Жанр: Классика
Соборяне
...го ты? - спросил Термосесов.
- Вы сильнее Ахилки! С вами я его теперь не боюсь.
- Да и не бойся.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Спустившиеся над городом сумерки осветили на улице, ведущей от дома
акцизницы к дому исправника, удалую тройку, которая была совсем в другом
роде, чем та, что подвозила сюда утром плодомасовских карликов. В корню,
точно дикий степной иноходец, пригорбясь и подносясь, шла, закинув назад
головенку, Бизюкина; справа от ней, заломя назад шлык, пер Термосесов, а
слева - вил ногами и мотал головой Препотенский. Точно сборная обывательская
тройка, одна - с двора, другая - с задворка, а третья - с попова загона;
один пляшет, другой скачет, третий песенки поет. Но разлада нет, и все они,
хотя неровным аллюром, везут одни и те же дроги и к одной и той же цели.
Цель эту знает один Термосесов; один он работает не из пустяков и заставляет
служить себе и учителя и акцизницу, но весело им всем поровну. Если
Термосесов знает, чего ликует смелая и предприимчивая душа его, то не всуе
же играет сердце и Дарьи Николаевны и Препотенского. Оба эти лица
предвкушают захватывающее их блаженство, - они готовятся насладиться стычкой
Гога с Магогом - Туберозова с Термосесовым!..
Как возьмется за это дело ловкий, всесокрушающий приезжий, и кто устоит
в неравном споре?
Как вам угодно, а это действительно довольно интересно!
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Раньше чем Термосесов и его компания пришли на раут к исправнику,
Туберозов провел уже более часа в уединенной беседе с предводителем
Тугановым. Старый протопоп жаловался важному гостю на то самое, на что он
жаловался в известном нам своем дневнике, и получал в ответ те же старые
шутки.
- Что будет из всей такой шаткости? - морща брови пытал протопоп, а
предводитель, смеясь, отвечал ему:
- Не уявися, что будет, мой любезный.
- Без идеала, без веры, без почтения к деяниям предков великих...
Это... это сгубит Россию.
- А что ж, если ей нужно сгибнуть, так и сгубит - ответил равнодушно
Туганов и, вставши, добавил: - а пока знаешь что, пойдем к гостям: мы с
тобою все равно ни до чего не договоримся - ты маньяк.
Протопоп остановился и с обидой в голосе спросил
- За что же я маньяк?
- Да что же ты ко всем лезешь, ко всем пристаешь "идеал, вера"? Нечего,
брат, делать, когда этому всему видно, время прошло.
Туберозов улыбнулся и, вздохнув кротко, ответил, что прошло не время
веры и идеалов, а прошло время слов.
- Совершай, брат, дела.
- Дел теперь тоже мало.
- Что же нужно?
- Подвиги.
- Совершай подвиги. В каком только духе?
- В духе крепком, в дыхании бурном... Чтобы сами гасильники загорались!
- Да, да, да! Тебе ссориться хочется! Нет, отче: лучше мирись.
- Пармен Семенович, много слышу, сударь, нынче об этом примирении. Что
за мир с тем, кто пардона не просит. Не гож этот мир, и деды недаром нам
завещали "не побивши кума, не пить мировой".
- Ему непременно "побить"!
- А то как же? Непременно побить!
- Ты, брат, совсем бурсак!
- Да ведь я себя и не выдаю за благородного.
- Да тебе что, неотразимо что ли уж хочется пострадать? Так ведь этого
из-за пустяков не делают. Лучше побереги себя до хорошего случая.
- Бережных и без меня много; а я должен свой долг исполнять.
- Ну, уж не я же, разумеется, стану тебя отговаривать исполнять по
совести свой долг. Исполняй: пристыди бесстыжих - выкусишь кукиш, прапорщик
будешь, а теперь все-таки пойдем к хозяевам; я ведь здесь долго не останусь.
