Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 2.
... под надзором полиции, затем,
вытесненный из дома мачехой, пошел бродить по России,
побывал на Урале, на Кавказе, жил у духоборов, хотел
переселиться с ними в Канаду, но на острове Крите заболел, и его
возвратили в Одессу. С юга пешком добрался до Москвы и здесь
осел, решив:
"Поучиться чему-нибудь".
Самгину что-то понравилось в этом тихом человеке, он
предложил ему работу письмоводителя у себя, и ежедневно Кумов
скрипел пером в маленькой комнатке рядом с уборной, а
вечерами таинственно и тихо рассказывал:
- Надо различать - дух! - Он поднимал тонкую, бессильную руку
на уровень головы. - И - душа! - Рука его мягко опускалась на
колено. - Помните - Христос-то: "В руце твоя предаю дух мой", -
а не душу. И - затем: "Духа не угашайте". Дух разумом
практическим не соблазняется, а душа - соблазнена. И все наши
сектанты, как я вижу их, живут не духом, а - душой. И духоборы
тоже: замкнули дух в душе. Народ вообще живет не духом, это -
неверно мыслится о нем. Народ - сила душевная, разумная,
практическая, - жесточайшая сила, и вся - от интересов земли.
Духом живет интеллигенция, потому она и числится
непрактической. На Кубани субботники поют: "Града сионска
взыщем, в нем же душею исцелимся", а сами - богатые, жадные.
Тоже и духоборы: будто бы за дух, за свободу его борются, а
поехали туда, где лучше. Интеллигенция идет туда, где хуже,
труднее.
Самгин слушал, улыбаясь и не находя нужным возражать Кумову.
Он - пробовал и убедился, что это бесполезно: выслушав его
доводы, Кумов продолжал говорить свое, как человек,
несокрушимо верующий, что его истина - единственная. Он не
сердился, не обижался, но иногда слова так опьяняли его, что он
начинал говорить как-то судорожно и уже совершенно непонятно;
указывая рукой в окно, привстав, он говорил с восторгом,
похожим на страх:
- Тело. Плоть. Воодушевлена, но - не одухотворена - вот! Учение
богомилов - знаете? Бог дал форму - сатана душу. Страшно
верно! Вот почему в народе - нет духа. Дух создается
избранными.
- Что же, нравится тебе эта философия? - спрашивал Самгин
жену, его удивляло и смешило внимание, с которым она слушала
Кумова.
- Он - славный, - уклончиво ответила Варвара. - Такой наивный.
Изредка появлялся Диомидов; его визиты подчинялись закону
некой периодичности; он как будто медленно ходил по
обширному кругу и в одной из точек окружности натыкался на
квартиру Самгиных. Вел он себя так, как будто оказывал великое
одолжение хозяевам тем, что вот пришел.
- Ну, как вы живете? - снисходительно спрашивал он. - Все еще
стараетесь загнать всех людей в один угол?
Он усмехался с ироническим сожалением. В нем явилось нечто
важное и самодовольное; ходил он медленно, выгибая грудь, как
солдат; снова отрастил волосы до плеч, но завивались они у него
уже только на концах, а со щек и подбородка опускались тяжело и
прямо, как нитки деревенской пряжи. В пустынных глазах его
сгустилось нечто гордое, и они стали менее прозрачны.
Всезнающая Любаша рассказала, что у Диомидова большой круг
учеников из мелких торговцев, приказчиков, мастеровых, есть
много женщин и девиц, швеек, кухарок, и что полиция смотрит на
проповедь Диомидова очень благосклонно. Она относилась к
Диомидову почти озлобленно, он платил ей
пренебрежительными усмешками.
- Это - ваши книги читать? - спрашивал он. - Мелко написаны
для меня.
Но возражал он ей редко, а чаще делал так: пристально глядя в
лицо ее, шаркал ногою по полу, как бы растирая что-то.
Когда Алексей Гогин сказал при нем Кумову, что пред
интеллигенцией два пути: покорная служба капиталу или полное
слияние с рабочим классом, Диомидов громко и резко заметил:
- Это есть - заблуждение: пред человеком только один путь - от
самого себя - к богу, а все другое для него не путь, а путаница.
