Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 2.
... взгляд Самгина, Никонова торопливо сказала:
- Домохозяин, бывший народник, долго жил в Сибири.
Мизантроп.
И снова заговорила о литературе.
- Я совершенно согласна с графиней Толстой, - зачем писать
такие рассказы, как "Бездна"?
"Удивительно легко с нею", - отметил Самгин и сказал: - Когда я
вошел, вам как будто неприятно было, вы даже испугались.
- Испугалась? Чего же? - спросила она. Глаза ее стали светлыми,
смотрели строго, пытливо.
- Так показалось мне...
- Не надо говорить об этом, - попросила она, протянув ему руку.
Было уже темно, когда Самгин решился уйти от нее. Полуодетая,
сидя на постели, она спросила шопотом;
- Когда придешь? Я должна знать точно.
Он сказал, что хочет видеть ее часто. Оправляя волосы, она
подняла и задержала руки над головой, шевеля пальцами так,
точно больная искала в воздухе, за что схватиться, прежде чем
встать.
- Будем видеться часто, если ты хочешь, чтоб я скорее надоела
тебе, - тихонько ответила она.
- Неудачная шутка, - заметил Самгин, хотя и не почувствовал
шутливости в ее словах.
"Должно быть, очень тяжело, очень плохо живет она", - подумал
Самгин, уходя.
После десятка свиданий Самгин решил, что, наконец, у него есть
хороший друг, с которым и можно и легко говорить обо всем, а
главное - о себе. Никонова была внимательна к его речам, умела
слушать их молча и не обнаруживая излишнего любопытства.
Сама она говорила мало, очень просто и всегда мягким, как бы
утешающим тоном. Она была, пожалуй, слишком снисходительна
к людям; иногда Самгин думал, что она смотрит на них издали и
свысока. Это несколько нарушало ее сходство с Таней Куликовой.
Как-то, за чаем, он шутя сказал ей:
- Ты - плохая большевичка.
- Почему? - спросила она не сразу, улыбаясь своей неприятной,
насильственной улыбкой. Самгин объяснил: '
- В твоем отношении к буржуазии нет резкости,
непримиримости, характерной для большевизма.
- Но этого и у тебя нет, - очень мягко сказала она. Это замечание
не понравилось Климу; он произнес маленькую речь на тему о
пошлости буржуазного общества, о циническом и, в сущности,
близоруком эгоизме буржуазии. Никонова слушала речи его
покорно, не возражая, как человек, привыкший, чтоб его поучали.
Она вообще держалась ученицей, которая знает, что надобно
учиться, и примирилась с этим. Но скоро Самгин почувствовал,
что эта скромная женщина в чем-то сильнее или умнее его. В ней
есть черта, родственная Митрофанову, человеку, в чей здравый
смысл он поверил и - ошибся. Но она не философствовала, как
тот, не волновалась до слез, как это делал агент уголовной
полиции, но она тоже была настроена в чем-то однотонно с ним.
О политике, о партийной работе она говорила мало; это можно
объяснить ее конспиративностью, это удобно объяснялось
усталостью профессионалки. Такой человек, каким видел ее
Самгин, должен был работать, вероятно, по технике. В ней не
было ничего от пропагандистки, агитаторши, и она не казалась
человеком, хорошо изучившим теорию борьбы классов. Она
любила и умела рассказывать о жизни маленьких людей, о
неудачных и удачных хитростях в погоне за маленьким счастием.
Быт она знала отлично. В ее рассказах жизнь напоминала
Самгину бесконечную работу добродушной и глуповатой
горничной Варвары, старой девицы, которая очень искусно
сшивала на продажу из пестреньких ситцевых треугольников
покрышки для одеял. Самгину нравились эти успокаивающие
картинки быта, хотя он посмеивался над ними:
- В твоем изображении эволюция очень мила, но - скучновата.
- Это - жизнь, - сказала Никонова, тихонько вздохнув.
