Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 2.
...т; сдвинув
шапку на затылок, человек ревел басом:
- Насильники, убийцы...
- Долой самодержавие! - кричали всюду в толпе, она тесно
заполнила всю площадь, черной кашей кипела на ней, в густоте ее
неестественно подпрыгивали лошади, точно каменная и
замороженная земля под ними стала жидкой, засасывала их, и
они погружались в нее до колен, раскачивая согнувшихся в седлах
казаков; казаки, крестя нагайками воздух, били направо, налево,
люди, уклоняясь от ударов, свистели, кричали:
- Дол-лой! Тащи с лошадей!
Самгин, передвигаясь с людями, видел, что казаки разбиты на
кучки, на единицы и не нападают, а защищаются; уже несколько
всадников сидело в седлах спокойно, держа поводья обеими
руками, а один, без фуражки, сморщив лицо, трясся, точно
смеясь. Самгин двигался и кричал:
- Дикари! Не смейте!
Но шум был таков, что он едва слышал даже свой голос, а сзади
памятника, у пожарной части, образовался хор и, как бы
поднимая что-то тяжелое, кричал ритмично:
- До-лой ца-ря, до-лой ца-ря...
Появились пешие полицейские, но толпа быстро всосала их,
разбросав по площади; в тусклых окнах дома генерал-губернатора
мелькали, двигались тени, в одном окне вспыхнул огонь, а в
другом, рядом с ним, внезапно лопнуло стекло, плюнув вниз
осколками.
"В сущности, это - победа, они победили", - решил Самгин, когда
его натиском толпы швырнуло в Леонтьевский переулок.
Изумленный бесстрашием людей, он заглядывал в их лица,
красные от возбуждения, распухшие от ударов, испачканные
кровью, быстро застывавшей на морозе. Он ждал хвастливых
криков, ждал выявления гордости победой, но высокий, усатый
человек в старом, грязноватом полушубке пренебрежительно
говорил, прислонясь к стене:
- Сотник - дурак, ему за это попадет!
Молодая женщина в пенснэ перевязывала ему платком ладонь
левой руки, правою он растирал опухоль на лбу, его окружало
человек шесть таких же измятых, вывалянных в снегу.
- Али можно допускать пехоту вплоть до кавалерии? Он,
обязанный действовать с расстояния, подпустил на дистанцию и
- р-рысью мар-рш! Тут пехота не может устоять, кони опрокинут.
Тогда - бей, руби! А он допустил по грудь себе, идиёт.
- Это - верно, - поддержал его один из окружавших. - И водой
могли облить, - пожарная часть - под боком.
- Ежели они будут так зевать, мы им нагреем затылки.
- Покорно благодарю, мадам, - сказал раненный в руку и
сплюнул кровью. - Мерси, ловко вы... Пошли, ребята!
Пошел он назад, на площадь, где шум не стал тише. Самгин тоже
пошел за ним, вслушиваясь в говор попутчиков.
- Револьвер я у него вырвал.
- Собака! Что ж он?
- На землю бросился, верно - думал, что я в него тоже
выстрелю...
- Студенты здорово действовали!
- Они драться любят.
- Барышня одна, толстенькая, ну - до чего смела! Того и жди - в
морду влепит приставу. А - мышь против собаки...
- Один - тросточкой хлестал."
- Ежели, товарищи, интеллигент рискует с нами, значит...
Было странно слышать, что, несмотря на необыденность тем,
люди эти говорят как-то обыденно просто, даже почти
добродушно; голосов и слов озлобленных Самгин не слышал.
Вдруг все люди впереди его дружно побежали, а с площади,
встречу им, вихрем взорвался оглушающий крик, и было ясно, что
это не крик испуга или боли. Самгина толкали, обгоняя его, ктото
схватил за рукав и повлек его за собой, сопя:
- Братцы, не отставай...
Выбежав на площадь, люди разноголосо ухнули, попятились, и на
секунды вокруг Самгина все замолчали, боязливо или удивленно.
Самгина приподняло на ступень какого-то крыльца, на углу, и он
снова видел толпу, она двигалась, точно чудовищный таран,
отступая и наступая, - выход вниз по Тверской ей преграждала
рота гренадер со штыками на руку.
А сзади солдат, на краю крыши одного из домов, прыгали,
размахивая руками, точно обжигаемые огнем еще невидимого
пожара, маленькие фигурки людей, прыгали, бросая вниз, на
головы полиции и казаков, доски, кирпичи, какие-то дымившие
пылью вещи. Был слышен радостный крик:
- Ур-ра, филипповцы! Ур-ра-а...
И так же радостно говорил человек, напудренный мукою,
покрывший плечи мешком, человек в одной рубахе и опорках на
голые ноги.
