Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 2.
...ю и России ничего не нужно, кроме царя.
- Не понимаю, почему нужно дожидаться Тихомирова... и вообще
- не понимаю! В стране началось культурное оживление,
зажглись яркие огни новой поэзии, прозы... наконец - живопись!
- раздраженно говорила Варвара, причесываясь, морщась от боли,
в ее раздражении было что-то очень глупое. Самгин усмехнулся,
пошел мыться, но, войдя в уборную, сел на кушетку,
прислушиваясь. Ему показалось, что в доме было необычно
шумно, как во дни уборки пред большими праздниками: хлопали
двери, в кухне гремели кастрюли, бегала горничная, звеня
посудой сильнее, чем всегда; тяжело, как лошадь, топала
Анфимьевна.
Самгин подумал, что, вероятно, вот так же глупо-шумно сейчас во
множестве интеллигентских квартир; везде полуодетые,
непричесанные люди читают газету, радуются, что убит министр,
соображают - что будет?
- Нелепая жизнь...
Когда он вышел из уборной, встречу ему по стене коридора
подвинулся, как тень, повар, держа в руке колпак и белый весь,
точно покойник.
- Позвольте спросить, Клим Иванович-Красное, пропеченное
личико его дрожало, от беззубой, иронической улыбки по щекам
на голый череп ползли морщины.
- Интересуюсь понять намеренность студентов, которые убивают
верных слуг царя, единственного защитника народа, - говорил он
пискливым, вздрагивающим голосом и жалобно, хотя, видимо,
желал говорить гневно. Он мял в руках туго накрахмаленный
колпак, издавна пьяные глаза его плавали в желтых слезах, точно
ягоды крыжовника в патоке.
- Семьдесят лет живу... Многие, бывшие студентами, достигли
высоких должностей, - сам видел! Четыре года служил у
родственников убиенного его превосходительства болярина
Сипягина... видел молодым человеком, - говорил он, истекая
слезами и не слыша советов Самгина:
- Успокойтесь, Егор Васильевич!
- Никаких других защитников, кроме царя, не имеем, -
всхлипывал повар. - Я - крепостной человек, дворовый, - говорил
он, стуча красным кулаком в грудь. - Всю жизнь служил
дворянству... Купечеству тоже служил, но - это мне обидно! И,
если против царя пошли купеческие дети, Клим Иванович, - нет,
позвольте...
Из кухни величественно вышла Анфимьевна, рукава кофты ее
были засучены, толстой, как нога, рукой она взяла повара за
плечо и отклеила его от стены, точно афишу.
- Ну-ка, иди к делу, Егор! Выпей нашатыря, иди! Увлекая его,
точно ребенка, она сказала Самгину через плечо свое:
- Вы его разговором не балуйте. Ему - все равно, он и с мухами
может говорить.
А втолкнув повара в кухню, объяснила:
- Господа испортили его, он ведь все в хороших домах жил.
- Трогательный старик, - пробормотал Клим.
- Тронешься, эдакие-то годы прожив, - вздохнула Анфимьевна.
Через час Клим Самгин вошел в кабинет патрона. Большой,
солидный человек, сидя у стола в халате, протянул ему теплую,
душистую руку, пошевелил бровями и, пытливо глядя в лицо,
спросил вполголоса:
- Ну-с, что же вы скажете?
- Работа на реакцию, - сказал Клим. Патрон повел глазами на
маленькую дверь в стене, налево от себя.
- Потише, там - новый письмоводитель. Он подумал, посмотрел в
потолок.
- На реакцию, говорите? Гм, вопрос очень сложный. Конечно,
молодежь горячится, но...
Он снова задумался, высоко подняв брови. В это утро он блестел
более, чем всегда, и более крепок был запах одеколона,
исходивший от него. Холеное лицо его солидно лоснилось,
сверкал перламутр ногтей. Только глаза его играли
вопросительно, как будто немножко тревожно.
- Да, молодежь горячится, однако - это понятно, - говорил он,
тщательно разминая слова губами. - Возмущение здоровое...
Люди видят, что правительство бессильно овладеть... то есть -
вообще бессильно. И - бездарно, как об этом говорят -волнения
на юге.