Приятели Варвары шумно восхищались мудростью Диомидова, а
Самгину показалось, что между бывшим бутафором и Кумовым
есть что-то родственное, и он стравил их на спор. Но - он ошибся:
Кумов спорить не стал; тихонько изложив свою теорию
непримиримости души и духа, он молча и терпеливо выслушал
сердитые окрики Диомидова.
- Неверно это, выдумка! Никакого духа нету, кроме души. "Душе
моя, душе моя - что спиши? Конец приближается". Вот что
надобно понять: конец приближается человеку от жизненной
тесноты. И это вы, молодой человек, напрасно интеллигентам
поклоняетесь, - они вот начали людей в партии сбивать, новое
солдатство строят.
Сильно разгневанный, Диомидов ушел, ни с кем не простясь, а
Любаша, тоже очень сердитая, спросила Кумова: почему он
молчал в ответ Диомидову?
- Я с эдаким - не могу, - виновато сказал Кумов, привстав на
ноги, затем сел, подумал и, улыбаясь, снова встал: - Я - не умею с
такими. Это, знаете, такие люди... очень смешные. Они -
мстители, им хочется отомстить...
- Ну, милейший, вы, кажется, бредите, - сказала Сомова, махнув
на него рукою.
- Нет, уверяю вас, - это так, честное слово! - несколько более
оживленно и все еще виновато улыбаясь, говорил Кумов. - Я
очень много видел таких; один духобор - хороший человек был,
но ему сшили тесные сапоги, и, знаете, он так злился на всех,
когда надевал сапоги, - вы не смейтесь! Это очень... даже
страшно, что из-за плохих сапог человеку все делается
ненавистно.
Самгин тоже засмеялся, но жена нетерпеливо сказала ему:
- Перестань, пожалуйста...
- Серьезно, - продолжал Кумов, опираясь руками о спинку стула.
- Мой товарищ, беглый кадет кавалерийской школы в
Елизаветграде, тоже, знаете... Его кто-то укусил в шею, шея
распухла, и тогда он просто ужасно повел себя со мною, а мы
были друзьями. Вот это - мстить за себя, например, за то, что
бородавка на щеке, или за то, что - глуп, вообще - за себя, за
какой-нибудь свой недостаток; это очень распространено, уверяю
вас!
- А за что, по-вашему, мстит Диомидов? - спросил Клим вполне
серьезно.
- Я ведь его не знаю, я по словам вижу, что он из таких, - ответил
Кумов и сел.
Самгин держал письмоводителя в почтительном отдалении, лишь
изредка снисходя до бесед с ним; Кумов был рассеян и вообще
плохой работник, Самгин опасался, что письмоводитель, заметив
демократическое отношение к нему патрона, будет работать еще
хуже. Он считал Кумова человеком по природе недалеким и
забитым обилием впечатлений, непосильных его разуму. Но слова
о мстителях неприятно удивили Самгина, и, подумав, что
письмоводитель вовсе не так наивен, каким он кажется, он стал
присматриваться к нему более внимательно, уже с неприязнью.
Как-то вечером, гуляя с женою, Самгин встретил Макарова и
позвал его к себе на чай. Макаров еще более поседел, виски стали
почти белыми, и сильнее выцвели темные клочья волос на голове.
Это сделало его двуцветные волосы более естественными. Карие
глаза стали задумчивее, мягче, и хотя он не казался постаревшим.
но явилось в нем что-то печальное. Он все топтался на одном
месте, говорил о француженках, которые отказываются родить
детей, о Zweikindersystem в Германии, о неомальтузианстве среди
немецких социал-демократов; все это он считал признаком, что в
странах высокой технической культуры инстинкт материнства
исчезает.
- Женщины не хотят родить детей для контор и машин.
Говорил он не воодушевленно, как бы отчитываясь пред
Самгиным в своих наблюдениях. Клим пошутил:
- Гинеколог обеспокоен уменьшением практики?
- Нет, - взгляни серьезно, - начал Макаров, но, не кончив, зажег
спичку, подождав, пока она хорошо разгорелась, погасил ее и стал
осторожно закуривать папиросу от уголька.
"Консервативен, точно мужик", - отметил Самгин.