- Мы, значит, из рабочей дружбы, тоже забастовали, вышли на
улицу, стоим смирно, ну и тут казачишки - бить нас...
- Би-ить? - взревел кто-то.
- Ну, мы, которые - побежали, - чем оборониться? - А те - на
чердаки...
Самгин смотрел на крышу, пытаясь сосчитать храбрецов,
маленьких, точно школьники. Но они не поддавались счету,
мелькая в глазах с удивительной быстротой, они подбегали к
самому краю крыши и, рискуя сорваться с нее, метали вниз
поленья, кирпичи, доски и листы железа, особенно пугавшие
казацких лошадей. Самгин снимал и вновь надевал очки,
наблюдая этот странный бой, очень похожий на игру
расшалившихся детей, видел, как бешено мечутся испуганные
лошади, как всадники хлещут их нагайками, а с панели небольшая
группа солдат грозит ружьями в небо и целится на крышу. Но
выстрелов не слышно было в сплошном, густейшем реве и вое,
маленькие булочники с крыши не падали, и во всем этом ничего
страшного не было, а было что-то другое, чего он не мог понять.
Вокруг его непрерывно трепетал торопливый нервный говорок.
- Дымоход разбирают.
- Оборониться всегда найдешь чем - только захоти! -
восторженно прокричал кто-то, его немедля передразнили:
- Захоти-и! Ну-ко, пойди, сбей кулаком солдатов! Было бы чем
оборониться, мы бы тут не торчали...
- Эх, братцы! Кирпичу подать бы им... А знакомый Самгину голос
человека с перевязанной ладонью внушительно объяснял:
- С крыши пулей не собьешь, способной линии для пули нету...
Большинство людей стояло молча, сосредоточенно, как стоят на
кулачных боях взрослые бойцы, наблюдая горячую драку
подростков.
- Еще солдат гонят, - угрюмо сказал кто-то, и вслед за тем
Самгин услыхал памятный ему сухой треск ружейного залпа.
- Эге!
- Холостыми...
- Знаем мы эти холостые!
- - Однако уходить надо, ребята!
И не спеша, люди, окружавшие Самгина, снова пошли в
Леонтьевский, оглядываясь, как бы ожидая, что их позовут назад;
Самгин шел, чувствуя себя так же тепло и безопасно, как
чувствовал на Выборгской стороне Петербурга. В общем он
испытывал удовлетворение человека, который, посмотрев
репетицию, получил уверенность, что в пьесе нет моментов,
терзающих нервы, и она может быть сыграна очень неплохо.
Почти неделю он прожил в настроении приподнятом, злорадно
забавляясь страхами жены.
- Что ж это будет, Клим, как ты думаешь? - назойливо
спрашивала она каждый день утром, прочитав телеграммы газет о
росте забастовок, крестьянском движении, о сокращении подвоза
продуктов к Москве.
- Борются с правительством, а хотят выморить голодом нас, -
возмущалась она, вздергивая плечи на высоту ушей. - При чем тут
мы?
Негодовала не одна Варвара, ее приятели тоже возмущались.
Оракулом этих дней был "удивительно осведомленный" Брагин.
Он подстриг волосы и уже заменил красный галстук синим в
полоску; теперь галстук не скрывал его подбородка, и оказалось,
что подбородок уродливо острый, загнут вверх, точно у беззубого
старика, от этого восковой нос Брагина стал длиннее, да и все
лицо обиженно вытянулось. Фыркая и кашляя, он говорил:
- Знаете, это все-таки - смешно! Вышли на улицу, устроили драку
под окнами генерал-губернатора и ушли, не предъявив никаких
требований. Одиннадцать человек убито, тридцать два - ранено.
Что же это? Где же наши партии? Где же политическое
руководство массами, а?
Самгин молчал. Да, политического руководства не было, вождей
- нет. Теперь, после жалобных слов Брагина, он понял, что
чувство удовлетворения, испытанное им после демонстрации,
именно тем и вызвано: вождей - нет, партии социалистов
никакой роли не играют в движении рабочих. Интеллигенты,
участники демонстрации, - благодушные люди, которым
литература привила с детства "любовь к народу". Вот кто они, не
больше.
Возмущаясь недостатком активности рабочих, Брагин находил
активность крестьян не только чрезмерной, но совершенно
излишней.
- Это - начало пугачевщины, - говорил он, прикрывая глаза
ресницами не сверху, как люди, а снизу, как птицы.
Ряхин тоже приуныл и, делая руками в воздухе какие-то сложные
петли, бормотал виновато:
- Да, перебарщивают. Расшалились. Ах, правительство,
правительство! - вздыхал он.