У нее была очень милая манера говорить о "добрых" людях и
"светлых" явлениях приглушенным голосом; как будто она
рассказывала о маленьких тайнах, за которыми скрыта единая,
великая, и в ней - объяснения всех небольших тайн. Иногда он
слышал в ее рассказах нечто совпадавшее с поэзией буден
старичка Козлова. Но все это было несущественно и не мешало
ему привыкать к женщине с быстротой, даже изумлявшей его.
Она стала для него чем-то вроде ящика письменного стола, -
ящика, в который прячут интимные вещи; стала ямой, куда он
выбрасывал сор своей души. Ему казалось, что, высыпая на эту
женщину слова, которыми он с детства оброс, как плесенью, он
постепенно освобождается от их липкой тяжести, освобождает в
себе волевого, действенного человека. Беседы с Никоновой
награждали его чувством почти физического облегчения, и он все
чаще вспоминал Дьякона:
"Слова - помет души".
Он не был уверен, что женщина понимает его, но он и не
заботился о том, чтоб она понимала, ему нужно было, чтоб она
выслушала его до конца. Она слушала, прерывая его излияния
очень редко.
- Как ты сказал?
И снова сочувственно смотрела на него.
- Мой брат недавно прислал мне письмо с одним товарищем, -
рассказывал Самгин. - Брат - недалекий парень, очень мягкий.
Его испугало крестьянское движение на юге и потрясла дикая
расправа с крестьянами. Но он пишет, что не в силах ненавидеть
тех, которые били, потому что те, которых били, тоже безумны до
ужаса.
- Он - толстовец? - тихо спросила Никонова.
- Был марксистом. Да, так вот он пишет: революционер -
человек, способный ненавидеть, а я, по натуре своей, не способен
на это. Мне кажется, что многие из общих наших знакомых
ненавидят действительность тоже от разума, теоретически.
Никонова наклонила голову, а он принял это как знак согласия с
ним. Самгин надеялся сказать ей нечто такое, что поразило бы ее
своей силой, оригинальностью, вызвало бы в женщине восторг
пред ним. Это, конечно, было необходимо, но не удавалось.
Однако он был уверен, что удастся, она уже нередко смотрела на
него с удивлением, а он чувствовал ее все более необходимой.
Все это завершалось полнотою сексуальных отношений,
гармоническим сочетанием двух тел, которое давало Самгину
неизведанное и предельное наслаждение. После ее ласк он всегда
чувствовал себя растроганным благодарностью к женщине за ее
нежность. Теперь, когда он хорошо присмотрелся к ее лицу, он
видел его не таким, как раньше. Черты лица были мелки и не
очень подвижны, но казалось, что неподвижна кожа, хорошо
дисциплинированная постоянным напряжением какой-то
большой, сердечной думы. Ее голубые глаза были даже
красноречивы, темнея в минуты возбуждения досиня; тогда они
смотрели так тепло, что хотелось коснуться до них пальцем, чтоб
ощутить эту теплоту. А когда Самгин спрашивал женщину о ее
прошлом, в глазах печально разгорался голубой огонек.
- Не люблю говорить о себе, - сказала она довольно твердо в
ответ на его догадку:
- Ты как будто боишься говорить о прошлом. Как-то, заласканный
ею, он спросил:
- У тебя были дети?
- Один. Умер восьми месяцев.
Самгин совершенно искренно выговорил:
- Я бы хотел ребенка от тебя.
Никонова, закрыв глаза, вытянулась, а он продолжал:
- Ты у меня - третья, но те, две, никогда не вызывали у меня
такого желанья.
- Милый, - прошептала она, не открывая глаз, и, гладя ладонями
груди свои, повторила: - Милый...
После этого она стала относиться к нему еще нежней и однажды
сама, без его вызова, рассказала кратко и бескрасочно, что
первый раз была арестована семнадцати лет по делу
"народоправцев", вскоре после того, как он видел ее с Лютовым.
Просидела десять месяцев в тюрьме, потом жила под гласным
надзором у мачехи. Отец ее, дворянин, полковник в отставке,
сильно пил, женился на вдове, купчихе, очень тупой и злой.