- В самом деле, - продолжал Макаров, - класс, экономически
обеспеченный, даже, пожалуй, командующий, не хочет иметь
детей, но тогда - зачем же ему власть?
Рабочие воздерживаются от деторождения, чтоб не голодать, ну, а
эти? Это - не моя мысль, а Туробоева... Самгин усмехнулся:
- Вот как! Что он делает?
- Он? Брезгует. Он, на мой взгляд, совершенно парализован
чувством брезгливости.
Взглянув на 'Варвару, Макаров помолчал несколько секунд, потом
сказал очень спокойно:
- Лидия Тимофеевна, за что-то рассердясь на него, спросила:
"Почему вы не застрелитесь?" Он ответил:
"Не хочу, чтобы обо мне писали в "Биржевых ведомостях".
Самгин стал расспрашивать о Лидии. Варвара, все время
сидевшая молча, встала и ушла, она сделала это как будто
демонстративно. О Лидии Макаров говорил неинтересно и, не
сказав ничего нового для Самгина, простился.
- Завтра возвращаюсь в Петербург, а весною перееду в Казань,
должно быть, а может быть, в Томск, - сказал он, уходя и оставив
по себе впечатление вялости, отчужденности.
- Ты что же это убежала? - спросил Самгин жену.
- Не выношу Макарова! - раздраженно ответила она. - Какой-то
принципиальный евнух.
- Ого! - воскликнул Самгин шутливо, а она продолжала, наливая
чай в свою чашку:
- Хотя не верю, чтоб человек с такой рожей и фигурой... отнимал
себя от женщины из философических соображений, а не из
простой боязни быть отцом... И эти его сожаления, что женщины
не родят...
- Ты забыла, - начал Самгин, улыбаясь, но во-время замолчал, -
жена откинулась на спинку стула, глаза ее густо позеленели.
- Ну, что же? - спросила она, покусывая губы. - Ты хотел
напомнить мне о выкидыше, да?
- Ничего подобного, - решительно сказал он. - С чего ты взяла?
- А что же ты хотел сказать?
- Напомнить, что деторождение среди Обеспеченных классов
действительно понижается и - это признак плохой...
Он говорил докторально и до поры, пока Варвара не прервала его:
- Ну, извини. Мне показалось.
Самгин подумал, что извинилась она небрежно и лучше бы ей не
делать этого. Он давно уже заметил, что Варвара нервничает, но у
него не было желания спросить: что с нею? Он заботился только
о том, чтоб не раздражать ее, и, когда видел жену в дурном
настроении, уходил от нее, считая, что так всего лучше избежать
возможных неприятных бесед и сцен. Она стала много курить, но
он быстро примирился с этим, даже нашел, что папироса в зубах
украшает Варвару, а затем он и сам начал курить. В общем - всетаки
жилось неплохо, но после нового года домашнее, привычное
как-то вдруг отскочило в сторону.
О Сергее Зубатове говорили давно и немало; в начале -
пренебрежительно, шутливо, затем - все более серьезно, потом
Самгин стал замечать, что успехи работы охранника среди
фабричных сильно смущают социал-демократов и как будто
немножко радуют народников. Суслов, чья лампа вновь зажглась
в окне мезонина, говорил, усмехаясь, пожимая плечами:
- Зубатовщина - естественный результат пропаганды марксистов.
Любаша, рассказывая о том, как легко рабочие шли в "Общество
взаимного вспомоществования", гневно фыркала, безжалостно
дергала себя за косу, изумлялась:'
- Если б ткачи, но ведь - металлисты идут на эту приманку,
подумайте!
Ее не мог успокоить даже Кутузов, который писал ей:
"Опыт этого химика поставлен дерзко, но обречен на неудачу,
потому что закон химического сродства даже и полиция не может
обойти. Если же совершится чудо и жандармерия, инфантерия,
кавалерия встанут на сторону эксплуатируемых против
эксплуататоров, то - чего же лучше? Но чудес не бывает ни туда,
ни сюда, ошибки же возможны во все стороны".
- Вот уж не понимаю, как он может шутить, - огорченно
недоумевала Любаша.
Алексей Гогин тоже пробовал. шутить, но как-то неудачно, по
обязанности веселого человека; его сестра, преподававшая в
воскресной школе, нервничая, рассказывала:
- Из семнадцати моих учеников только двое понимают, что
Зубатов - жулик.
