к Ахилке. Я прихожу, он дрыхнет. Я
постучал в окно и говорю: "Отдайте мне, Ахилла Андреич, мои кости!" Он,
во-первых, насилу проснулся и, знаете, начинает со мною кобениться: "На что
они, говорит, тебе кости? (Что это за фамильярное "ты"? что это за
короткость?) Ты без костей складнее". - "Это, говорю, не ваше дело, как я
складней". - "Нет; совсем напротив. Мое, говорит, это дело: я
священнослужитель". - "Но вы же, говорю, ведь не имеете права отнимать чужую
собственность?" - "А разве кости, говорит, это разве собственность? А ты бы,
говорит, еще то понял, что этакую собственность тебе даже не позволено
содержать?" А я отвечаю, что "и красть же, говорю, священнослужителям тоже,
верно, не позволено: вы, говорю, верно хорошенько английских законов не
знаете. В Англии вас за это повесили бы". - "Да ты, говорит, если уж про
разные законы стал рассуждать, то ты еще знаешь ли, что если тебя за это в
жандармскую канцелярию отправить, так тебя там сейчас спустят по пояс в
подпол да начнут в два пука пороть. Вот тебе и будет Англия. Что? Хорошо
тебе от этого станет?" А я ему и отвечаю: "Вы, говорю, все знаете, вам даже
известно уже, во сколько пуков там порют". А он: "Конечно, говорит,
известно: это по самому по простому правилу, кто сам претерпевал, тот и
понять может, что с обеих сторон станут с пучьями и начнут донимать как
найлучше". - "Прекрасная, говорю, картина"; а он: "Да, говорит, ты это
заметь; а теперь лучше, брат, слушай меня, забудь про все свои глупости и
уходи", и с этим, слышу, он опять завалился на свое логово. Ну, тут уже,
разумеется, я все понял, как он проврался, но чтоб еще более от него
выведать, я говорю ему: "Но ведь вы же, говорю, дьякон, и в жандармах не
служите, чтобы законы наблюдать". А он, представьте себе, ничего этого не
понял, к чему это я подвел, и отляпал: "А ты почему, говорит, знаешь, что я
не служу в жандармах? Ан у меня, может, и белая рукавица есть, и я ее тебе,
пожалуй, сейчас и покажу, если ты еще будешь мне мешать спать". Но я,
разумеется, уже до этого не стал дожидаться, потому что, во-первых, меня это
не интересовало, а во-вторых, я уже все, что мне нужно было знать, то
выведал, а потом, зная его скотские привычки драться... "Нет-с, говорю, не
хочу и вовсе не интересуюсь вашими доказательствами", и сейчас же пошел к
Бизюкиным, чтобы поскорей рассказать все это Дарье Николаевне. Дарья
Николаевна точно так же, как и я сейчас, и говорит, что она и сама
подозревала, что они все здесь служат в тайной полиции.
- Кто служит в тайной полиции? - спросил Варнаву его изумленный
собеседник.
- Да вот все эти наши различные людцы, а особенно попы: Савелий,
Ахилла.
- Ну, батюшка, вы с своею Дарьей Николаевной, просто сказать,
рехнулись.
- Нет-с; Дарью Николаевну на этот счет не обманешь: она ведь уж много
вынесла от таких молодцов.
- Врет она, ваша Дарья Николаевна, - ничего она ни от кого не вынесла!
- Кто не вынес? Дарья Николаевна?!
- Да.
- Покорно вас благодарю! - отвечал с комическим поклоном учитель.
- А что такое?
- Помилуйте, да ведь ее секли, - с гордостью произнес Препотенский.
- В детстве; да и то, видно, очень мало.
- Нет-с, не в детстве, а всего за два дня до ее свадьбы.
- Вы меня все больше и больше удивляете.
- Нечего удивляться: это факт-с.
- Ну, простите мое невежество, - я не знал этого факта.
- Да как же-с, я ведь и говорю, что это всякому надо знать, чтобы
судить. Дело началось с того, что Дарья Николаевна тогда решилась от отца
уйти.
