Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 2.
...ал Самгин, постукивая пальцами по столу.
Это было не то, чего он ожидал от Митрофанова, это не
успокаивало, а вызывало двойственное впечатление:
Митрофанов укреплял чувство, которое пугало, но было почти
приятно, что именно он укрепляет это чувство.
- Да, правительство у нас бездарное, царь - бессилен, -
пробормотал он, осматривая рассеянно десятки сытых лиц;
красноватые лица эти в дымном тумане напоминали арбузы,
разрезанные пополам. От шума, запахов и водки немножко
кружилась голова.
- Вот вы, Иван Петрович, простой, честный, русский человек...
Митрофанов наклонил голову над столом.
- Ну, вот, скажите: как вам кажется: будет у нас революция?
Митрофанов поднял голову и шопотом сказал:
- Обязательно. Громаднейший будет бунт.
- Да? - спросил Самгин; определенность ответа была неприятна
ему и мешала выразить назревающие большие мысли.
- Сами знаете, - шептал Митрофанов, сморщив лицо, отчего оно
стало шершавым. - До крайности обозлен народ несоответствием
благ земных и засилием полиции, - сообщил он, сжав кулак. -
Возрастает уныние и... - Подвинув отъехавший стул ближе ко
столу, согнувшись так, что подбородок его почти лег на тарелку,
он продолжал: - Я вам покаюсь: я вот, знаете, утешаю себя, -
ничего, обойдется, мы - народ умный! А вижу, что людей,
лишенных разума вследствие уныния, - все больше. Зайдешь, с
холода, в чайную, в трактир, прислушаешься: о чем говорят? Так
ведь что же? Идет всеобщее соревнование в рассказах о несчастии
жизни, взвешивают люди, кому тяжелее жить. До хвастовства
доходят, до ярости. Мне - хуже! Нет, врешь, мне! Ведь это -
хвастовство для оправдания будущих поступков...
Тут Самгин увидал, что круглые глаза Митрофанова наполнились
горестным удивлением:
- Вы подумайте - насколько безумное это занятие при кратком
сроке жизни нашей! Ведь вот какая штука, ведь жизни человеку в
обрез дано. И все больше людей живет так, что все дни ихней
жизни - постные пятницы. И - теснота! Ни вору, ни честному -
ногу поставить некуда, а ведь человек желает жить в некотором
просторе и на твердой почве. Где она, почва-то?
Клим Самгин остановил его, подняв руку как для пощечины, и
спросил:
- Так, может быть, лучше, чтоб она скорей разразилась?
- Клим Иванович, - вполголоса воскликнул Митрофанов, и лицо
его неестественно вздулось, покраснело, даже уши как будто
пошевелились. - Понимаю я вас, ей-богу - понимаю!
- Ведь нельзя жить в постоянной тревоге, что завтра все полетит
к чорту и вы окажетесь в мятеже страстей, чуждых вам.
- Обязательно окажемся, - сказал Митрофанов с тихим испугом.
Самгин тоже опрокинулся на стол, до боли крепко опираясь
грудью о край его. Первый раз за всю жизнь он говорил
совершенно искренно с человеком и с самим собою. Каким-то
кусочком мозга он понимал, что отказывается от какой-то части
себя, но это облегчало, подавляя темное, пугавшее его чувство. Он
говорил чужими, книжными словами, и самолюбие его не
смущалось этим:
- Самодержавие - бессильно управлять народом.
Нужно, чтоб власть взяли сильные люди, крепкие руки и
очистили Россию от едкой человеческой пыли, которая мешает
жить, дышать.
Он слышал, что Митрофанов, утвердительно качая головою,
шепчет:
- Верно, - для хорошего порядка можно и революцию допустить.
Пред Самгиным над столом возвышалась точно отрезанная и
уложенная на ладони голова, знакомое, но измененное лицо,
нахмуренное, с крепко сжатыми губами; в темных глазах -
напряжение человека, который читает напечатанное слишком
неясно или мелко.
- Правительство не может сладить ни с рабочим, ни со
студенческим движением, - шептал Самгин.
- Эх, господи, - вздохнул Митрофанов, распустив тугое лицо,
отчего оно стало" нелепо широким и плачевным, а синие щеки
побурели. - Я понимаю, Клим Иванович, вы меня, так сказать,
привлекаете! - Он трижды, мелкими крестиками, перекрестил
грудь и сказал: - Я - готов, всею душой!