И все уныло нахмурились, когда стало известно, что в день
"освобождения крестьян" рабочие пойдут в Кремль, к памятнику
Освободителя.
Пошли они не 19 февраля, а через три дня, в воскресенье. День
был мягкий, почти мартовский, но нерешительный, по Красной
площади кружился сыроватый ветер, угрожая снежной вьюгой,
быстро и низко летели на Кремль из-за Москвы-реки облака,
гудел колокольный звон. Двумя валами на площадь вливалась
темная, мохнатая толпа, подкатываясь к стене Кремля, к
Спасским и Никольским воротам. Шли рабочие не спеша, даже
как бы лениво, шли не шумно, но и не торжественно. Говорили
мало, неполными голосами, ворчливо, и говор не давал того
слитного шума, который всегда сопутствует движению массы
людей. Очень многие простуженно кашляли, и тяжелое шарканье
тысяч ног по измятому снегу странно напоминало звук
отхаркивания, влажный хрип чудовищно огромных легких.
Клим Самгин стоял в группе зрителей на крыльце Исторического
музея. Рабочие обтекали музей с двух сторон и, как бы
нерешительно застаиваясь у ворот Кремля, собирались в кулак и
втискивались в каменные пасти ворот, точно разламывая их.
Напряженно всматриваясь в бесконечное мелькание лиц, Самгин
видел, что, пожалуй, две трети рабочих - люди пожилые, немало
седобородых, а молодежь не так заметна. И тогда как солидные
люди шли в сосредоточенном молчании или негромко
переговариваясь, молодежь толкала, пошатывала их,
перекликалась, посмеиваясь, поругиваясь, разглядывая чисто
одетую публику у музея бесцеремонно и даже дерзко. Но голоса
заглушались шарканьем и топотом ног. Изредка в потоке шапок и
фуражек мелькали головы, повязанные шалями, платками, но и
женщины шли не шумно. Одна из них, в коротком мужском
полушубке, шла с палкой в руке и так необъяснимо вывертывая
ногу из бедра, что казалось, она, в отличие от всех, пытается идти
боком вперед. Лицо у нее было большое, кирпичного' цвета и
жутко неподвижно, она вращала шеей и, как многие в толпе,
осматривала площадь широко открытыми глазами, которые
первый раз видят эти древние стены, тяжелые торговые ряды,
пеструю церковь и бронзовые фигуры Минина, Пожарского.
Многократно и навязчиво повторялись сухое, длинное лицо
Дьякона и круглое, невыразительное Митрофанова. Похожих на
Дьякона было меньше, и только один человек напомнил Климу
Дунаева.
"С каким чувством идут эти люди?" - догадывался Самгин.
Ему казалось, что некоторые из них, очень многие, может быть -
большинство, смотрят на него и на толпу зрителей, среди которых
он стоит, также снисходительно, равнодушно, усмешливо, дерзко
и угрюмо, а в общем глазами совершенно чужих людей, теми же
глазами, как смотрят на них люди, окружающие его, Самгина.
"Мы", - вспомнил он горячее и веское словцо Митрофанова в
пасхальную ночь. "Класс", - думал он, вспоминая, что ни в
деревне, когда мужики срывали замок с двери хлебного магазина,
ни в Нижнем-Новгороде, при встрече царя, он не чувствовал
раскольничьей правды учения d классовой структуре государства.
Рядом с Климом встал, сильно толкнув его, человек с круглой
бородкой, в поддевке на лисьем мехе, в каракулевой фуражке;
держа руки в карманах поддевки, он судорожно встряхивал полы
ее, точно собираясь подпрыгнуть и взлететь на воздух, переступал
с ноги на ногу и довольно громко спрашивал:
- Это - что же? Это - как понять? Вчерась - стачки, а седни -
каяться пошли, - так, что ли?
Голосок его, довольно звонкий, звучал ехидно, так же как и смех.
- Хэ, х-хэ!
Кто-то, стоявший сзади и выше Самгина, уверенно ответил:
- Это - против студентов. Они - бунтуют, а вот рабочие...