- Зачем?
- Зачем? Как вы странно это спрашиваете!
- Я потому так спрашиваю, что отец, кажется, ее не гнал, не теснил, не
неволил.
- Ну да мало ли что! Ни к чему не неволил, а так просто, захотела уйти
- и ушла. Чего же ей было с отцом жить? Бизюкин ее младшего братишку учил, и
он это одобрил и сам согласился с ней перевенчаться, чтоб отец на нее права
не имел, а отец ее не позволял ей идти за Бизюкина и считал его за дурака, а
она, решившись сделать скандал, уж, разумеется, уступить не могла и сделала
по-своему... Она так распорядилась, что уж за другого ее выдавать нечего
было думать, и обо всем этом, понимаете, совершенно честно сказала отцу. Да
вы слушаете ли меня, Валерьян Николаевич?
- Не только слушаю, но с каждым вашим словом усугубляю мое любопытство.
- Оно так и следует, потому что интерес сейчас будет возрастать. Итак,
она честно и прямо раскрыла отцу имеющий значение факт, а он ни более ни
менее как сделал следующую подлость; он сказал ей: "Съезди, мой друг, завтра
к тетке и расскажи еще это ей". Дарья Николаевна, ничего не подозревая,
взяла да и поехала, а они ее там вдвоем с этою барыней и высекли. Она прямо
от них кинулась к жандармскому офицеру. "Освидетельствуйте, говорит, и
донесите в Петербург, - я не хочу этого скрывать, - пусть все знают, что за
учреждение такое родители". А тот: "Ни свидетельствовать, говорит, вас не
хочу, ни доносить не стану. Я заодно с вашим стариком и даже охотно помог бы
ему, если б он собрался повторить". Ну что же еще после этого ожидать? Вот
вам-с наша и тайная полиция. Родной отец, родная тетка, и вдруг оказывается,
что все они не что иное, как та же тайная полиция! Дарья Николаевна одно
говорит: "по крайней мере, говорит, я одно выиграла, что я их изучила и
знаю", и потому, когда я ей вчера сообщил мои открытия над Ахилкой, она
говорит: "Это так и есть, он шпион! И теперь, говорит, в нашем опасном
положении самый главный вопрос, чтобы ваши кости достать и по ним как можно
злее учить и учить. Ахилка, говорит, ночью еще никуда не мог их сбыть, и вы
если тотчас к нему прокрадетесь, то вы можете унести их назад. Одно только,
говорит, не попадайтесь, а то он может вас набить..."
- Как "набить"?
- Это так она сказала, потому что она знает Ахилкины привычки; но,
впрочем, она говорит: "Нет, ничего, вы намотайте себе на шею мой толстый
ковровый платок и наденьте на голову мой ватный капор, так этак, если он вас
и поймает и выбьет, вам будет мягко и не больно". Я всем этим, как она
учила, хорошенько обмотался и пошел. Прихожу к этому скоту на двор во второй
раз... Собака было залаяла, но Дарья Николаевна это предвидела и дала мне
для собаки кусок пирожка. Я кормлю собаку и иду, и вижу, прямо предо мною
стоит телега; я к телеге и все в ней нашел - все мои кости!
- Ну тут, конечно, скорей за работу?
- Уж разумеется! Я духом снял с головы Дарьи Николаевнин капор, завязал
в него кости и во всю рысь назад.
- Тем эта история и кончилась?
- Как кончилась? Напротив, она теперь в самом разгаре. Хотите, я
доскажу?
- Ах, сделайте милость!
- Начну с объяснения того: как и почему я попал нынче в церковь?
Сегодня утром рано приезжает к нам Александра Ивановна Серболова. Вы,
конечно, ее знаете не хуже меня: она верующая, и ее убеждения касательно
многого очень отсталые, но она моей матери кой-чем помогает, и потому я
жертвую и заставляю себя с нею не спорить. Но к чему это я говорю? Ах да!