Оглянувшись, патрон прислушался к тишине.
- Революция с подстрекателями, но без вождей... вы понимаете?
Это - анархия. Это - не может дать результатов, желаемых
разумными силами страны. Так же как и восстание одних вождей,
- я имею в виду декабристов, народовольцев.
Самгин, вспомнив Дьякона, подумал:
"Кажется, и этот о Гедеонах мечтает. Хорош бы он был в роли
Гедеона со своим животом и брелоками".
- Хочется думать, что молодежь понимает свою задачу, - сказал
патрон, подвинув Самгину пачку бумаг, и встал; халат
распахнулся, показав шелковое белье на крепком теле циркового
борца. - Разумеется, людям придется вести борьбу на два фронта,
- внушительно говорил он, расхаживая по кабинету, вытирая
платком пальцы. - Да, на два: против лиходеев справа, которые
доводят народ снова до пугачевщины, как было на юге, и против
анархии отчаявшихся.
Самгину было приятно, что этот очень сытый человек
встревожен. У него явилась забавная мысль: попросить
Митрофанова, чтоб он навел воров на квартиру патрона.
Митрофанов мог бы сделать это, наверное, он в дружбе с ворами.
Но Самгин тотчас же смутился:
"Чорт знает, какая чепуха лезет в голову".
Патрон подошел к нему и сказал:
- Кстати: послезавтра вечером у меня... меня просили устроить
маленькое собрание. Приходите. Некто из... провинции, скажем,
сделает интересное сообщение... как мне обещали.
"Доволен, - думал Самгин, почтительно кланяясь. - Явно
доволен. Нет, я таким не буду никогда", - заключил он без
сожаления.
- Из суда зайдите ко мне, я сегодня не выхожу, нездоров. На этой
неделе вам придется съездить в Калугу.
В три дня Самгин убедился, что смерть Сипягина оживила и
обрадовала людей значительно более, чем смерть Боголепова.
Общее настроение показалось ему сродным с настроением
зрителей в театре после первого акта драмы, сильно
заинтересовавшей их.
- Кажется - серьезно взялись, - сказал рыжий адвокат Магнит,
потирая руки.
- Посмотрим, посмотрим, что будет, - говорили одни, неумело
скрывая свои надежды на хороший конец; другие, притворяясь
скептиками, утверждали:
- Ничего не будет. Это - испытано.
Старик Гогин говорил, как бы упрашивая и намекая:
- Вот если б теперь рабочие надавили хорошей забастовкой,
тогда, наверное, можно бы поздравить Россию с конституцией, -
верно, Алеша?
Хмурый, похудевший Алексей неохотно ответил:
- Рабочие, кажется, устали работать на чужого дядю. На улице
Самгин встретил Редозубова.
- Бессмысленно, - сказал бывший толстовец, - убили комара,
когда нужно осушить болото.
Эта фраза показалась Климу деланной и пустой, гораздо
естественней прозвучал другой, озабоченный вопрос Редозубова:
- Вы, юрист, как думаете: Балмашева тоже не повесят, как
побоялись повесить Карповича?
День собрания у патрона был неприятен, холодный ветер
врывался в город с Ходынского поля, сеял запоздавшие клейкие
снежинки, а вечером разыгралась вьюга. Клим чувствовал себя
уставшим, нездоровым, знал, что опаздывает, и сердито погонял
извозчика, а тот, ослепляемый снегом, подпрыгивая на козлах,
философски отмалчиваясь от понуканий седока, уговаривал
лошадь:
- Беги, дура, к дому едем!
"И все-таки приходится жить для того, чтоб такие вот люди чтото
значили", - неожиданно для себя подумал Самгин, и от этого
ему стало еще холодней и скучней.
Дверь в квартиру патрона обычно открывала горничная, слащавая
старая дева, а на этот раз открыл камердинер Зотов, бывший
матрос, человек лет пятидесяти, досиня бритый, с пухлым лицом
разъевшегося монаха и недоверчивым взглядом исподлобья.
- Пожалуйте в зало, - предложил он, встряхивая мокрое пальто.