Третий голос, слабенький и сиплый, уныло сказал:
- А по-моему - зря допущено прохождение. Отозвались сразу
двое:
- Bepно!
- Почему же зря?
- Да знаете, - нерешительно сказал слабенький голосок. - Уже
коли через двадцать лет убиенного царя вспомнили, ну - иди
каждый в свой приходский храм, панихиду служи, что ли...
- Верно! Подождали бы первого марта, а то...
- Освобожденные-то крестьяне голодом подыхают...
- Правильно, правильно, - торопливо сказал человек в
каракулевой фуражке. - А то - вывалились на улицу да еще в
Кремль прут, а там - царские короны, регалии и вообще
сокровища...
- Кто это придумал? - спросил строгий бас, ему не ответили, и
через минуту он, покрыв разрозненные голоса, театрально
возмутился: - Превратить Кремль в скотопригонный двор...
- Позвольте! Это уж напрасно, - сказал тоном обиженного
человека кто-то за спиною Самгина. - Тут происходит событие,
которое надо понимать как единение народа с царем...
- Не с царем, а с плохим памятником цареву дедушке...
И тотчас же бойкий голосок продекламировал забытую
эпиграмму:
Нелепого строителя
Архинелепый план:
Царя-Освободителя
Поставить в кегельбан.
Толпа зрителей росла; перед Самгиным встал высокий судейский
чиновник, с желчным лицом, подошел знакомый адвокат с
необыкновенной фамилией Магнит. Он поздоровался с
чиновником, толкнул Самгина локтем и спросил:
- Ну, что скажете?
Самгин молча пожал плечами, а чиновник, взглянув на него
желтыми глазами, сказал:
- Странная затея - внушать рабочим, что правительство с ними
против хозяев.
- Вы повторите эти слова в будущей вашей обвинительной речи, -
посоветовал адвокат и засмеялся так громко, что из толпы
рабочих несколько человек взглянули на него и сначала один,
седой, а за ним двое помоложе присоединились к зрителям.
Рабочих уже много было среди зрителей, они откалывались от
своих и, останавливаясь у музея, старались забиться поглубже в
публику. Самгин мельком подумал, что они прячутся. Но он
видел, что это неверно: рабочие стояли уже и впереди его, от них
исходил тяжелый запах машинного масла. По площади ненужно
гуляли полицейские, ветер раздувал полы их шинелей, и можно
было думать, что полицейских немало скрыто за торговыми
рядами, в узких переулках Китай-города. На Лобном месте стояла
тесная группа людей, казалось, что они набиты в бочку. И у
монумента спасителям Москвы тоже сгрудилось много зрителей,
Козьма Минин бронзовою рукою указывал им на Кремль, но они
стояли неподвижно.
А рабочие шли все так же густо, нестройно и не спеша; было
много сутулых, многие держали руки в карманах и за спиною. Это
вызвало в памяти Самгина снимок с чьей-то картины,
напечатанный в "Ниве": чудовищная фигура Молоха, и к ней,
сквозь толпу карфагенян, идет, согнувшись, вереница людей,
нанизанных на цепь, обреченных в жертву страшному богу.
Но это воспоминание, возникнув механически, было явно
неуместно, оно тотчас исчезло, и Самгин продолжал соображать:
чем отличаются эти бородатые, взлохмаченные ветром, очень
однообразные люди от всех других множеств людей, которые он
наблюдал? Он уже подумал, что это такая же толпа, как и всякая
другая, и что народники - правы: без вождя, без героя она - тело
неодухотворенное. Сегодня ее вождь - чиновник охранного
отделения Сергей Зубатов.
"Классовое самосознание? Да - был ли мальчик-то?"
Вспомнил Самгин о Сусанине и Комиссарове, а вслед за ними о
Халтурине. Но все эти мысли, быстро сменяя одна другую,
скользили поверх глубокого и тревожного впечатления, не
задевая его, да и говор в толпе зрителей мешал думать связно.
"Ничего своеобразного в этих людях - нет, просто я несколько
отравлен марксизмом", - уговаривал себя Самгин,
присматриваясь к тяжелому, нестройному ходу рабочих, глядя,
как они, замедляя шаги у ворот, туго уплотняясь, вламываются в
Кремль.