Протопоп пошел за Тугановым, бодрясь, но чрезвычайно обескураженный. Он
совсем не того ожидал от этого свидания, но вряд ли он и сам знал, чего
ожидал.
Термосесов с Варнавой и либеральною акцизницей прибыли на раут в то
время, когда Туганов с Туберозовым уже прошли через зал и сидели в маленькой
гостиной. Другие гости расположились в зале, разговаривали, играли на
фортепиано и пробовали что-то петь. Сюда-то прямо и вошли в это самое время
Термосесов, Бизюкина и Варнава.
Хозяйка встретила их и поблагодарила Бизюкину за гостя, а Термосесова
за его бесцеремонную простоту.
- Мы люди простые и простых людей любим, - сказала она ему.
- А я самый и есть простой человек, - отвечал Термосесов и при этом
поклонился очень низко, улыбнулся очень приветливо и даже щелкнул каблуком.
Видя это, Бизюкина, по совести, гораздо более одобряла достойное
поведение Препотенского, который стоял - будто проглотил аршин. Случайно ли
или в силу соображений, что вновь пришедшие гости люди более серьезные,
которым неприлично хохотать с барышнями и слушать вздорные рассказы и плохое
пение, хозяйка провела Термосесова и Препотенского прямо в ту маленькую
гостиную, где помещались Туганов, Плодомасов, Дарьянов, Савелий, Захария и
Ахилла.
Бизюкина могла ориентироваться где ей угодно, но у нее недостало
смелости проникнуть в гостиную вслед за своими кавалерами, а якшаться с
дамами она не желала и потому села у двери.
Гостиная, куда вошли Препотенский и Термосесов, была узенькая комнатка;
в конце ее стоял диван с преддиванным столом, за которым помещались Туганов
и Туберозов, а вокруг на стульях сидели: смиренный Бенефактов, Дарьянов и
уездный предводитель Плодомасов. Ахилла не сидел, а стоял сзади за пустым
креслом и держался рукою за резьбу. Бизюкина видела, как Термосесов, войдя в
гостиную, наипочтительнейше раскланялся и... чего, вероятно, никто не мог
себе представить, вдруг подошел к Туберозову и попросил себе у него
благословения. Больше всех этим был удивлен, конечно, сам отец Савелий; он
даже не сразу нашелся как поступить и дал требуемое Термосесовым
благословение с видимым замешательством. А когда же Термосесов вдобавок
хотел поцеловать его руку, то протопоп столь этим смутился, что торопливо
опустил сильным движением свою и термосесовскую руку книзу и крепко сжал и
потряс эту предательскую руку, как руку наилучшего друга.
Термосесов пожелал получить благословение и от Захарии, но смиренный
Бенефактов оказался на сей раз находчивей Туберозова - он не только
благословил, но и ничтоже сумняся сам поднес к губам проходимца свою
желтенькую ручку.
Разошедшийся Термосесов направился было за благословением и к Ахилле,
но этот, бойко шаркнув ногою, сказал гостю:
- Я дьякон-с.
Засим оба они пожали друг другу руки, и Ахилла предложил Термосесову
сесть на то кресло, за которым стоял, но Термосесов вежливо отклонил эту
честь и поместился на ближайшем стуле, возле отца Захарии, меж тем как
верный законам своей рутинной школы Препотенский отошел как можно дальше и
сел напротив отворенной двери в зал.
Таким выбором места он, во-первых, показывал, что не желает иметь
общения с миром, а во-вторых, он видел отсюда Бизюкину; она в свою очередь
должна была слышать все, что он скажет. Учитель чувствовал и сознавал
необходимость поднять свои фонды, заколебавшиеся с приездом Термосесова, и
теперь, усевшись, ждал только первого предлога завязать спор и показать
Бизюкиной если уже не превосходство своего ума, то по крайней мере чистоту
направления. Для искателей спора предлог к этому занятию представляет всякое
слово, и Варнава недолго томился молчанием.
При входе новых гостей предводитель Плодомасов рассказывал Туберозову о
современных реформах в духовенстве и возобновил этот разговор, когда
Термосесов и Варнава уселись.