Девятнадцати лет познакомилась с одним семинаристом, он ввел
ее в кружок народников, а сам увлекся марксизмом, был
арестован, сослан и умер по дороге в ссылку, оставив ее с
ребенком. Ее второй любовью был тот блондин, с которым Клим
встретил ее в год коронации у Лютова.
- Это был человек сухой и властный, - сказала она, вздохнув. - Я,
кажется, не любила его, но... трудно жить одной.
Потом она познакомилась с одним марксистом.
- Студент. Очень хороший человек, - сказала она, и гладкий лоб
ее рассекла поперечная морщина, покрасневшая, как шрам. -
Очень, - повторила она. - Товарищ Яков...
- Корнев? - спросил Самгин.
- Нет, - громко откликнулась она и стала осторожно укладывать
груди в лиф; Самгин подумал, что она делает это, как торговец
прячет бумажник, в который только что положил барыш; он даже
хотел сказать ей это, находя, что она относится к своим грудям
забавно ревниво, с какой-то смешной бережливостью.
- Кто это - Корнев? - спросила она, и Самгин рассказал ей о
Корневе все, что знал, а она, выслушав его, вздохнула,
улыбнулась:
- Ну вот ты знаешь мою историю. Обыкновенна? Сидя в постели,
она заплетала косу. Волосы у нее были очень тонкие, мягкие, косу
она укладывала на макушке холмиком, увеличивая этим свой
рост. Казалось, что волос у нее немного, но, когда она распускала
косу, они покрывали ее спину или грудь почти до пояса, и она
становилась похожа на кающуюся Магдалину.
В ответ на жестокую расправу с крестьянами на юте раздался
выстрел Кочура в харьковского губернатора. Самгин видел, что
даже люди, отрицавшие террор, снова втайне одобряют этот, хотя
и неудавшийся, акт мести.
Пришел Митрофанов, грузно сел на стул и раздумчиво начал
спрашивать:
- Кочура этот - еврей? Точно знаете - не еврей? Фамилия
смущает. Рабочий? Н-да. Однако непонятно мне: как это рабочий
своим умом на самосуд - за обиду мужикам пошел? Наущение со
стороны в этом есть как будто бы? Вообще пистолетные эти дела
как-то не объясняют себя.
Но, выслушав объяснения Самгина, он тряхнул головой и почти
весело закончил:
- Впрочем - дело не мое. Я, так сказать, из патриотизма. Знаете,
например: свой вор - это понятно, а, например, поляк или грек -
это уж обидно. Каждый должен у своих воровать.
Самгин, рассказав этот анекдот Никоновой, похвастался:
- Человек - удивительно преданный мне. Он, конечно, знаком с
филерами, предупреждал меня, что за мной следят, говорил и о
тебе: подозрительная особа.
- Вот как? - живо воскликнула она. - Это хорошо!
- Не правда ли?
- Очень хорошо. Ты займись им. Можно использовать более
широко. Ты не пробовал уговорить его пойти на службу в
охранное отделение? Я бы на твоем месте попробовала.
"Оказывается, в ней есть склонность к авантюрам", - подумал
Самгин.
Жизнь становилась все более щедрой событиями, каждый день
чувствовался кануном новой драмы. Тон либеральных газет
звучал ворчливей, смелее, споры - ожесточенней, деятельность
политических партий - лихорадочнее, и все чаще Самгин слышал
слова;
"Нелегальный. Подпольщик".
Разъезжая по делам патрона и Варавки, он брал различные
поручения Алексея Гогина и других партийцев и по тому, как
быстро увеличивалось количество поручений, убеждался, что
связи партий в московском фабричном районе растут. Незаметно
для себя он привык исполнять эти поручения, исполнял их с
любопытством и порою мысленно усмехался, чувствуя себя
"покорным слугою революции", как он называл Любашу Сомову,
как понимал Никонову. У него было много интересных встреч, и
одна из них особенно долго оставалась в памяти.
Поздно вечером к нему в гостиницу явился человек среднего
роста, очень стройный, но голова у него была несоразмерно
велика, и поэтому он казался маленьким. Коротко остриженные,
но прямые и жесткие волосы на голове торчали в разные стороны,
еще более увеличивая ее. На круглом, бритом лице - круглые
выкатившиеся глаза, толстые губы, верхнюю украшали
щетинистые усы, и губа казалась презрительно вздернутой. Одет
он в белый китель, высокие сапоги, в руке держал солидную
палку.