Самгин, протирая очки, постоял пред дубовой дверью, потом
осторожно приотворил ее и влез в узкую щель боком, понимая,
что это глупо. Пред ним встала картина, напомнившая заседание
масонов в скучном романе Писемского: посреди большой
комнаты, вокруг овального стола под опаловым шаром лампы
сидело человек восемь; в конце стола - патрон, рядом с ним -
белогрудый, накрахмаленный Прейс, а по другую сторону -
Кутузов в тужурке инженера путей сообщения. Присутствие
Кутузова не удивило Клима, как будто он уже знал, что "человек
из провинции" и должен был быть именно Кутузовым. Через стул
от Кутузова сидел, вскинув руки за шею, низко наклонив голову,
незнакомый в широком, сером костюме, сначала Клим принял его
за пустое кресло в чехле. А плечо в плечо с Прейсом навалился
грудью на стол бритоголовый; синий череп его торчал почти на
средине стола; пошевеливая острыми костями плеч, он, казалось,
хочет весь вползти на стол.
Освещая стол, лампа оставляла комнату в сумраке, наполненном
дымом табака; у стены, вытянув и неестественно перекрутив
длинные ноги, сидел Поярков, он, как всегда, низко нагнулся,
глядя в пол, рядом - Алексей Гогин и человек в поддевке и
смазных сапогах, похожий на извозчика; вспыхнувшая в углу
спичка осветила курчавую бороду Дунаева. Клим сосчитал
головы, - семнадцать.
Он считал по головам, оттого что большинство людей вытянуло
шеи в сторону Кутузова. В позах их было явно выраженное
напряжение, как будто все нетерпеливо ждали, когда Кутузов
кончит говорить.
- Все это вы, конечно, читали, - говорил он, от папиросы в его
руке поднималась к лампе спираль дыма, тугая, как пружина.
- Читали, - звонко подтвердил бритоголовый. - С изумлением
читали, - продолжал он, наползая на стол. - Организация
заговорщиков, мальчишество, Густав Эмар, романтизм
гимназиста, - оппонент засмеялся искусственным смехом, и кожа
на голове его измялась, точно чепчик.
- Позвольте, - строго сказал патрон, пристукнув карандашом по
столу, - бритый повернул лицо к нему, говоря с усмешкой:
- Автора этой затеи я знал как серьезного юношу, но, очевидно,
жизнь за границей...
- Прошу не мешать докладчику, - сказал патрон и обиженно
надул щеки.
Кутузов, стряхнув пепел папиросы мимо пепельницы, стал
говорить знакомо Климу о революционерах скуки ради и ради
Христа, из романтизма и по страсти к приключениям; он
произносил слова насмешливые, но голос его звучал спокойно и
не обидно. Коротко, клином подстриженная бородка, толстые, но
тоже подстриженные усы не изменяли его мужицкого лица.
"Он никогда не сумеет переодеться так, чтоб его нельзя было
узнать", - подумал Самгин, слушая.
- Мне кажется, что появился новый тип русского бунтаря, -
бунтарь из страха пред революцией. Я таких фокусников видел.
Они органически не способны идти за "Искрой", то есть,
определеннее говоря, - за Лениным, но они, видя рост классового
сознания рабочих, понимая неизбежность революции, заставляют
себя верить Бернштейну...
- Неправда, - глухо сказал кто-то из угла.
- Могу привести примеры.
- Из практики Зубатова, - резко подсказал кто-то. Кутузов
помолчал, должно быть, ожидая возражений, воткнул папиросу в
пепельницу и продолжал:
- Недавно, беседуя с одним из таких хитрецов, я вспомнил
остроумную мысль тайного советника Филиппа Вигеля из его
"Записок". Он сказал там: "Может быть, мы бы мигом прошли
кровавое время беспорядков и давным-давно из хаоса
образовалось бы благоустройство и порядок" - этими словами
Вигель выразил свое, несомненно искреннее, сожаление о том,
что Александр Первый не расправился своевременно с
декабристами.
С улыбкой взглянув в неподвижное и непроницаемое лицо
Прейса, он сказал погромче:
- Струве, в предисловии к записке Витте о земстве, пытается
испугать департамент полиции своим предвидением ужасных
жертв. Но мне кажется, что за этим предвидением скрыто
предупреждение: глядите в оба, дураки! И хотя он там же
советует "смириться пред историей и смирить самодержавца", но
ведь это надобно понимать так: скорее поделитесь с нами
властью, и мы вам поможем в драке...