Уездный предводитель был поборник реформы, Туганов тоже, но последний
вставил, что когда он вчера виделся с архиереем, то его преосвященство
высказывался очень осторожно и, между прочим, шутил, что прекращением
наследственности в духовенстве переведется у нас самая чистокровная русская
порода.
- Это что же значит-с? - любопытствовал Захария.
Туганов ему объяснил, что намек этот на чистоту несмешанной русской
породы в духовенстве касается неупотребительности в этом сословии смешанных
браков. Захария не понял, и Туганов должен был ему помочь.
- Просто дело в том, - сказал он, - что духовные все женились на
духовных же...
- На духовных-с, на духовных.
- А духовные все русские.
- Русские.
- Ну, и течет, значит, в духовенстве кровь чистая русская, меж тем как
все другие перемешались с инородцами: с поляками, с татарами, с немцами, со
шведами и... даже с жидами.
- Ай-ай-ай, даже с жидами! - тпфу, погань, - произнес Захария и плюнул.
- Да и шведы-то тоже "нерубленые головы", - легко ли дело с кем
мешаться! - поддержал Ахилла.
Протопоп, кажется, побоялся, как бы дьякон не сказал чего-нибудь
неподлежащего, и, чтобы замять этот разговор о национальностях, вставил:
- Да; владыка наш не бедного ума человек.
- Он даже что-то о каком-то "млеке" написал, - отозвался из своего
далека Препотенский, но на его слова никто не ответил.
- И он юморист большой, - продолжал Туганов - Там у нас завелся новый
жандармчик, развязности бесконечной и все для себя считает возможным.
- Да, это так и есть; жандармы все могут, - опять подал голос
Препотенский, и его опять не заметили.
- Узнал этот господчик, - продолжал Туганов, - что у вашего архиерея
никто никогда не обедал, и пошел пари в клубе с полицеймейстером, что он
пообедает, а старик-то на грех об этом и узнай!..
- Ай-ай-ай! - протянул Захария.
- Ну-с; вот приехал к нему этот кавалерист и сидит, и сидит, как зашел
от обедни, так и сидит. Наконец, уж не выдержал и в седьмом часу вечера стал
прощаться. А молчаливый архиерей, до этих пор все его слушавший, а не
говоривший, говорит: "А что же, откушать бы со мною остались!" Ну, у того уж
и ушки на макушке: выиграл пари. Ну, тут еще часок архиерей его продержал и
ведет к столу.
- Ах, вот это уж он напрасно, - сказал Захария. - напрасно!
- Но позвольте же; пришли они в столовую, архиереи стал пред иконой и
зачитал, и читает, да и читает молитву за молитвой. Опять час прошел; тощий
гость как с ног не валится.
"Ну, теперь подавайте", - говорит владыка. Подали две мелкие тарелочки
горохового супа с сухарями, и только что офицер раздразнил аппетит, как
владыка уже и опять встает. "Ну, возблагодаримте, - говорит, - теперь
господа бога по трапезе". Да уж в этот раз как стал читать, так тот молодец
не дождался да потихоньку драла и убежал. Рассказывает мне это вчера старик
и смеется: "Сей дух, - говорит, - ничем же изымается, токмо молитвою и
постом".
- Он и остроумен и человек обращения приятного и тонкого, - уронил
Туберозов, словно его тяготили эти анекдотические разговоры.
- Да; но тоже кряхтит и жалуется, что людей нет. "Плывем, говорит, по
глубокой пучине на расшатанном корабле и с пьяными матросами. Хорони бог на
сей случаи бури".
- Слово горькое, - отозвался Туберозов.
- Впрочем, - начал снова Туганов, - про ваш город сказал, что тут
крепко. "Там, говорит, у меня есть два попа: один умный, другой -
благочестивый".
- Умный, это отец Савелий, - отозвался Захария.
- Почему же вы уверены, что умный - это непременно отец Савелий?