- Только? - спросил он, приняв из рук Самгина письмо и
маленький пакет книг; взвесил пакет на ладони. положил его на
пол, ногою задвинул под диван и стал читать письмо, держа его
близко пред лицом у правого глаза, а прочитав, сказал:
- Левым почти совсем не вижу. Приговорен к совершенной
слепоте; года на два хватит зрения, а затем - погружаюсь во тьму.
Говорил он так, как будто гордился тем, что ослепнет. Было в нем
что-то грубоватое, солдатское. Складывая письмо все более
маленькими квадратиками, он широко усмехнулся:
- Сообщают, что либералы пошевеливаются в сторону
конституции. Пожилая новость. Профессура и адвокаты,
конечно? Ну, что ж, пускай зарабатывают для нас некоторые
свободы.
Развернув письмо, он снова посмотрел на него правым глазом и
спросил тоном экзаминатора:
- Ну, а как студенчество? Самгин уже видел, что пред ним
знакомый и неприятный тип чудака-человека. Не верилось, что
он слепнет, хотя левый глаз был мутный и странно дрожал, но
можно было думать, что это делается нарочно, для вящей
оригинальности. Отвечая на его вопросы осторожно и сухо,
Самгин уступил желанию сказать что-нибудь неприятное и
сказал:
- В общем - молодежь становится серьезнее, и очень многие
отходят от политики к науке.
- То есть - как это отходят? Куда отходят? - очень удивился
собеседник. - Разве наукой вооружаются не для политики? Я
знаю, что некоторая часть студенчества стонет: не мешайте
учиться! Но это - недоразумение. Университет, в лице его
цивильных кафедр, - военная школа, где преподается наука
командования пехотными массами. И, разумеется, всякая другая
военная мудрость.
Он говорил, а щетинистые брови его всползали все выше от
удивления. Самгин, видя, что выпад его неудачен, переменил
тему:
- Вы что же - военный?
- Студент физико-математического факультета, затем - рядовой
сто сорок четвертого Псковского полка. Но по слабости зрения, -
мне его казак нагайкой испортил, - от службы отстранен и обязан
жить здесь, на родине, три года безвыездно.
Быстро выговорив все это, он спросил насмешливо:
- А вы не из тех ли добродушных, которые хотят подвести
либералов к власти за левую ручку, а потом получить правой их
ручкой по уху?
Он сказал это очень задорно и как-то внезапно помолодел,
подтянулся, готовясь к бою, но Самгин уклонился от боя.
- Вы - здесь родились?
- Увы! Но настоящей родиной моей считаю Москву, университет.
- Скучно здесь?
- Скуки не испытывал, но - есть некоторые неудобства: за
четырнадцать месяцев - два обыска и семьдесят четыре дня
тюрьмы.
Несколько секунд он молча и как бы издали рассматривал
Самгина, потом сказал тоном приказа:
- Вы там скажите Гогину или Пояркову, чтоб они присылали мне
литературы больше и что совершенно необходимо, чтоб сюда
снова приехал товарищ Дунаев. А также - чтоб не являлась ко мне
бестолковая дама.
Достав из-под дивана пакет, он снова взвесил его на ладони и -
закончил строго:
- И, наконец, меня зовут Петр Усов, а не Руссов и не Петрусов,
как они пишут на конвертах. Эта небрежность создает для меня
излишние хлопоты с почтой.
Сунул пакет за пазуху, под мышку, молча стиснул пальцы
Самгина и ушел, постукивая палкой.