Самгин замолчал, несколько охлажденный этим изъявлением,
даже на секунду уловил в этом нечто юмористическое, а
Митрофанов, крякнув, продолжал очень тихо:
- Только, наверное, отвергнете, оттолкнете вы меня, потому что я
- человек сомнительный, слабого характера и с фантазией, а при
слабом характере фантазия - отрава и яд, как вы знаете. Нет,
погодите, - попросил он, хотя Самгин ни словом, ни жестом не
мешал ему говорить. - Я давно хотел сказать вам, - все не
решался, а вот на-днях был в театре, на модной этой пиесе, где
показаны заслуженно несчастные люди и бормочут чорт знает
что, а между ними утешительный старичок врет направо, налево...
Он передохнул, сморщил лицо неудавшейся усмешкой и развел
руки:
- Тут меня вдруг осенило и даже в жар бросило: вредный
старичишка этот похож на меня поведением своим, похож!
- Я не совсем понимаю, - сказал Самгин, нахмурясь.
- Похож - выдумывает, стерва! Клим Иванович, я вас уважаю и...
Споткнувшись о какое-то слово, он покачал головою:
- Видите ли... Рассказывал я вам о себе разное, там, ну - винюсь:
все это я выдумал для приличия. Жен выдумал и вообще всю
жизнь...
- Позвольте - зачем же? - неприязненно и удивленно спросил
Самгин.
- Для благоприличия...
Иван Петрович трясущейся рукою налил водки, но не выпил ее, а,
отодвинув рюмку, засмеялся горловым, икающим смехом; на
висках и под глазами его выступил пот, он быстро и крепко стер
его платком, сжатым в комок.
- И вовсе я не Митрофанов, не Иван, а - Петр Яковлев
Котельников, нижегородский купеческий сын, весьма известная
фамилия была...
Он снова стер пот с лица, взмахнул платком и заерзал на стуле,
как бы готовясь вскочить и убежать.
- С двадцати трех лет служу агентом сыскной полиции по
уголовным делам, переведен сюда за успехи в розысках...
- По уголовным? - беспокойно, шопотом спросил Самгин, еще не
зная, что сказать, но чувствуя, что Митрофанов чем-то обидел его.
- Не беспокойтесь, - подтвердил Иван Петрович. - Ни к чему
другому не имею касательства. Да если бы даже имел, и тогда -
ваш слуга! Потому что вы и супруга ваша для меня - первые люди,
которые...
Не окончив, он глубоко вздохнул и продолжал, удивленно мигая:
- Замечательно - как вы не догадались обо мне тогда, во время
студенческой драки? Ведь если б я был простой человек, разве
мне дали бы сопровождать вас в полицию? Это - раз. Опять же и
то: живет человек на глазах ваших два года, нигде не служит, все
будто бы места ищет, а - на что живет, на какие средства? И
ночей дома не ночует. Простодушные люди вы с супругой. Даже
боязно за вас, честное слово! Анфимьевна - та, наверное, вором
считает меня...
По его лицу расплылась виноватая и добродушная улыбочка.
- Вы ни в каком случае не рассказывайте это жене, - строго
сказал Самгин. - Потом, со временем, я сам скажу.
Митрофанов, вздохнув, замолчал, как бы давая Самгину время
принять какое-то решение, а Самгин думал, что вот .он считал
этого человека своеобразно значительным, здравомыслящим...
"А что, в сущности, изменилось?" - спросил он себя и не нашел
ответа.
- Может быть - надо съехать мне с квартиры от вас? - услыхал он
печальный шопот постояльца.
- Нет, этого не нужно. Я... подумаю, как...
- В сыщики я пошел не из корысти, а - по обстоятельствам
нужды, - забормотал Митрофанов, выпив водки. - Ну и фантазия,
конечно. Начитался воровских книжек, интересно! Лекок был
человек великого ума. Ах" боже мой, боже мой, - погромче
сказал он, - простили бы вы мне обман мой! Честное слово -
обманывал из любви и преданности, а ведь полюбить человека -
трудно, Клим Иванович!