- Позвольте! - звучно сказал Прейс, вставая. - Я протестую! Это
выпад против талантливейшего...
Патрон потянул его за рукав и, нахмурясь, зашептал что-то в ухо
ему, а Кутузов, как бы не услыхав крика, продолжал:
- Я совершенно убежден, что у нас есть уже не мало
революционеров, которые торопятся разыграть драму, для того
чтоб поскорее насладиться идиллией...
- Это вы - против себя, против Ленина, - с восторгом выкрикнул
бритоголовый. - Это он...
- Ленин - не торопится, - сказал Кутузов. - Он просто
утверждает необходимость воспитания из рабочих, из
интеллигентов мастеров и художников революции.
- Влияние народников! Герои, толпа...
- Заговоры сочинять, хо-хо!
Более половины людей закричало сразу. Самгин не мог понять,
приятно ему или нет видеть так много людей, раздраженных и
обиженных Кутузовым.
Преодолевая шум, кричал из угла глуховатый голос:
- Совершенно верно сказано! Многие потому суются в
революцию, что страшно жить. Подобно баранам ночью, на
пожаре, бросаются прямо в огонь.
Он как будто нарочно подбирал слова на "о", и они напористо
лезли в уши.
Патрон, шлепая ладонью по столу, безуспешно внушал:
- Гос-пода! Поря-док...
Его не слушали. Кутузов заклеивал языком лопнувшую папиросу,
а Поярков кричал через его плечо Прейсу:
- Да, необходимо создать организацию, которая была бы
способна объединять в каждый данный момент все
революционные силы, всякие вспышки, воспитывать и умножать
бойцов для решительного боя - вот! Дунаев, товарищ Дунаев...
Дунаева прижали к стене двое незнакомых Климу молодых
людей, один - в поддевке; они наперебой говорили ему что-то, а
он смеялся, протяжно, поддразнивающим тоном тянул:
- Да - неужели?
Человек в поддевке сипло говорил в лицо Дунаева:
- Крестьянство захлестнет вас, как сусликов.
- Да - ну-у? Сгорят бараны? Пускай. Какой вред? Дым гуще, вонь
будет, а вреда - нет.
Особенно был раздражен бритоголовый человек, он расползался
по столу, опираясь на него локтем, протянув правую руку к лицу
Кутузова. Синий шар головы его теперь пришелся как раз под
опаловым шаром лампы, смешно и жутко повторяя его. Слов его
Самгин не слышал, а в голосе чувствовал личную и горькую
обиду. Но был ясно слышен сухой голее Прейса:
- Никак не мог я ожидать, что вы - вы! - дойдете до утверждения
необходимости искусственной фабрикации каких-то
буревестников и вообще до...
От волнения он удваивал начальные слога некоторых слов.
Кутузов смотрел на него улыбаясь и вежливо пускал дым из угла
рта в сторону патрона, патрон отмахивался ладонью; лицо у него
было безнадежное, он гладил подбородок карандашом и смотрел
на синий череп, качавшийся пред ним. Поярков неистово кричал:
- Эволюция? Задохнетесь вы в этой эволюции, вот что! Лакейство
пред действительностью, а ей надо кости переломать.
Слово "действительность" он произнес сквозь зубы и расчленяя
по слогам, слог "стви" звучал, как ругательство, а лицо его
покрылось пятнами, глаза блестели, как чешуйки сазана.
"Дунаев держит его за пояс, точно злого пса", - отметил Клим.
- Мы, старые общественные работники, - сильным басом и
возмущенно говорил патрон.
Его не слушали. Рассеянные по комнате люди, выходя из сумрака,
из углов, постепенно и как бы против воли своей, сдвигались к
столу. Бритоголовый встал на ноги и оказался длинным, плоским
и по фигуре похожим на Дьякона. Теперь Самгин видел его лицо,
- лицо человека, как бы только что переболевшего какой-то
тяжелой, иссушающей болезнью, собранное из мелких костей,
обтянутое старчески желтой кожей; в темных глазницах сверкали
маленькие, узкие глаза.