"Вождь... "Объясняющий господин". Как это символично, что он
слепнет", - думал Самгин, глядя в окно, на мещанские домики,
точно вымытые лунным светом. Домики были двухэтажные,
прочные и окутаны садами, как шубами. Земля под ними тоже,
должно быть, прочная, а улица плотно вымощена булыжником,
отшлифованным пылью и лунным светом. По тротуару
величественно плыл большой коричневый ком сгущенной скуки,
- пышно одетая женщина вела за руку мальчика в матроске, в
фуражке с лентами; за нею шел клетчатый человек, похожий на
клоуна, и шумно сморкался в платок, дергая себя за нос. Было
тихо, как бывает только в русских уездных городах, лишь внизу
гостиницы щелкали шары биллиарда. Можно было вообразить,
что это камни мостовой бьются друг о друга от скуки.
Самгин задумался о человеке, который слепнет в этом городе,
вероятно, чужом ему, как иностранцу, представил себя на его
месте и сжался, точно от холода.
"Все-таки - надо признать - мужественные люди, - невольно
подумал он. - Хотя этот - революционер по личному мотиву, так
сказать. А скуку эту они едва ли одолеют..."
Вечером, в день, когда он приехал домой, явился Митрофанов и
сказал с натянутой усмешкой:
- Пришел проститься, перевожусь в Калугу, а - почему?
Неизвестно. Не понимаю. Вдруг...
Он говорил и пожимал плечами и механически гладил колени
ладонями, покачивался.
" - Очень сожалею, я к вам так привык, - искренно сказал
Самгин.
Растерянная усмешка соскользнула с лица Митрофанова, он
шумно вздохнул и оживился, выпрямился, говоря:
- А я вас, извините, сердечно полюбил, Клим Иванович, вы для
меня, знаете... муж разума и вообще... лицо!
- Что же у вас... неудача какая-нибудь? Агент полиции снова
приуныл, пожал плечами, оглянулся.
- Наоборот, - сказал он. - Варвары Кирилловны - нет? Наоборот,
- вздохнул он. - Я вообще удачлив. Я на добродушие воров ловил,
они на это идут. Мечтал даже французские уроки брать, потому
что крупный вор после хорошего дела обязательно в Париж едет.
Нет, тут какой-то... каприз судьбы.
Он медленно встал и попросил:
- Передайте, пожалуйста, супруге мою сердечную благодарность
за ласку. А уж вам я и не знаю, что сказать за вашу...
благосклонность. Странное дело, ей-богу! - негромко, но с
упреком воскликнул он. - К нашему брату относятся, как,
примерно, к собакам, а ведь мы тоже, знаете... вроде докторов!
Круглые глаза Митрофанова налились слезами, он отвернулся,
пряча обиженное лицо, быстро и крепко тиснул руку Самгина и
ушел.
Было жалко его, но думать о нем - некогда. Количество
раздражающих впечатлений быстро возрастало. Самгин видел,
что молодежь становится проще, но не так, как бы он хотел. Ему
казалась возмутительной поспешность, с которой студентыпервокурсники,
вчерашние гимназисты, объявляли себя эсерами и
эсдеками, раздражала легкость, с которой решались ими
социальные вопросы.
"Мальчишки", - мысленно негодовал он на людей, моложе его на
десять, восемь, на шесть лет. Ему хотелось учить, охлаждать их
пыл. Но, когда он пробовал делать это, он встречал горячий отпор
и убеждался, что мальчишки и эмоционально сильнее и
социально грамотней его.
Народились какие-то "вундеркинды", один из них, крепенький
мальчик лет двадцати, гладкий и ловкий, как налим,
высоколобый, с дерзкими глазами вертелся около Варвары в
качестве ее секретаря и учителя английского языка. Как-то при
нем Самгин сказал:
- Революционер прежде всего - общественный деятель.
Тогда этот налим, иронически усмехаясь, спросил:
- В интересах какого же общества действует эдакий
революционер? Если в интересах современного, классового, так
почему же он революционер, а не контрреволюционер?
Самгин заговорил в солидном, даже строгом тоне, но это не
смутило юношу, спокойно выслушав доводы, сказал, тряхнув
гладко остриженной головой:
- Неубедительно. Наша задача - создание нового, а не ремонт
старья.
Юноша носил фамилию Властов и на вопрос Варвары - кто его
отец? - ответил:
- Я - вроде анекдота, автор - неизвестен. Мать умерла, когда мне
было одиннадцать лет, воспитывала меня "от руки" - помните
Диккенса? - ее подруга, золотошвейка; тоже умерла в прошлом
году.