Иронически радовался Редозубов. Самгин встретил его на
митинге.
- Мужичок-то, а? - спросил Редозубов, хлопнув его по плечу, и
обещал: - Он вам покажет коку с соком!
Самгин не ответил ему, даже не взглянул на него; бывший
толстовец вызывал в нем какие-то неопределенные опасения.
Было уже довольно много людей, у которых вчерашняя "любовь к
народу" заметно сменялась страхом пред народом, но Редозубов
отличался от этих людей явным злорадством, с которым он
говорил о разгромах крестьянами помещичьих хозяйств. В его
анархизме Самгин чувствовал нечто подзадоривающее,
провокаторское, но гораздо хуже было то, что настроение
Редозубова было чем-то сродно, совпадало с настроением самого
Клима.
Самгин вел себя с людями более сдержанно и молчаливо, чем
всегда. Прочитав утром крикливые газеты, он с полудня уходил на
улицы, бывал на собраниях, митингах, слушая, наблюдая, встречая
знакомых, выспрашивал, но не высказывался, обедал в
ресторанах, позволяя жене думать, что он занят
конспиративными делами. Он чувствовал себя напряженно, туго
заряженным и минутами боялся, что помимо его воли в нем
может что-то взорваться и тогда он скажет или сделает нечто
необыкновенное и - против себя. В конце концов он был
совершенно уверен, что все, что происходит в стране, очищает для
него дорогу к самому себе. Всю жизнь ему мешала найти себя эта
проклятая, фантастическая действительность, всасываясь в него,
заставляя думать о ней, но не позволяя встать над нею человеком,
свободным от ее насилий.
Он почувствовал себя ошеломленным, прочитав, что в Петербурге
организован Совет рабочих депутатов.
- Это - что еще? - заспанным голосом, капризно и сердито
спросила Варвара, встряхивая газету, как салфетку, на которой
оказались какие-то крошки.
- Организация рабочих, как видишь, - задумчиво ответил он, а
жена допрашивала, все более раздражаясь:
- Кто это - Хрусталев-Носарь, Троцкий, Фейт? Какие-нибудь
вроде Кутузова? А где Кутузов?
- Не знаю.
- Вероятно - в тюрьме?
- Возможно.
- Кончится тем, что все вы будете в тюрьме.
- И это допустимо.
- Или вас перебьют.
- - Увидим.
- Безумие, - сказала Варвара, швырнув газету на пол, и ушла,
протестующе топая голыми пятками. Самгин поднял газету и
прочитал в ней о съезде земцев, тоже решивших организоваться в
партию.
"Граф Гейден, Милюков, Петрункевич, Родичев", - читал он;
скучно мелькнула фамилия ею бывшего патрона.
"Опоздали", - решил он, хотя и почувствовал нечто утешительное
в факте, что одновременно с Советом рабочих возникает партия,
организованная крупными либералами.
"Испытанные политики, талантливые люди", - напомнил он себе.
Но это утешило только на минуту.
"Совет рабочих - это уже движение по линии социальной
революции", - подумал он, вспоминая демонстрацию на
Тверской, бесстрашие рабочих в борьбе с казаками, булочников
на крыше и то, как внимательно толпа осматривала город.
"Социальная революция без социалистов", - еще раз попробовал
он успокоить себя и вступил сам с собой в некий безмысленный и
бессловесный, но тем более волнующий спор. Оделся и пошел в
город, внимательно присматриваясь к людям интеллигентской
внешности, уверенный, что они чувствуют себя так же расколото
и смущенно, как сам он. Народа на улицах было много, и много
было рабочих, двигались люди неторопливо, вызывая
двойственное впечатление праздности и ожидания каких-то
событий.
"Жажда развлечений, привыкли к событиям", - определил
Самгин. Говорили негромко и ничего не оставляя в памяти
Самгина; говорили больше о том, что дорожает мясо, масло и
прекратился подвоз дров. Казалось, что весь город выжидающе
притих. Людей обдувал не сильный, но неприятно сыроватый
ветер, в небе являлись голубые пятна, напоминая глаза,
полуприкрытые мохнатыми ресницами. В общем было как-то
слепо и скучно.
Потом наступил веселый день "конституции", тоже ветреный.
Над городом низко опустилось и застыло оловянное небо, ветер
хлопотливо причесывал крыши домов, дымя снегом, бросаясь под
ноги людей. Но Москва вспыхнула радостью и как-то повесеннему
потеплела, люди заговорили громко, и колокольный
звон под низким сводом неба звучал оглушительно. По улицам
мчались раскормленные лошади в богатой упряжке, развозя
солидных москвичей в бобровых шапках, женщин, закутанных в
звериные меха, свинцовых генералов; город удивительно
разбогател людями, каких не видно было на улицах последнее
время. Солидные эти люди, дождавшись праздника, вырвались из
тепла каменных домов и едут, едут, благосклонно поглядывая на
густые вереницы пешеходов, изредка и снисходительно кивая
головами, дотрагиваясь до шапки.