как она приехала, маменька мне и говорит: "Встань, такой-сякой, друг мой
Варнаша, проводи Александру Ивановну в церковь, чтобы на нее акцизниковы
собаки не бросились". Я пошел. Я, вы знаете, в церковь никогда не хожу; но
ведь я же понимаю, что там меня ни Ахилла, ни Савелий тронуть не смеют; я и
пошел. Но, стоя там, я вдруг вспомнил, что оставил отпертою свою комнату,
где кости, и побежал домой. Прихожу - маменьки нет; смотрю на стену: нет ни
одной косточки!
- Схоронила?
- Да-с.
- Без шуток, схоронила?
- Да полноте, пожалуйста: какие с ней шутки! Я стал ее просить:
"Маменька, милая, я почитать вас буду, только скажите честно, где мои
кости?" - "Не спрашивай, говорит, Варнаша, им, друг мой, теперь покойно".
Все делал: плакал, убить себя грозился, наконец даже обещал ей богу
молиться, - нет, таки не сказала! Злой-презлой я шел в училище, с самою
твердою решимостью взять нынче ночью заступ, разрыть им одну из этих могил
на погосте и достать себе новые кости, чтобы меня не переспорили, и я бы это
непременно и сделал. А между тем ведь это тоже небось называется
преступлением?
- Да еще и большим.
- Ну вот видите! А кто бы меня под это подвел?.. мать. И это бы
непременно случилось; но вдруг, на мое счастие, приходит в класс мальчишка и
говорит, что на берегу свинья какие-то кости вырыла. Я бросился, в полной
надежде, что это мои кости, - так и вышло! Народ твердит. "Зарыть..." Я
говорю: "Прочь!" Как вдруг слышу - Ахилла... Я схватил кости, и бежать.
Ахилла меня за сюртук. Я повернулся... трах! пола к черту, Ахилла меня за
воротник - я трах... воротник к черту; Ахилла меня за жилет - я трах...
жилет пополам; он меня за шею - я трах, и убежал, и вот здесь сижу и отчищаю
их, а вы меня опять испугали. Я думал, что это опять Ахилла.
- Да помилуйте, пойдет к вам Ахилла, да еще через забор! Ведь он
дьякон.
- Он дьякон! Говорите-ка вы "дьякон". Много он на это смотрит. Мне
комиссар Данилка вчера говорил, что он, прощаясь, сказал Туберозову: "Ну,
говорит, отец Савелий, пока я этого Варнаву не сокрушу, не зовите меня
Ахилла-дьякон, а зовите меня все Ахилла-воин". Что же, пусть воюет, я его не
боюсь, но я с этих пор знаю, что делать. Я решил, что мне здесь больше не
жить; я кое с кем в Петербурге в переписке; там один барин устраиват одно
предприятие, и я уйду в Петербург. Я вам скажу, я уже пробовал, мы с Дарьей
Николаевной посылали туда несколько статеек, оттуда все отвечают: "Резче".
Прекрасно, что "резче"; я там и буду резок, я там церемониться не стану, но
здесь, помилуйте, духу не взведешь, когда за мертвую кость чуть жизнию не
поплатишься. А с другой стороны, посудите, и там, в Петербурге, какая пошла
подлость; даже самые благонамереннейшие газеты начинают подтрунивать над
распространяющеюся у нас страстью к естественным наукам! Читали вы это?
- Кажется, что-то похожее читал.
- Ага! так и вы это поняли? Так скажите же мне, зачем же они в таком
случае манили нас работать над лягушкой и все прочее?
- Не знаю.
- Не знаете? Ну так я же вам скажу, что им это так не пройдет! Да-с; я
вот заберу мои кости, поеду в Петербург да там прямо в рожи им этими
костями, в рожи! И пусть меня ведут к своему мировому.
- Ха-ха-ха! Вы прекрасно сделаете! - внезапно проговорила Серболова,
стоявшая до этой минуты за густым вишневым кустом и ни одним из собеседников
не замеченная.
Препотенский захватил на груди расстегнутую рубашку, приподнялся и,
подтянув другою рукой свои испачканные в кирпиче панталоны, проговорил:
- Вы, Александра Ивановна, простите, что я так не одет.