Самгина не мог не раздражать юноша, который по поводу споров
за границей просто сказал:
- В скрытой сущности своей это - борьба людей, которые говорят
по Марксу, с людями, которые решили действовать по Марксу.
Он был, видимо, очень здоров, силен, ходил как-то особенно
твердо; на его смугловатом лице блестели темные глаза, узкие,
они казались саркастически прищуренными. После нескольких
столкновений с ним Самгин спросил жену:
- Зачем тебе этот юный циник?
- Он очень деловит, - сказала Варвара и, неприятно обнажив зубы
усмешкой, дополнила: - Кумов - не от мира сего, он все о духе, а
этот - ничего воздушного не любит.
Кумов сшил себе сюртук оригинального покроя, с хлястиком на
спине, стал еще длиннее и тихим голосом убеждал Варвару:
- К народу нужно идти не от Маркса, а от Фихте. Материализм -
вне народной стихии. Материализм - усталость души. Творческий
дух жизни воплощен в идеализме.
Варвара по вечерам редко бывала дома, но если не уходила она -
приходили к ней. Самгин не чувствовал себя дома даже в своей
рабочей комнате, куда долетали голоса людей, читавших стихи и
прозу. Настоящим, теплым, своим домом он признал комнату
Никоновой. Там тоже были некоторые неудобства; смущал
очкастый домохозяин, он, точно поджидая Самгина, торчал на
дворе и, встретив его ненавидящим взглядом красных глаз из-под
очков, бормотал:
- Затворяя калитку - поднимайте щеколду. Ноги надо вытирать,
для того на крыльце рогожка положена.
- Почему он так не любит меня?
- Я думаю, старики никого не любят, а только притворяются, что
иногда любят, - задумчиво ответила Никонова.
В комнате ее было тесно, из сада втекал запах навоза, кровать
узка и скрипела. Самгин несколько раз предлагал ей переменить
квартиру.
- Для меня "с милым рай и в шалаше", - шутила она, не уступая
ему. Он считал ее бескорыстие глупым, но - не спорил с нею.
Уже прошел год, а она не уставала внимательно и молча слушать
его.
- Суббота для человека, а не человек для субботы, - говорил он. -
Каждый свободен жертвовать или не жертвовать собой. Если
даже допустить, что сознание определяется бытием, - это еще не
определяет, что сознание согласуется с волею.
Он сам чувствовал, что эти издерганные, измятые мысли не
удовлетворяют его, и опасался, что женщина, сделав из них
выводы, перестанет уважать его. Но она сочувственно кивала
головой.
Когда он рассказывал ей о своих встречах и беседах с
партийными людями, Никонова слушала как будто не так охотно,
как его философические размышления. Она никогда не
расспрашивала его о людях. И только один раз, когда он сказал,
что Усов просит не присылать к нему "бестолковую" даму, она
живо спросила:
- Бестолковую?
И, подумав, спросила езде, но уже равнодушно:
- Кто бы это?
Ее конспиративность удивляла, даже внушала уважение. Самгин
продолжал думать, что она приспособилась к революционной
работе, как приспособляются к ремеслу, как, например,
почтальон приспособлен к разноске писем по запутанным улицам
Москвы. Но она не похожа на безвольную и бездарную Таню
Куликову, не похожа и на Любашу, для которой революционеры,
вероятно, интереснее и ближе революции. В Никоновой было
нечто от книги, фабула которой искусно затемнена. Довольно
часто и почти всегда неожиданно она исчезала из Москвы.
Случалось, что, являясь к ней в условленный день и час, он
получал из рук домохозяина конверт и в нем краткую записку без
подписи: "Вернусь через неделю". "Не дожидайся, уехала на два
дня".
У него был второй ключ от комнаты, и как-то вечером, ожидая
Никонову, Самгин открыл книгу модного, неприятного ему
автора. Из книги вылетела узкая полоска бумаги, на ней ничего не
было написано, и Клим положил ее в пепельницу, а потом,
закурив, бросил туда же непогасшую спичку; край бумаги
нагрелся и готов был вспыхнуть, но Самгин успел схватить ее,
заметив четко выступившие буквы.