- Фанатизм! Аввакумовщина! Баварское крестьянство доказало...
Деревенский социализм Италии...
Он взвизгивал и точно читал заголовки конспекта, бессвязно
выкрикивая их. Руки его были коротки сравнительно с
туловищем, он расталкивал воздух локтями, а кисти его
болтались, как вывихнутые. Кутузов, покуривая, негромко,
неохотно и кратко возражал ему. Клим не слышал его и досадовал
- очень хотелось знать, что говорит Кутузов. Мяогогласие всегда
несколько притупляло внимание Самгина, и он уже не столько
следил за словами, сколько за игрою физиономий.
- Господа! - кричал бритый. - "Тяжелый крест достался нам на
долю!" Каждый из нас - раб, прикованный цепью прошлого к
тяжелой колеснице истории; мы - каторжники, осужденные на
работу в недрах земли...
- Позвольте, я не согласен! - заявил о себе человек в сером
костюме и в очках на татарском лице. - Прыжок из царства
необходимости в царство свободы должен быть сделан, иначе -
Ваал пожрет нас. Мы должны переродиться из подневольных
людей в свободных работников...
- Это - ваше дело, перерождайтесь, - громко произнес Кутузов и
спросил: - Но какое же до вас дело рабочему-то классу,
действительно революционной силе?
Он стал говорить тише и этим заставил слушать себя. Стоя у
стены, в тени, Самгин понимал, что Кутузов говорит нечто
разоблачающее именно его, Самгина. Он видел, что в этой
комнате, скудно освещенной опаловым шаром, пародией на луну,
есть люди, чей разум противоречит чувству, но эти люди все же
расколоты не так, как он, человек, чувство и разум которого
мучает какая-то непонятная третья сила, заставляя его жить не
так, как он хочет. Слушая Кутузова, он ощущал, что спокойное,
даже как будто неохотное течение речи кружит и засасывает его в
какую-то воронку, в омут. Не впервые ощущал он гипнотическое
влияние Кутузова, но никогда еще не ощущал этого с такой силой.
"Должно быть - он прав", - соображал Самгин, вспомнив крики
Дьякона о Гедеоне и слова патрона о революции "с
подстрекателями, но без вождей".
Он видел, что большинство людей примолкло, лишь некоторые
укрощенно ворчат да иронически похохатывает бритоголовый.
Кутузов говорит, как профессор со своими учениками.
- Я - понимаю: все ищут ключей к тайнам жизни, выдавая эти
поиски за серьезное дело. Но - ключей не находят и пускают в
дело идеалистические фомки, отмычки и всякий другой
воровской инструмент.
- Вульгарно! - крикнул бритый, притопнув ногой, нагнувшись
вперед, точно падая. - Наука...
- Я не говорю о положительных науках, источнике техники,
облегчающей каторжный труд рабочего человека. А что -
вульгарно, так я не претендую на утонченность. Человек я
грубоватый, с тем и возьмите.
Говоря, Кутузов постукивал пальцем левой руки по столу, а
пальцами правой разминал папиросу, должно быть, слишком туго
набитую. Из нее на стол сыпался табак, патрон, брезгливо
оттопырив нижнюю губу, следил за этой операцией
неодобрительно: Когда Кутузов размял папиросу, патрон, вынув
платок, смахнул табак со стола на колени себе. Кутузов с
любопытством взглянул на него, и Самгину показалось, что уши
патрона покраснели.
- Рассуждая революционно, мы, конечно, не боимся действовать
противузаконно, как боятся этого некоторые иные. Но - мы
против "вспышкопускательства", - по слову одного товарища, - и
против дуэлей с министрами. Герои на час приятны в романах, а
жизнь требует мужественных работников, которые понимали бы,
что великое дело рабочего класса - их кровное, историческое
дело...
- Вы - проповедник якобы неоспоримых истин, - закричал
бритый. Он говорил быстро, захлебываясь словами, и Самгин не
мог понять его, а Кутузов, отмахнувшись широкой ладонью,
сказал:
- Неверно, милостивый государь, культура действительно
погибает, но - не от механизации жизни, как вы изволили
сказать, не от техники, культурное значение которой, видимо, не
ясно вам, - погибает она от идиотической психологии буржуазии,
от жадности мещан, торгашей, убивающих любовь к труду. Затем
- еще раз повторю: великолепный ваш мятежный человек ищет
бури лишь потому, что он, шельма, надеется за бурей обрести
покой. Это - может быть - законно, но - до покоя не близко.