- Да, - невольно сказал Самгин, видя, что темные" глуповатые
глаза взмокли и как будто тают. К его обиде на этого человека
присоединилось удивление пред исповедью Митрофанова. Но
все-таки эта исповедь немножко трогала своей несомненной
искренностью, и все-таки было лестно слышать сердечные
изъявления Митрофанова; он стал менее симпатичен, но еще
более интересен.
- Хороших людей я не встречал, - говорил он, задумчиво и
печально рассматривая вилку. - И - надоело мне у собаки блох
вычесывать, - это я про свою должность. Ведь - что такое вор,
Клим Иванович, если правду сказать? Мелкая заноза, именно -
блоха! Комар, так сказать. Без нужды и комар не кусает. Конечно
- есть ребята, застарелые в преступности. Но ведь все живем по
нужде, а не по евангелию. Вот - явилась нужда привести
фабричных на поклон прославленному царю...
Приподняв плечи, Митрофанов спрятал, как черепаха,. голову,
показал пальцем за спину свою.
- А вот извольте видеть, сидит торговый народ, благополучно
кушает отличнейшую пищу, глотает водку и вино дорогих сортов,
говорит о своих делах, и как будто ничего не случилось. Но ведь я
так понимаю, что фабричных водили в Кремль ради спокойствия
и порядка, что для этого и ночные сторожа мерзнут, и воров ловят
и вообще - всё! А - настоящей заботы о благополучии жизни во
всем этом не вижу я, Клим Иванович, ей-богу, - не вижу! И,
знаете, иной раз, как шилом уколет, как подумаешь, что понастоящему
о народе заботятся, не щадя себя, только
политические преступники... то есть не преступники, конечно,
а... роман "Овод" или "Спартак" изволили читать? Мне барышня
Сомова посоветовала, читал с удовольствием, знаете!
Самгин усмехнулся, он готов был даже засмеяться вслух, но не
потому, что стало весело, а Митрофанов осторожно поднялся со
стула и сказал, не протягивая руки:
- Покорнейше благодарю... от всего сердца! Самгину показалось,
что постоялец как будто вырос за этот час, лицо его похудело,
сделалось благообразнее.
Самгин великодушно подал ему руку.
- Так - жене я сам скажу.
Митрофанов поклонился и ушел.
Клим посидел еще минут десять, стараясь уложить мысли в
порядок, но думалось угловато, противоречиво, и ясно было лишь
одно - искренность Митрофанова.
"В конце концов получается то, что он отдает себя в мою волю.
Агент уголовной полиции. Уголовной, - внушал себе Самгин. -
Порядочные люди брезгуют этой ролью, но это едва ли
справедливо. В современном обществе тайные агенты такая же
неизбежность, как преступники. Он, бесспорно... добрый человек.
И - неглуп. Он - человек типа Тани Куликовой, Анфимьевны.
Человек для других..."
Когда Самгин вышел на Красную площадь, на ней было пустынно,
как бывает всегда по праздникам. Небо осело низко над Кремлем
и рассыпалось тяжелыми хлопьями снега. На золотой чалме
Ивана Великого снег не держался. У музея торопливо шевырялась
стая голубей свинцового цвета. Трудно было представить, что на
этой площади, за час пред текущей минутой, топтались, вторгаясь
в Кремль, тысячи рабочих людей, которым, наверное, ничего не
известно из истории Кремля, Москвы, России.
"Да, вот и Митрофанов считает революцию неустранимой. "Мы",
- говорил он. Кто же это - "мы"? Но - какой неожиданный и...
фантастический изгиб в этом человеке..."
Дома, устало раздеваясь и с досадой думая, что сейчас надо будет
рассказывать Варваре о манифестации, Самгин услышал в
столовой звон чайных ложек, глуховатое воркованье Кумова и
затем иронический вопрос дяди Миши:
- Это вы что же, молодой человек, Шеллинга начитались, что ли?
- Я Шеллинга не читал, я вообще философию не люблю, она - от
разума, а я, как Лев Толстой, не верю в разум...
- Как Толстой? Ого-о!..
"Чорт вас побери", - мысленно выругался Клим. Не желая видеть
этих людей, он прошел в кабинет свой, прилег там на диван, но
дверь в столовую была не плотно прикрыта, и он хорошо слышал
беседу старого народника с письмоводителем.
- Человек живет не разумом, а воображением...
- Да - ну?