- Потому что... они мудры, - отвечал, конфузясь, Бенефактов.
- А отец Захария вышли по второму разряду, - подсказал дьякон.
Туберозов покачал на него укоризненно головою. Ахилла поспешил
поправиться и сказал:
- Отец Захария благочестивый, это владыка, должно быть, к тому и
сказали, что на отца Захарию жалоб никаких не было.
- Да, жалоб на меня не было, - вздохнул Захария
- А отец Савелий беспокойный человек, - пошутил Туганов.
Минута эта представилась Препотенскому крайне благоприятною, и он, не
упуская ее, тотчас же заявил, что беспокойные в духовенстве это значит
доносчики, потому что религиозная совесть должна быть свободна. Туганов не
постерегся и ответил Препотенскому, что свобода совести необходима и что
очень жаль, что ее у нас нет.
- Да, бедная наша церковь несет за это отовсюду напрасные порицания, -
заметил от себя Туберозов.
- Так на что же вы жалуетесь? - живо обратился к нему Препотенский.
- Жалуемся на неверотерпимость, - сухо ответил ему Туберозов.
- Вы от нее не страдаете.
- Нет, горестно страдаем! вы громко и свободно проповедуете, что надо,
чтобы веры не было, и вам это сходит, а мы если только пошепчем, что надо,
чтобы лучше ваших учений не было, то...
- Да, так вы вот чего хотите? - перебил учитель. - Вы хотите на нас
науськивать, чтобы нас порешили!
- Нет, это вы хотите, чтобы нас порешили.
Препотенский не нашелся ответить: отрицать этого он не хотел, а прямо
подтвердить боялся. Туганов устранил затруднение, сказав, что отец протопоп
только негодует, что есть люди, поставляющие себе задачею подрывать в
простых сердцах веру.
- Наипаче негодую на то, что сие за потворством и удается.
Препотенский улыбнулся.
- Удается это потому, - сказал он, - что вера роскошь, которая дорого
народу обходится.
- Ну, однако, не дороже его пьянства, - бесстрастно заметил Туганов.
- Да ведь пить-то - это веселие Руси есть, это национальное, и водка
все-таки полезнее веры: она по крайней мере греет.
Туберозов вспыхнул и крепко сжал рукав своей рясы; но в это время
Туганов возразил учителю, что он ошибается, и указал на то, что вера
согревает лучше, чем водка, что все добрые дела наш мужик начинает
помолившись, а все худые, за которые в Сибирь ссылают, делает водки
напившись.
- Впрочем, откупа уничтожены экономистами, - перебросился вдруг
Препотенский. - Экономисты утверждали, что чем водка будет дешевле, тем
меньше ее будут пить, и соврали. Впрочем, экономисты не соврали; они знают,
что для того, чтобы народ меньше пьянствовал, требуется не одно то, чтобы
водка подешевела. Надо, чтобы многое не шло так, как идет. А между тем к
новому стремятся не экономисты, а одни... "новые люди".
- Да; только люди-то эти дрянные, и пошло черт знает что.
- Да, их уловили шпионы.
- Нет, просто мошенники.
- Мошенники-и!
- Да. Мошенники ведь всегда заключают своею узурпациею все сумятицы, в
которые им небезвыгодно вмешаться. У нас долго возились с этими...
нигилистами, что ли? Возилось с ними одно время и правительство, возится до
сих пор и общество и печать, а пошабашат их не эти, а просто-напросто
мошенники, которые откликнутся в их кличку, мошенники и превзойдут их, а
затем наступит поворот.
Препотенский бросил тревожный взгляд на Бизюкину. Его смущало, что
Туганов просто съедает его задор, как вешний туман съедает с поля бугры
снега. Варнава искал поддержки и в этом чаянии перевел взоры свои на
Термосесова, но Термосесов даже и не смотрел на него, но зато дьякон Ахилла,
давно дававший ему рукою знаки перестать, сказал:
- Замолчи, Варнава Васильич, - совсем не занятно! Это взорвало учителя
- тем более что и Туганов от него отвернулся. Препотенский пошел напролом.