Лично я сомневаюсь, что он возможен и нужен человеку.
Кутузов встал, вынул из кармана толстые, как луковица,
серебряные часы, взглянул на них, взвесил на ладони.
- Однако - не пора ли прекратить эти "микроскопические для
души увеселения"? Так озаглавлена одна старинная книга о гидре,
организме примитивнейшем и слепом.
Самгин незаметно подвигался к двери; ему не хотелось встречи с
Кутузовым, а того более - с Поярковым и Дунаевым. В комнате
снова бурно закричали, кто-то возмутился:
- Вы называете микроскопическими увеселениями...
На улице было пустынно и неприятно тихо. Полночь успокоила
огромный город. Огни фонарей освещали грязножелтые клочья
облаков. Таял снег, и от него уже исходил запах весенней
сырости. Мягко падали капли с крыш, напоминая шорох ночных
бабочек о стекло окна.
Самгин шел тихо, как бы опасаясь расплескать на ходу все то, чем
он был наполнен. Большую часть сказанного Кутузовым Клим и
читал и слышал из разных уст десятки раз, но в устах Кутузова эти
мысли принимали как бы густоту и тяжесть первоисточника.
Самгин видел пред собой Кутузова в тесном окружении
раздраженных, враждебных ему людей вызывающе спокойным,
уверенным в своей силе, - как всегда, это будило и зависть и
симпатию.
"Уметь вот так сопротивляться людям..."
Он представил Кутузова среди рабочих, неохотно шагавших в
Кремль.
"Как бы он вел себя в этих случаях?"
Этого он не мог представить, но подумал, что, наверное, многие
рабочие не пошли бы к памятнику царя, если б этот человек был с
ними. Потом память воскресила и поставила рядом с Кутузовым
молодого человека с голубыми глазами и виноватой улыбкой;
патрона, который демонстративно смахивает платком табак со
стола; чудовищно разжиревшего Варавку и еще множество разных
людей. Кутузов не терялся в их толпе, не потерялся он и в
деревне, среди сурово настроенных мужиков, которые растащили
хлеб из магазина.
"Нет, его не назовешь рабом, "прикованным к тяжелой колеснице
истории"..."
И тут Клим Самгин впервые горестно пожалел о том, что у него
нет человека, с которым он мог бы откровенно говорить о себе.
Почти около дома его обогнал человек в черном пальто с
металлическими пуговицами, в фуражке чиновника, надвинутой
на глаза, - обогнал, оглянулся и, остановясь, спросил голосом
Кутузова:
- Самгин? Здравствуйте. Я видел вас там, у этого быка, хотел
подойти, а вы вдруг исчезли, - сдерживая голос, осматривая
безлюдную улицу, говорил Кутузов. - Я ведь к вам, то есть не к
вам, а к Сомовой...
- Ее арестовали, - сказал Самгин очень тихо, опасаясь, чтоб
Кутузов не услыхал в его тоне чувства, которое ему не нужно
слышать, - Самгин сам не звал, какое это чувство.
Кутузов круто остановился, толкнув его локтем и плечом.
- Чорт... Когда? Почему же вы там не сказали мне?
Сняв фуражку, он пошел очень быстро, спрашивая:
- Больна? Паскудная история! Н-да". Где же я ночую? Она
писала, что приготовит мне ночлеги. Это - не у вас?
- Вероятно, - сказал Клим.
- А может быть, неудобно? Говорите прямо.
- Здесь, - сказал Самгин, прижимаясь к двери крыльца и нажав
кнопку звонка.
- Кажется - чисто, - проворчал Кутузов, оглядываясь. - Меня
зовут - для ваших домашних - Егор Николаевич Пономарев, - не
забудете? Документ у меня безукоризненный.
- Я думаю, жена узнает вас...
- Гм... узнает? - пробормотал Кутузов, раздеваясь в прихожей. -
Ну, а монумент, который открыл нам дверь, не удивится столь
позднему гостю?