- То есть и разумом тоже, но это низшая форма, а высшие
достижения наши не от разума...
- Наука, например?
- И наука тоже начинается с воображения.
- Налить вам? - спросила Варвара, и по ласковому тону вопроса
Клим понял, что она спрашивает Кумова. Ему захотелось чаю, он
вышел в столовую, Кумов привстал навстречу ему, жена
удивленно спросила:
- Ты пришел? Где ты был?
- Смотрел манифестацию рабочих, потом - у патрона.
- Ага! - вскричал дядя Миша, и маленькое его личико просияло
добродушным ехидством. - Ну что, как они? Пели "Боже, царя
храни", да? Расскажите-ка, расскажите!
- Но ведь Гусаров рассказывал, - напомнила Варвара.
- А мы сопоставим показания, - шутливо сказал Суслов и, явно
готовясь к бою, одернул на груди шерстяную оранжевую
курточку, вязанную Любашею. Но прежде чем Самгин начал
рассказывать, он заговорил сам.
- Гусаров этот - в сильнейшей ажитации, ему там померещилось
что-то, а здесь он Плеханова искажал, дескать, освобождение
рабочего класса дело самих рабочих, а мы - интеллигенция, ну -
и должны отойти прочь...
Не слушая его. Кумов вполголоса бормотал, опрокинув длинное
тело свое к Варваре:
- Хлысты, во время радений, видят духа святого, а" ведь духа-то
святого нет...
Самгин, сделав удивленное лицо, посмотрел на него через очки,
письмоводитель, сконфуженно улыбнувшись, примолк.
- Вообще выходило у него так, что интеллигенция - приказчица
рабочего класса, не более, - говорил Суслов, морщась, накладывая
ложкой варенье в стакан чаю. - "Нет, сказал я ему, приказчики
революций не делают, вожди, вожди нужны, а не приказчики!"
Вы, марксисты, по дурному примеру немцев, действительно
становитесь в позицию приказчиков рабочего класса, но у немцев
есть Бебель, Адлер да - мало ли? А у вас - таких нет, да и не дай
бог, чтоб явились... провожать рабочих в Кремль, на поклонение
царю...
Но, хотя Суслов и ехидничал, Самгину было ясно, что он
опечален, его маленькие глазки огорченно мигали, голос
срывался, и ложка в руке дрожала.
- Нет, Гусаров этот из таких, знаете, как будто "блажен муж", а
на самом деле - "векую шаташася"...
- Вы уже знаете? - спросила Татьяна Гогина, входя в комнату, -
Самгин оглянулся и едва узнал ее: в простеньком платье, в грубых
башмаках, гладко причесанная, она была похожа на горничную из
небогатой семьи. За нею вошла Любаша и молча свалилась в
кресло.
- Что это мы знаем? - спросил Суслов, осматривая ее и Любашу.
Любаша сердито фыркнула;
- Он - зубатовец, Гусаров-то...
- Позвольте! - беспокойно и громко сказал Суслов. - Такие вещи
надо говорить, имея основания, барышни!
- Он- - дурак, но хочет играть большую роль, вот что, по-моему, -
довольно спокойно сказала Татьяна. - Варя, дайте чашку
крепкого чая Любаше, и я прогоню ее домой, она нездорова.
Суслов, нетерпеливо стуча ложкой по косточкам своих пальцев,
спросил ее:
- Нуте-с?
- Там, в Кремле, Гусаров сказал рабочим речь на тему - долой
политику, не верьте студентам, интеллигенция хочет на шее
рабочих проехать к власти и все прочее в этом духе, - сказала
Татьяна как будто равнодушно. - А вы откуда знаете это? -
спросила она.
- Нет, сначала вы, - вам-то как это известно? - торопливо
проговорил Суслов.
- Я стояла сзади его, когда он говорил, я и еще один рабочий,
ученик мой.
- Так, - сказал Суслов, глядя на Клима. Прошло несколько секунд
неприятнейшего, ожидающего молчания. Потом Самгин,
усмехаясь, напомнил:
- А еще недавно он утверждал необходимость фабричного
террора.
Варвара ставила термометр Любаше, Кумов встал и ушел, ступая
на пальцы ног, покачиваясь, балансируя руками. Сидя с чашкой
чая в руке на ручке кресла, а другой рукой опираясь о плечо
Любаши, Татьяна начала рассказывать невозмутимо и подробно,
без обычных попыток острить.