Учитель соскочил с места и подбежал к Туганову, говорившему с
Туберозовым:
- Извините, что вас перебью... но я все-таки... Я стою за свободу.
- И я тоже, - ответил Туганов, снова обращаясь к протопопу.
- Позвольте же-с мне вам кончить! - воскликнул учитель.
Туганов обернулся в его сторону.
- А вы знаете ли, что свобода не дается, а берется? - задал ему
Варнава.
- Ну-с!
- Кто же ее возьмет, если новые люди скверны?
- Ее возьмет порядок вещей.
- И все-таки это, значит, не будет дано, а будет взято. Я прав. Это я
сказал: будет взята!
- Да ведь тебе про то же и говорят, - отозвался из-за стула дьякон
Ахилла.
- Но ведь это я сказал: будет взята!
- А вам про что же говорят, - поддержал дьякона в качестве
одномышленника Термосесов, - Пармен Семенович вам про то и говорит, - внушал
Термосесов, нарочно как можно отчетливее и задушевнее произнося имя
Туганова.
- Однако мне пора, - шепнул, выходя из-за стола, Туганов и хотел выйти
в залу, но был снова атакован Варнавой.
- Позвольте еще одно слово, - приставал учитель. - Мне кажется, вам,
вероятно, неприятно, что теперь все равны?
- Нет-с, мне не нравится, что не все равны.
Препотенский остановился и, переждав секунду, залепетал:
- Ведь это факт - все должны быть равны.
- Да ведь Пармен Семенович вам это и говорит, что все должны быть
равны! - отогнал его от предводителя Термосесов с одной стороны.
- Позвольте-с, - забегал он с другой, но здесь его не допускал Ахилла.
- Оставь, - говорил он, - что ни скажешь - все глупость!
Ах, позвольте, сделайте милость, я не с вами и говорю, - отбивался
Препотенский, забегая с фронта. - Я говорю - вам, верно, Англия нравится,
потому что там лорды... Вам досадно и жаль, что исчезли сословные
привилегии?
- А они разве исчезли?
- Отойди прочь, ты ничего не знаешь, - сплавлял отталкивая Варнаву,
Ахилла, но тот обежал вокруг и, снова зайдя во фронт предводителю, сказал:
- О всяком предмете можно иметь несколько мнений
- Да чего же вам от меня угодно? - воскликнул, рассмеявшись, Туганов.
- Я говорю... можно иметь разные суждения.
- Только одно будет умное, а другое - глупое, - отвечал Термосесов.
- Одно будет справедливое, другое - несправедливое, - проговорил в виде
примирения предводитель.
- У бога - и у того одна правда! - внушал дьякон - Между двумя точками
только одна прямая линия проводится, вторую не проведете, - натверживал
Термосесов.
Препотенский вышел из себя.
- Да это что ж? ведь этак нельзя ни о чем говорить!- вскричал он. - Я
один, а вы все вместе льстите. Этак хоть кого переспоришь. А я знаю одно,
что я ничего старинного не уважаю.
- Это и есть самое старинное... Когда же у нас уважали историю?
- Ну послушай! замолчи, дурачок, - дружественно посоветовал Варнаве
Ахилла, а Бизюкина от него презрительно отвернулась. Термосесов же, устраняя
его с дороги, наступил ему на ногу, отчего учитель, имевший слабость в
затруднительные минуты заговариваться и ставить одно слово вместо другого,
вскрикнул:
- Ой, вы мне наступили на самую мою любимую мозоль!
По поводу "любимой мозоли" последовал смех, а Туганов в это время уже
прощался с хозяйкой.