- Привыкла, - сказал Самгин и поймал себя в желании
намекнуть, что конспиративные дела не новость для него.
- Так - зацапали Любашу? - спросил Кутузов, войдя в столовую,
оглядываясь. - Уже два раза не удалось мне встретиться с нею, то
- я арестован, то - она1 Это - третий. Чорт знает, как глупо!
Самгину показалось, что он слышит в словах Кутузова нечто
близкое унынию, и пожалел, что не видит лица, - Кутузов стоял,
наклоня голову, разбирая папиросы в коробке, Самгин предложил
ему закусить.
- С удовольствием, но - без прислуги, а? Там - подали чай,
бутерброды, холодные котлеты, но я... поспешил уйти. Вечерок. -
не из удачных.
- Кто это бритый? - спросил Клим.
- Бывший человек. Громкое имя, когда-то. Он назвал имя, ничего
не сказавшее Климу. Пройдя в комнату жены, Клим увидал, что
она торопливо одевается.
- Что случилось? Кто это? - тревожным шопотом спросила она. -
Ах, помню, это певец, которым восхищалась Любаша. Хочет есть?
Иди, я сейчас!
Но Самгин не спешил выйти в столовую и вышел вместе с нею.
- О, здравствуйте, русалка! Я узнал вас по глазам, - оживленно и
ласково встретил Варвару Кутузов. - Помните, - мы танцевали на
вечеринке у кривозубого купца, - как его?
Самгину оживление гостя показалось искусственным, но он
подумал с досадой на себя, что видел Лютова сотню раз, а не
заметил кривых зубов, а - верно, зубы-то кривые! Через пять
минут он с удивлением, но без удовольствия слушал, как Варвара
деловито говорит:
- За нами, разумеется, следят, но завтра я вам укажу две
совершенно чистых квартиры...
- Нет - серьезно? Недельки бы на две, а?
- Возможно.
Кутузов со вкусом ел сардины, сыр, пил красное вино и держался
так свободно, как будто он не первый раз в этой комнате, а
Варвара - давняя и приятная знакомая его.
"Она ведет себя, точно провинциалка пред столичной
знаменитостью", - подумал Самгин, чувствуя себя лишним и как
бы взвешенным в воздухе. Но он хорошо видел, что Варвара ведет
беседу бойко, даже задорно, выспрашивает Кутузова с ловкостью.
Гость отвечал ей охотно.
- Ссылка? Это установлено для того, чтоб подумать, поучиться.
Да, скучновато. Четыре тысячи семьсот обывателей, никому - и
самим себе - не нужных, беспомощных людей; они отстали от
больших городов лет на тридцать, на пятьдесят, и все, сплошь,
заражены скептицизмом невежд. Со скуки - чудят. Пьют.
Зимними ночами в город заходят волки...
Анфимьевна, к неудовольствию Клима, внесла самовар, а
Варвара, заваривая чай, спросила:
- Что же будут делать эти ненужные во время революции?
- Революция - не завтра, - ответил Кутузов, глядя на самовар с
явным вожделением, вытирая бороду салфеткой. - До нее
некоторые, наверное, превратятся в людей, способных на чтонибудь
дельное, а большинство - думать надо - будет пассивно
или активно сопротивляться революции и на этом - погибнет.
- Просто у вас все, - сказала Варвара, как будто одобрительно,
Самгин, нахмурясь, пробормотал:
- Ну, это не очень просто.
- А - как же? - спросил Кутузов, усмехаясь. - В революции, -
подразумеваю социальную, - логический закон исключенного
третьего будет действовать беспощадно: да или нет.
Самгин хотел сказать "это - жестоко" и еще много хотел бы
сказать, но Варвара допрашивала все жаднее и уже волнуясь
почему-то. Кутузов, с наслаждением прихлебывая чай, говорил
как-то излишне ласково:
- Какую же роль может играть религия, из которой практика
жизни давно уже и совершенно вычеркнула, вытравила всякую
мораль?
- Идеализм - основное свойство души человека, - наскакивала
Варвара покраснев, блестя глазами, щурясь.
- Ра
...Закладка в соц.сетях