- Слушало его человек... тридцать, может быть - сорок; он стоял у
царь-колокола. Говорил без воодушевления, не храбро. Один
рабочий отметил это, сказав соседу:
"Опасается парень пошире-то рот раскрыть". Они удивительно
чутко подмечали всё.
- Ну, а как вообще были настроены? - спросил Суслов.
- Мне кажется - равнодушно. Впрочем, это не только мое
впечатление. Один металлист, знакомый Любаши, пожалуй,
вполне правильно определил настроение, когда еще шли туда:
"Идем, сказал, в незнакомый лес по грибы, может быть, будут
грибы, а вернее - нету; ну, ничего, погуляем".
Варвара хотела зажечь огонь.
- Подожди, - сказал Самгин, хотя в комнате было уже сумрачно.
Суслов, потирая руки, тихонько засмеялся.
- Я никаких высоких чувств у рабочих не заметила, но я была
далеко от памятника, где говорили речи, - продолжала Татьяна,
удивляя Самгина спокойным тоном рассказа. Там кто-то
истерически умилялся, размахивал шапкой, было видно, что люди
крестятся. Но пробиться туда было невозможно.
- Тридцать восемь и шесть, - громко объявила Варвара, - Суслов
поднял руку и прошипел:
- Шш!
"Ведет себя, как хозяин", - отметил Клим. Прервав рассказ,
Гогина начала уговаривать Любашу идти домой и лечь, но та
упрямо и сердито отказалась.
- Отстань; уйду, когда расскажешь.
- Но уж вы, Сомова, не мешайте, - попросил Суслов - строго
попросил. - Ну-с, дальше, Гогина! - сказал он тоном учителя в
школе; улыбаясь. Варвара села рядом с ним.
- В закоулке, между монастырем и зданием судебных
установлений, какой-то барин, в пальто необыкновенного покроя,
ругал Витте и убеждал рабочих, что бумажный рубль
"христиански нравственная форма денег", именно так и говорил...
Суслов обрадовался, хлопнул себя по коленям ладонями и сказал
сквозь смех:
- Это он, болван, из записки Сергея Шарапова о русских
финансах. Вы слышите, Самгин? Вот как, а? Это - рабочим-то
говорить о христиански нравственном рубле. Эх, эк-кономисты...
- Рабочие и о нравственном рубле слушали молча, покуривают,
но не смеются, - рассказывала Татьяна, косясь на Сомову. -
Вообще там, в разных местах, какие-то люди собирали вокруг
себя небольшие группы рабочих, уговаривали. Были и
бессловесные зрители; в этом качестве присутствовал
Тагильский, - сказала она Самгину. - Я очень боялась, что он
меня узнает. Рабочие узнавали сразу: барышня! И посматривают
на меня подозрительно... Молодежь пробовала в царь-пушку
залезать.
Она закрыла глаза, как бы вспоминая давно прошедшее, а Самгин
подумал: зачем нужно было ей толкаться среди рабочих, ей,
щеголихе, влюбленной в книги Пьера Луиса, поклоннице
эротической литературы, восхищавшейся холодной
чувственностью стихов Брюсова.
- Странно они осматривали все, - снова заговорила Татьяна, уже
с опенком недоумения, - точно первый раз видят Кремль, а ведь,
конечно, многие, если не все, бывали в нем пасхальными ночами.
Как будто в чужой город пришли. Или - квартиры снимают.
Какой-то рабочий сказал: "А дома-то не больно казисты".
Интересная старуха была там, огромная, хромая, в мужском
пальто и, должно быть, глуховата, все подставляла ухо тем, кто
говорил с нею. Лицо - опухшее, совершенно неподвижно, глаза
почти незаметны; жуткое лицо! Она все допрашивала:
"Чего они обещают?" И уговаривает: "Вы, мужики, не верьте. Я -
крепостная была, я - знаю, этот царь обманул народ. Глядите,
опять обманут".
Суслов снова захлебнулся тихим смехом:
- Я знаю ее! Это - Катерина Бочкарева. Хромая, да? Бедро
разбито? Ну, да!
- Рабочие уговаривали ее: "А ты не кричи!"