- Ничего; с рабочего человека туалета не взыскивают; но идите, вас мать
зовет обедать.
- Нет, Александра Ивановна, я обедать не пойду. Мы с матерью не можем
более жить; между нами все кончено.
- А вы бы постыдились так говорить, она вас любит!
- Напрасно вы меня стыдите. Она с моими врагами дружит; она мои кости
хоронит; а я как-нибудь папироску у лампады закурю, так она и за то
сердится...
- Зачем же свои папиросы у ее лампады закуриваете? Разве вам другого
огня нет?
- Да ведь это же глупо!
Серболова улыбнулась и сказала:
- Покорно вас благодарю.
- Нет; я не вам, а я говорю о лампаде: ведь все равно огонь.
- Ну, потому-то и закурите у другого.
- Все равно, на нее чем-нибудь другим не угодишь. Вон я вчера нашей
собаке немножко супу дал из миски, а маменька и об этом расплакалась и миску
с досады разбила: "Не годится, говорит, она теперь; ее собака нанюхала". Ну,
я вас спрашиваю: вы, Валерьян Николаич, знаете физику: можно ли что-нибудь
нанюхать? Можно понюхать, можно вынюхать, но нанюхать! Ведь это дурак один
сказать может!
- Но ведь вы могли и не давать собаке из этой чашки?
- Мог, да на что же это?
- Чтобы вашу мать не огорчать.
- Да, вот вы как на это смотрите! По-моему, никакая хитрость не
достойна честного человека.
- А есть лошадиную ветчину при старой матери достойно?
- Ага! Уж она вам и на это нажаловалась? Что ж, я из любознательности
купил у знакомого татарина копченых жеребячьих ребер. Это, поверьте, очень
вкусная вещь. Мы с Дарьей Николаевной Бизюкиной два ребра за завтраком съели
и детей ее накормили, а третье - понес маменьке, и маменька, ничего не зная,
отлично ела и хвалила, а потом вдруг, как я ей сказал, и беда пошла,
- Угостил, - отнеслась к Дарьянову, улыбнувшись, Серболова. - Впрочем,
пусть это не к обеду вспоминается... Пойдемте лучше обедать.
- Нет-с, я ведь вам сказал, что я не пойду, и не пойду.
- Да вы на хлеб и на соль-то за что же сердитесь?
- Не сержусь, а мне отсюда отойти нельзя. Я в таком положении, что
отовсюду жду всяких гадостей.
Серболова тихо засмеялась, подала руку Дарьянову, и они пошли обедать,
оставив учителя над его костями.
Просвирня Препотенская, маленькая старушка с крошечным личиком и вечно
изумленными добрыми глазками, покрытыми бровями, имеющими фигуру французских
апострофов, извинилась пред Дарьяновым, что она не слыхала, как он долго
стучал, и непосредственно за сим пригнулась к нему над столом и спросила
шепотом:
- Варнашу моего видели? Тот отвечал, что видел.
- Убивает он меня, Валерьян Николаич, до бесконечности, - жаловалась
старушка.
- Да бог с ним, что вы огорчаетесь? Он молод; постареет, женится и
переменится.
- Переменится... Нет, как его, дружок, возможно женить? невозможно. Он
уж весь до сих пор, до бесконечности извертелся; в господа бога не верит до
бесконечности; молоко и мясо по всем постам, даже и в Страшную неделю ест до
бесконечности; костей мертвых наносил домой до бесконечности, а я, дружок
мой, правду вам сказать, в вечернее время их до бесконечности боюсь; все их
до бесконечности тревожусь...
Черненькие апострофы над глазками крошечной робкой старушки
задвигались, и она, вздрогнув, залепетала:
- И кроме того, все мне, друг мой, видятся такие до бесконечности
страшные сны, что я, как проснусь, сейчас шепчу: "Святой Симеон, разгадай
мой сон", но все если б я могла себя с кем-нибудь в доме разговорить, я бы
терпела; а то возьмите же, что я постоянно одна и постоянно с мертвецами. Я,
мои дружочки, отпетого покойника не боюсь, а Варнаша не позволяет их отпеть.