- "Усов", - прочитал он, подумал и стал осторожно нагревать
бумажку на спичке, разбирая: - "быв. студ. сдан в солд. учит.
Софья Любачева, служ. гостиницы "Москва", быв. раб. Выксунск.
зав. Андрей Андреев".
За этим делом его и застала Никонова. Открыв дверь и медленно
притворяя ее, она стояла на пороге, и на побледневшем лице ее
возмущенно и неестественно выделились потемневшие глаза.
Прошло несколько неприятно длинных секунд, прежде, чем она
тихо, с хрипотой в горле, спросила:
- Что ты делаешь? Зачем?
Ее волнение было похоже на испуг и так глубоко, что даже после
того, когда Самгин, рассказав ей, как все это произошло,
извинился за свою нескромность, она долго не могла
успокоиться.
- Но - зачем же ты проявлял? - повторяла она, очень пристально
и как-то жалобно рассматривая его лицо. - Увидал, что написано,
и должен был оставить... а ты начал проявлять, - зачем?
Навязчивые, упрямые ее вопросы разозлили его, и довольно сухо
он сказал:
- Я - извинился, сказал уже, что сделано это мною безотчетно, от
скуки, что ли! Ты испугана своей неосторожностью и злишься на
меня зря.
Эти слова успокоили ее, она села на колени к нему и, гладя
ласковой ладонью щеку его, сказала покорно:
- Я - не злюсь. - И, улыбаясь, прибавила: - Я тоже не знаю, что
меня взволновало.
В этот вечер она была особенно нежна с ним и как-то грустно
нежна. Изредка, но все чаще, Самгин чувствовал, что ее
примиренность с жизнью, покорность взятым на себя
обязанностям передается и ему, заражает и его. Но тут он открыл
в ней черту, раньше не замеченную им и родственную Нехаевой:
она тоже обладала способностью смотреть на людей издалека и
видеть их маленькими, противоречивыми.
- Ты слышал, что Щедрин перед смертью приглашал Ивана
Кронштадтского? - спрашивала она и рассказывала о Льве
Толстом анекдоты, которые рисовали его человеком
самовлюбленным, позирующим. Вообще она знала очень много
сплетен об умерших и живых крупных людях, но передавала их
беззлобно, равнодушным тоном существа из мира, где все, что не
пошло, вызывает подозрительное и молчаливое недоверие, а
пошлость считается естественной и только через нее человек
может быть понят. Эти ее анекдоты очень хорошо сливались с ее
же рассказами о маленьких идиллиях и драмах простых людей, и
в общем получалась картина морально уравновешенной жизни,
где нет ни героев, ни рабов, а только - обыкновенные люди.
"Жестоко вышколили ее", - думал Самгин, слушая анекдоты и
понимая пристрастие к ним как выражение революционной
вражды к старому миру. Вражду эту он считал наивной, но не
оспаривал ее, чувствуя, что она довольно согласно отвечает его
отношению к людям, особенно к тем, которые метят на роли
вождей, "учителей жизни", "объясняющих господ".
Он видел, что с той поры, как появились прямолинейные юноши,
подобные Властову, Усову, яснее обнаружили себя и люди, для
которых революционность "большевиков" была органически
враждебна. Себя Самгин не считал таким же, как эти люди, но
все-таки смутно подозревал нечто общее между ними и собою. И,
размышляя перед Никоновой, как перед зеркалом или над чистым
листом бумаги, он говорил:
- Ученики Ленина несомненно вносят ясность в путаницу
взглядов на революцию. Для некоторых сочувствующих рабочему
движению эта ясность будет спасительна, потому что многие не
отдают себе отчета, до какой степени и чему именно они
сочувствуют. Ленин прекрасно понял, что необходимо обнажить
и заострить идею революции так, чтоб она оттолкнула все
чужеродное. Ты встречала Степана Кутузова?
- Никогда, - отве
...Закладка в соц.сетях