- Она! Слова ее! Жива! Ей - лет семьдесят, наверное. Я ее давно
знаю, Александра Пругавина знакомил с нею. Сектантка была,
сютаевка, потом стала чем-то вроде гадалки-прорицательницы.
Вот таких, тихонько, но упрямо разрушавших идею справедливого
царя, мы недостаточно ценим, а они...
Любаша вдруг выскочила из кресла, шагнула и, взмахнув руками,
точно бросаясь в воду, повалилась; если б Самгин не успел
поддержать ее, она бы с размаха ударилась 6 пол лицом. Варвара
и Татьяна взяли ее под руки и увели.
- Ведь вот какая упрямая, - обиженно сказал Суслов, - ей надо
лечь, а она сидит!
Он подвинулся к Самгину и тотчас же спросил:
- Что - этот Гусаров - в организации, в партии?
- Не знаю. Не думаю, - ответил Самгин, чувствуя, что рассказ
Татьяны странно взволновал его и даже как будто озлобил.
- Негодяй какой, - проворчал Суслов сквозь зубы. - Ну, а вы,
Самгин, что думаете о манифестации?
- Я ведь не был в Кремле, - неохотно начал Самгин, раскуривая
папиросу. - Насколько могу судить, Гогина правильно освещает:
рабочие относились к этой затее - в лучшем случае - только с
любопытством...
- Мм, - недоверчиво промычал дядя .Миша.
- Я стоял в публике, они шли мимо меня, - продолжал Самгин,
глядя на дымящийся конец папиросы. Он рассказал, как
некоторые из рабочих присоединялись к публике, и вдруг, с
увлечением, стал говорить о ней.
- Мне кажется, что многие из толпы зрителей чувствовали себя
предаваемыми, то есть довольно определенно выражали свой
протест против заигрывания с рабочими. Это, конечно,
инстинктивное...
- Классовое, думаете? - усмехнулся Суслов. - Нет, батенька, не
надейтесь! Это сказывается нелюбовь к фабричным, вполне
объяснимая в нашей крестьянской стране. Издавна принято
смотреть на фабричных как на людей, отбившихся от земли,
озорных...
Его вставки, мешая говорить, раздражали Самгина. И, поддаваясь
раздражению, Клим продолжал:
- Взгляд - вредный. Стачки последних лет убеждают нас, что
рабочие - сила, очень хорошо чувствующая свое значение. Затем -
для них готова идеология, оружие, которого нет у буржуазии и
крестьянства.
- Будто бы нет? - вставил Суслов, поддразнивая. Но Самгин уже
не слушал его замечаний, не возражал на них, продолжая
говорить все более возбужденно. Он до того увлекся, что не
заметил, как вошла жена, и оборвал речь свою лишь тогда, когда
она зажгла лампу. Опираясь рукою о стол, Варвара смотрела на
него странными глазами, а Суслов, встав на ноги, оправляя
куртку, сказал, явно довольный чем-то:
- А вы, Самгин, не очень правоверный марксист, оказывается, и
даже...
Он с улыбкой проглотил конец фразы, пожал руку Варвары и
снова обратился к Самгину.
- Не ожидал. Тем приятнее. Когда он ушел, Самгин спросил
жену:
- Что это ты как смотришь?
- Слушала тебя, - ответила она. - Почему ты говорил о рабочих
так... раздраженно?
- Раздраженно? - с полной искренностью воскликнул он. -
Ничего подобного! Откуда ты это взяла?
- Из твоего тона, слов.
- Во-первых - я говорил не о рабочих, а о мещанах, обывателях...
- Да, но ты их казнил за то, что они не понимают, чем грозит для
них рабочее движение...
- Они это понимают, но...
- Что - но?
- Они - бессильны, и это - порок.
- Не понимаю, - почему порок?
- Бессилие - порок.
Зеленые глаза Варвары усмехнулись, и голос ее прозвучал очень
по-новому, когда она, вздохнув, сказала:
- Ах, Клим, не люблю я, когда ты говоришь о политике. Пойдем к
тебе, здесь будут убирать.
Взяв его под руку и тяжело опираясь на нее, она с
подозрительной осторожностью прошла в кабинет, усадила мужа
на диван и даже подсунула за спину его подушку.
- У тебя ужасно усталое лицо, - объяснила она свою
заботливость.