- Ну, вы на него не сердитесь - ведь он добрый.
- Добрый, конечно, он добрый, я не хочу на него лгать, что он зол. Я
была его счастливая мать, и он прежде ко мне был добр даже до бесконечности,
пока в шестой класс по философии перешел. Он, бывало, когда домой приезжал,
и в церковь ходил, и к отцу Савелию я его водила, и отец Савелий даже его до
бесконечности ласкали и по безделице ему кое-чем помогали, но тут вдруг - и
сама не знаю, что с ним поделалось: все начал умствовать. И с тех пор, как
приедет из семинарии, все раз от разу хуже да хуже, и, наконец, даже так
против всего хорошего ожесточился, что на крестинах у отца Захарии зачал на
самого отца протопопа метаться. Ах, тяжело это мне, душечки! - продолжала
старушка, горько сморщившись. - Теперь опять я третьего дня узнала, что они
с акцизничихой, с Бизюкиной, вдруг в соусе лягушек ели! Господи! Господи!
каково это матери вынести? А что с голоду, что ль, это делается? Испорчен
он. Я, как вы хотите, я иначе и не полагаю, что он испорчен. Мне отец
Захария в "Домашней беседе" нарочно читал там: один благородный сын
бесновался, десять человек удержать не могли. Так и Варнава! его никто не
удержит. Робость имеет страшную, даже и недавно, всего еще года нет, как я
его вечерами сама куда нужно провожала; но если расходится, кричит: "Не
выдам своих! не выдам, - да этак рукой машет да приговаривает: - нет; резать
всех, резать!" Так живу и постоянно гляжу, что его в полицию и в острог.
Просвирня опять юркнула, обтерла в кухне платочком слезы и, снова
появясь, заговорила:
- Я его, признаюсь вам, я его наговорной водой всякий день пою. Он,
конечно, этого не знает и не замечает, но я пою, только не помогает, - да и
грех. А отец Савелий говорит одно: что стоило бы мне его куда-то в Ташкент
сослать. "Отчего же, говорю, еще не попробовать лаской?" - "А потому,
говорит, что из него лаской ничего не будет, у него, - он находит, - будто
совсем природы чувств нет". А мне если и так, мне, детки мои, его все-таки
жалко... - И просвирня снова исчезла.
- Экое несчастное творение! - прошептала вслед вышедшей старушке
молодая дама.
- Уж именно, - подтвердил ее собеседник и прибавил: - а тот болван еще
ломается и даже теперь обедать не идет.
- Подите приведите его в самом деле.
- Да ведь упрям, как лошадь, не пойдет.
- Ну как не пойдет? Скажите ему, что я ему приказываю, что я агент
тайной полиции и приказываю ему, чтоб он сейчас шел, а то я донесу, что он в
Петербург собирается.
Дарьянов засмеялся, встал и пошел за Варнавой. Между тем учитель,
употребивший это время на то, чтобы спрятать свое сокровище, чувствовал
здоровый аппетит и при новом приглашении к столу не без труда выдерживал
характер и отказывался.
Чтобы вывести этого добровольного мученика из его затруднительного
положения, посланный за ним молодой человек нагнулся таинственно к его уху и
шепнул ему то, что было сказано Серболовой.
- Она шпион! - воскликнул, весь покрывшись румянцем, Варнава.
- Да.
- И может быть...
- Что?
- Может быть, и вы?..
- Да, и я.
Варнава дружески сжал его руку и проговорил:
- Вот это благодарю, что вы не делаете из этого тайны. Извольте, я вам
повинуюсь. - И затем он с чистою совестью пошел обедать.
Шутка удалась. Варнава имел предлог явиться, и притом явиться с
достоинством. Он вошел в комнату, как жертва враждебных сил, и поместился в
узком конце стола против Дарьянова. Между ними двумя, с третьей стороны,
сидела Серболова, а четвертая
...Закладка в соц.сетях