"Как слепые, - если кто-нибудь упадет под ноги им - растопчут,
не заметив", - вдруг подумал он, и эта мысль была ему ближе всех
других. Он сознавал, что в нем поднимается, как температура,
некое сильное чувство, ростки которого и раньше, но - слабо,
ощущались им. Растет оно, как нарыв, с эдакой дергающей болью,
и размышления нимало не мешают его росту. Он совершенно
определенно понимал, что не следует формулировать это чувство,
не нужно одевать его в точные слова, а, наоборот, надо чем-то
погасить его, забыть о нем.
У ворот кричали:
- Шапки! Эй, ребята, шапки снимай!
Команда эта напомнила Самгину наивно хвастливые стихи:
Шапки кто, злодей, не
снимет
У святых в Кремле
ворот.
Размахивая шапкой, из толпы рабочих оторвался маленький
старичок в черном тулупчике нараспашку и радостно сказал:
- Сейчас одного заарестовали. Разговаривал, пес:
"Куда идете? Куда, кричит, идете, дураки, хамово. племя?" Так и
садит, будто с ума соскочил, сукин сын!
- Без скандала мы не можем, - угрюмо заметил усатый человек с
закопченным лицом.
- "Сволочи", говорит...
- Студент?
- Штатский.
- Пьяный?
- Кто знает? Не разберешь.
- А - молодой?
- Это - верно, молодой. Трясется весь, озлился, что ли... Куда,
говорит?
- Сколько ж это тысяч? - озабоченно спросил очень толстый, но
плохо одетый, стоя впереди Самгина; ему ответили:
- Тысяч десять.
- Бо-ольше!
С крыльца, через голову Клима, кто-то крикнул успокоительно и
даже с удальством:
- Москва людей не боится!
И тотчас же отозвался угрюмый бас:
- Люди ей - зерно под жернов. А человек в тулупчике назойливо
допрашивал двух рабочих, которые только что присоединились к
публике:
- Вы что ж отстали от своих, а?
- Не твое дело, - сказал один, похожий на Вараксина, а другой, с
лицом старого солдата, миролюбиво объяснил:
- Тесно, не пробьешься в ворота, ребра ломают.
- А - для чего затеяли это самое? Затеяли и - в сторону?
И сквозь все голоса из глубины зрителей ручейком пробивался
один тревожный чей-то голосок:
- Я - не понимаю: к чему этот парад? Ей-богу, право, не знаю -
зачем? Если б, например, войска с музыкой... и чтобы
духовенство участвовало, хоругви, иконы и - вообще -
всенародно, ну, тогда - пожалуйста! А так, знаете, что же
получается? Раздробление как будто. Сегодня - фабричные,
завтра - приказчики пойдут или, скажем, трубочисты, или еще
кто, а - зачем, собственно? Ведь вот какой вопрос поднимается!
Ведь не на Ходынское поле гулять пошли, вот что-с...
В бессвязном говоре зрителей и в этой тревожной воркотне
Самгин улавливал клочья очень знакомых ему и даже близких
мыслей, но они были так изуродованы, растрепаны, так легко
заглушались шарканьем ног, что Клим подумал с негодованием:
"Какое мещанство. Нищенство".
Из Кремля поплыл густой рев, было' в нем что-то шерстяное,
мохнатое, и казалось, что он согревает сыроватый, холодный
воздух. Человек в поддевке на лисьем мехе успокоительно
сообщил:
- Поют! "Спаси, господи" поют!
Снял шапку, перекрестился на храм Василия Блаженного и
торопливо пошел прочь.
Все зрители как бы только этого и ждали, плотная стена их стала
быстро разваливаться, расползаться; пошел и Самгин. У торговых
рядов он наткнулся на Митрофанова; Иван Петрович стоял,
прислонясь к фонарю, надув щеки, оттопырив губы, шапка
съехала на глаза ему, и вид у него был такой, точно он только что
получил удар по затылку. Самгину даже показалось, что он -
пьяный. Иван Петрович смотрел прямо в лицо его, но не
здоровался. Эта встреча обрадовала Клима, как встреча с
приятным человеком после долгого и грустного одиночества; он
протянул ему руку и- заметил, что постоялец, прежде чем пожать
ее, беспокойно оглянулся.