- Так тебе не нравится? - начал он.
- Да, - поторопилась светить Варвара, усаживаясь на диван с
ногами и оправляя платье. - Ты, конечно, говоришь всегда умно,
интересно, но - как будто переводишь с иностранного.
- Гм, - сказал Самгин, пытаясь вспомнить свою речь к дяде Мише
и понять, чем она обрадовала его, чем вызвала у жены этот новый,
уговаривающий тон.
- Милый мой, - говорила Варвара, играя пальцами его руки, - я
хочу побеседовать с тобою очень... от души! Мне кажется, что
роль, которую ты играешь, тяготи г тебя...
- Позволь, - нельзя говорить об игре, - внушительно остановил он
ее. Варвара, отклонясь, пожала плечами.
- Ты забыл, что я - неудавшаяся актриса. Я тебе прямо скажу: для
меня жизнь - театр, я - зритель. На сцене идет обозрение, revue,
появляются, исчезают различно наряженные люди, которые - как
ты сам часто говорил - хотят показать мне, тебе, друг другу свои
таланты, свой внутренний мир. Я не знаю - насколько
внутренний. Я думаю, что прав Кумов, - ты относишься к нему...
барственно, небрежно, но это очень интересный юноша. Это -
человек для себя...
Самгин внимательно заглянул в лицо жены, она кивнула головою
и ласково сказала:
- Да, именно так: для себя...
- Что ж он проповедует. Кумов? - спросил Клим иронически, но
чувствуя смутное беспокойство.
Жена прижалась плотнее к нему, ее высокий, несколько
крикливый голос стал еще мягче, ласковее.
- Он говорит, что внутренний мир не может быть выяснен
навыками разума мыслить мир внешний идеалистически или
материалистически; эти навыки только суживают, уродуют
подлинное человеческое, убивают свободу воображения идеями,
догмами...
- Наивно, - сказал Самгин, не интересуясь философией
письмоводителя. - И - малограмотно, - прибавил он. - Но что же
ты хочешь сказать?
- Вот, я говорю, - удивленно ответила она. - Видишь ли... Ты ведь
знаешь, как дорог мне?
- Да. И - что же? - торопил Самгин. Жена шутливо ударила его
по плечу.
- Как это любезно ты сказал! Но тотчас же нахмурилась.
- Я не хотела бы жалеть тебя, но, представь, - мне кажется, что
тебя надо жалеть. Ты становишься недостаточно личным
человеком, ты идешь на убыль.
Она говорила еще что-то, но Самгин, не слушая, думал:
"Какой тяжелый день. Она в чем-то права".
И он рассердился на себя за то, что не мог рассердиться на жену.
Потом спросил, вынув из портсигара папиросу:
- Чего тебе не хватает?
- Тебя, конечно, - ответила Варвара, как будто она давно ожидала
именно этого вопроса. Взяв из его руки папиросу, она закурила и
прилегла в позе одалиски с какой-то картины, опираясь локтем о
его колено, пуская в потолок струйки дыма. В этой позе она
сказала фразу, не раз читанную Самгиным в романах, - фразу,
которую он нередко слышал со сцены театра:
- Ты меня не чувствуешь. Мы уже не созвучны. "Только это", -
подумал Самгин, слушая с улыбкой знакомые слова.
- Женщина, которую не ревнуют, не чувствует себя любимой...
- Видишь ли, - начал он солидно, - мы живем в такое время,
когда...
- Все мужчины и женщины, идеалисты и материалисты, хотят
любить, - закончила Варвара нетерпеливо и уже своими словами,
поднялась и села, швырнув недокуренную папиросу на пол. - Это,
друг мой, главное содержание всех эпох, как ты знаешь. И - не
сердись! - для этого я пожертвовала ребенком...
- Поступок, которого я не одобрял, - напомнил Самгин.
- Да.
Она соскочила с дивана и, расхаживая по комнате, играя
кушаком, продолжала:
- Что бы люди ни делали, они в конце концов хотят удобно
устроиться, мужчина со своей женщиной, женщина со своим
мужчиной. Это - единственная, неоспоримая правда. Вот я вижу
идеалистов, материалистов. Я - немножко хозяйка, не правда ли?
Ну, так я тебе скажу, что идеалисты циничнее, откровенней в
...Закладка в соц.сетях