Зазвенели бубенцы, и шестерик свежих почтовых лошадей подкатил к
крыльцу тугановскую коляску, а на пороге вытянулся рослый гайдук с
английскою дорожною кисой через плечо. Наступили последние минуты, которыми
мог еще воспользоваться Препотенский, чтобы себя выручить, и он вырвался из
рук удерживавших его Термосесова и Ахиллы и, прыгая на своей "любимой
мозоли", наскочил на предводителя и спросил:
- Вы читали Тургенева? "Дым"... Это дворянский писатель, и у него
доказано, что в России все дым: "кнута, и того сами не выдумали".
- Да, - отвечал Туганов, - кнут, точно, позаимствовали, но зато отпуск
крестьян на волю с землею сами изобрели. Укажите на это господину Тургеневу.
- Но ведь крестьян с землей отняли у помещиков, - сказал Препотенский.
- Отняли? неправда. Государю принадлежит честь почина, а дворянству
доблесть жертвы, - не вытерпел Туберозов.
- Велено, и благородное дворянство не смело ослушаться.
- Да оно и не желало ослушаться, - отозвался Туганов.
- Все-таки власть отняла крестьян.
- И власть, и время. Александр Благословенный целую жизнь мечтал
освободить крестьян, но дело не шло, а у остзейских баронов и теперь не
идет. - Потому что немцы умнее.
Туганов рассмеялся и, протянув руку Туберозову, сказал Варнаве с легким
пренебрежением:
- Честь имею вам откланяться.
- Ничего-с, а я все-таки буду против дворян и за естественное право.
Беспокойство Препотенского заставило всех улыбнуться, и Туганов, будучи
совсем на пути, еще приостановился и сказал ему:
- А самая естественная форма жизни это... это жизнь вот этих лошадей,
что мне подали, но их, видите, запрягают возить дворянина.
- И еще дорогой будут кнутом наяривать, чтобы шибче, - заметил дьякон.
- И скотов всегда бьют, - поддержал Термосесов.
- Ну, опять все на одного! - воскликнул учитель и заключил, что он
все-таки всегда будет против дворян.
- Ну так ты, значит, смутьян, - сказал Ахилла.
- Бездну на бездну призываешь, - отозвался Захария.
- А вы знаете ли, что такое значит бездна бездну призывает? -
огрызнулся Варнава. - Ведь это против вас: бездна бездну призывает, это -
поп попа в гости зовет.
Это всем показалось забавным, и дружный хохот залил залу.
Один Туберозов гневно сверкнул глазами и, порывисто дернув ленту, на
которой висел наперсный крест, вышел в гостиную.
- Старик-то у вас совсем маньяк сделался, - сказал, кивнув вслед ему,
Туганов.
- И не говорите. Получит газеты и носится с ними, и вздыхает, и ни о
чем хладнокровно не может рассуждать, - ответил Дарьянов.
- Они это слышат, - тихо прошептал Ахилла. Савелий действительно все
это слышал.
Туганов сошел с лестницы и усаживался в коляску. Его провожали хозяева,
некоторые из гостей, Варнава и протопоп. Варнава был сильно ободрен ему
казалось, что после "бездны" фонды его быстро возвысились, и он, неожиданно
смело схватив за рукав Туберозова, проговорил:
- Позвольте вас спросить: я третьего дня был в церкви и слышал, как
один протопоп произнес слово "дурак". Что клир должен петь в то время, когда
протопоп возглашает "дурак"?
- Клир трижды воспевает: "учитель Препотенский", - ответил Савелий.
При этом неожиданном ответе присутствующие с секунду были в
остолбенении и вдруг разразились всеобщим бешеным хохотом. Туганов махнул
рукой и уехал в самом веселом настроении духа.
Около Препотенского, как говорится, было кругом нехорошо. Даже
снисходительные дамы того сорта, которым дорог только процесс разговора и
для которых, что мужчины ни говори, лишь бы это был говор, и те им
возгнушались. Зато Термосесов забирал силу и овладевал всеобщим вниманием.
Варнава не успел оглянуться, как Термосесов уже беседовал со всеми дамами, а
за почтмейстершей просто ухаживал, и ухаживал, по мнению Препотенского, до
последней степени дурно; ухаживал за нею не как за женщиной, но как за
предержащею властью.