- Ну, что вы скажете?
- Замечательно, - быстро ответил Митрофанов. - Замечательно, -
повторил он, вскинув голову и этим поправив шапку. - Стройно, -
сказал он, щупая пальцами пуговицу пальто. - Весьма...
внушительно!
В его поведении было что-то странное, он возбудил любопытство
Самгина, и Клим предложил ему позавтракать. Митрофанов
согласился не сразу, стесненно поеживаясь, оглядываясь, а
согласясь, пошел быстро, молча и впереди Самгина.
В полуподвальном ресторане, тесно набитом людями, они
устроились в углу, около какого-то шкафа. Гости ресторана вели
себя так размашисто и бесцеремонно шумно, как будто все они
были близко знакомы друг с другом и собрались на юбилейный
или номинальный обед. Самгин прислушался к слитному говору и
не услышал ни слова о манифестации рабочих. Он очень
торопился определить свое настроение, услыхать слова здравого
смысла, но ему не сразу удалось заставить Митрофанова
разговориться. Иван Петрович согласно кивал головою и говорил
не своим тоном:
- Затея - умственная. Это - верно: хозяева мало чего видят, кроме
своей пользы. Конечно - облегчить рабочих людей надо.
Но, выпив рюмки три водки, он глубоко вздохнул, закрыл глаза,
сморщился и, качая головою, тихонько сказал:
- Эх, Клим Иванович, клюква это!
- Что? - также тихо спросил Самгин, уже зная, что сейчас
услышит нечто своеобразное и, наверное, как всегда от
Митрофанова, успокаивающее.
- Клюква, - повторил Митрофанов, наклоняясь к нему через стол.
- Вы, Клим Иванович, не верьте: волка клюквой не накормишь,
не ест! - зашептал он, часто мигая глазами, и еще более налег на
стол. - Не верьте - притворяются. Я знаю.
Погрозив пальцем, он торопливо налил и быстро выпил еще
рюмку, взял кусок хлеба, понюхал его и снова положил на
тарелку.
- Вас благоразумие обманывает. Многие видят то, чего им
хочется, а его, хотимого-то, - нету. Призраки воображаемые, так
сказать, видим.
Оглянувшись, он зашептал:
- Я с этой, так сказать, армией два часа шел, в самой гуще, я
слышал, как они говорят. Вы думаете, действительно к царю шли,
мириться?
Усмехнувшись, Митрофанов махнул рукою над столом, задел
бутылку и, удерживая ее, подскочил на стуле.
- Извините. Я фабричных знаю-с, - продолжал он шептать. - Это
- народ особенный, им - наплевать на все, вот что! Тут один не
пожелал кривить душою, арестовали его...
- Да, я слышал. Мальчишка?
- Зачем? Нет, он - бритый и ростом маловат, а годами - наверное,
старше вас.
- Рабочий?
Митрофанов, утвердительно кивнув головой, посмотрел через
плечо свое, продолжая с усмешкой:
- Он их - матюками! Идет и садит прямо в морды: "Сволочь вы,
говорит, да! Этого царя, говорит, убили за то, что он обманул
народ, - понимаете? А вы, говорит, на коленки встать пред ним
идете". Его, знаете, бьют, толкают, - молчи, дурак! А он, как
пьяный, ничего не чувствует, снова ввернется в толпу, кричит:
"Падаль!" Клим Иванович, не в том дело, что человек буянит, а в
том, что из десяти семеро одобряют его, а если и бьют, так это
они из осторожности. Хитрость - простая! Весь этот ход -
неверный, Клим Иванович, это ход на проигрыш. Там один гусь
гоготал; дескать народ во главе с царем, а ведь все знают: царь у
нас несчастливый, неудачный царь! Передавили в коронацию
тысячи народу, а он - даже не перекрестился. Хоть бы пяток
полицейских повесил. Дедушка - вешал, не стеснялся. А этот -
дядю боится. Вы думаете, народ Ходынку не помнит? Нет, народ
злопамятен. Ему, кроме зла, и помнить нечего.
Митрофанов испуганно взмахнул головою.
- Это, конечно, не я говорю, а так, вообще говорится...
- Да, - сказ
...Закладка в соц.сетях