За ужином Термосесов, оставив дам, подступил поближе к мужчинам и выпил
со всеми. И выпил как должно, изрядно, но не охмелел, и тут же внезапно
сблизился с Ахиллой, с Дарьяновым и с отцом Захарией. Он заговаривал не раз
и с Туберозовым, но старик не очень поддавался на сближение. Зато Ахилла
после часовой или получасовой беседы, ко всеобщему для присутствующих
удивлению, неожиданно перешел с Термосесовым на "ты", жал ему руку, целовал
его толстую губу и даже сделал из его фамилии кличку.
- Вот, ей-богу, молодчина этот Термосеска, - барабанил всем дьякон, -
посудите, как мы нынче с ним вдвоем Варнавку обработали. Правда? Ты, брат
Термосесушка, от нас лучше совсем не уезжай. Что там у вас в Петербурге,
какие кондиции? А мы с тобой здесь зимою станем вместе лисиц ловить.
Чудесно, брат! Правда?
- Правда, правда, - отвечал Термосесов - и сам стал хвалить Ахиллу и
называл его молодчиной. И оба эти молодчины снова целовались.
Когда пир был при конце и Захария с Туберозовым уходили уже домой,
Термосесов придержал Ахиллу за рукав и сказал
- А тебе ведь спешить некуда?
- Да, пожалуй что и некуда, - ответил Ахилла.
- Так подожди, пойдем вместе!
Ахилла согласился, а Термосесов предложил еще потанцевать под
фортепиано, и танцевал прежде с почтмейстершей, потом с ее дочерями, потом
еще с двумя или тремя другими дамами и, наконец, после всех с Бизюкиной, а в
заключение всего обхватил дьякона, и провальсировал с ним, и, сажая его на
место, как даму, поднес к губам его руку, а поцеловал свою собственную.
Никак не ожидавший этого Ахилла сконфузился и быстро вырвал у
Термосесова руку, но тот над ним расхохотался и сказал:
- Неужто же ты думал, что я твою кучерскую лапу стану целовать?
Дьякон обиделся и подумал: "Ох, не надо бы мне, кажется, с ним
якшаться!" Но как они сейчас вслед за этим отправились по домам, то и он не
отбился от компании. Семейство почтмейстера, дьякон, Варнава, Термосесов и
Бизюкина шли вместе. Они завели домой почтмейстершу с дочерьми, и здесь, у
самого порога комнаты, Ахилла слышал, как почтмейстерша сказала Термосесову:
- Я надеюсь, что мы с вами будем видеться.
- В этом не сомневаюсь, - отвечал Термосесов и добавил - вы говорили,
что вам нравится, как у исправника на стене вся царская фамилия в портретах?
- Да, мне этого давно очень, очень хочется.
- Ну так это я вам завтра же устрою. И они расстались.
На дворе было уже около двух часов ночи, что для уездного города,
конечно, было весьма поздно, и Препотенский, плетяся, размышлял, каким
способом ему благополучнее доставиться домой, то есть улизнуть ли потихоньку
чтоб его не заметил Ахилла, или, напротив, ввериться его великодушию, так
как Варнава когда-то читал, что у черкесов на Кавказе иногда спасаются
единственно тем, что вверяют себя великодушию врага, и теперь он почему-то
склонялся к мысли судить об Ахилле по-черкесски.
Но прежде чем Препотенский пришел к какому-нибудь положительному
решению, Термосесов все это переиначил.
Тотчас как только они расстались с почтмейстершей, Термосесов объявил,
что все непременно должны на минуту зайти с ним к Бизюкиной.
- Позволяешь? - отнесся он полуоборотом к хозяйке.
Той это было неприятно, но она позволила.
- У тебя питра какая-нибудь дома есть?
Бизюкина сконфузилась. Она как нарочно нынче забыла послать за вином и
теперь вспомнила, что со стола от обеда приняли последнюю, чуть не совсем
...Закладка в соц.сетях