Проехал на лихаче Стратонов в дворянской, с красным околышем,
фуражке, проехала Варвара с Ряхиным, он держал ее за талию и
хохотал, кругло открыв рот. Мелькали знакомые лица
профессоров, адвокатов, журналистов; шевеля усами, шел старик
Гогин, с палкой в руке; встретился Редозубов в тяжелой шубе с
енотовым воротником, воротник сердито ощетинился, а лицо
Редозубова. туго надутое, показалось Самгину обиженным. В
маленьких санках, едва помещаясь на сиденье, промчался бывший
патрон Самгина, в мохнатой куньей шапке; черный жеребец,
вскидывая передние ноги к свирепой морде своей, бил копытами
мостовую, точно желая разрушить ее.
Самгин шел бездумно, бережно охраняя чувство удовлетворения,
наполнявшее его, как вино стакан. Было уже синевато-сумрачно,
вспыхивали огни, толпы людей, густея, становились шумливей.
Около Театральной площади из переулка вышла группа людей,
человек двести, впереди ее - бородачи, одетые в однообразные
поддевки; выступив на мостовую, они угрюмо, но стройно запели:
- "Бо-оже цар-ря..."
Публика на панелях приостановилась, чей-то голос удивленно и
смешно спросил:
- Это - к чему?
И тотчас раздались голоса ворчливые, сердитые, точно людям
напомнили неприятное:
- Нашли время волынку тянуть!
- Дохлое дело!
- Эй, вы!..
Двое студентов закричали в один голос:
- Долой самодержавие!
Но их немедленно притиснули к стене, и человек с длинными
усами, остроглазый, весело, но убедительно заговорил:
- Не надо сердиться, господа! Народная поговорка "Долой
самодержавие!" сегодня сдана в архив, а "Боже, царя храни", по
силе свободы слова, приобрело такое же право на бытие, как,
например, "Во лузях"...
Хоругвеносцы уже Прошли, публика засмеялась, а длинноусый,
обнажая кривые зубы, продолжал говорить все более весело и
громко. Под впечатлением этой сцены Самгин вошел в зал
Московской гостиницы.
В ярких огнях шумно ликовали подпившие люди. Хмельной и
почти горячий воздух, наполненный вкусными запахами, в
минуту согрел Клима и усилил его аппетит. Но свободных столов
не было, фигуры женщин и мужчин наполняли зал, как шрифт
измятую страницу газеты. Самгин уже хотел уйти, но к нему,
точно на коньках, подбежал белый официант и ласково
пригласил:
- Пожалуйте, вас просят!
Недалеко от двери, направо у стены, сидел Владимир Лютов с
Алиной, Лютов взорвался со стула и, протягивая руку, закричал:
- Шестнадцать лет не видались, садись! Ну, что, брат? Выжали
маслице из царя, а?
- Не кричи, Володя, - посоветовала Алина, величественно
протянув руку со множеством сверкающих колец на пальцах, и
вздохнула: - Ох, постарели мы, Климу ш а!
- Тощий, юркий, с облысевшим черепом, с пятнистым лицом и
дьявольской бородкой, Лютов был мало похож на купца, тогда
как Алина, в платье жемчужного шелка, с изумрудами в ушах и
брошью, похожей на орден, казалась типичной московской
купчихой: розоволицая, пышногрудая, она была все так же
ослепительно красива и завидно молода.
- Что пьешь-ешь? Заказывай! - покрикивал Лютов, - Алина
властным жестом остановила его.
- Ты - молчи, потерянный человек, я уж знаю, кого чем кормить
надо!
- Она - знает! - подмигнул Лютов и, широко размахнув руками,
рассыпался: - Радости-то сколько, а? На три Европы хватит! И, ты
погляди, - кто радуется?
Он перечислил несколько фамилий крупных промышленников,
назвал трех князей, десяток именитых адвокатов, профессоров и
заключил, не смеясь, а просто сказав:
- Хи-хи.
- Вот взял противную привычку хи-хи эти говорить, -
пожаловалась Алина бархатным голосом.
- Не буду, Лина, не сердись! Нет, Самгин, ты почувствуй: ведь это
владыки наши будут, а? Скомандуют: по местам! И все пойдет,
как по маслу. Маслице, хи... Ах, милый, давно я тебя не видал!
Седеешь? Теперь мы с тобой по одной тропе пойдем.
- По какой? - спросил Самгин.
Лютов попробовал сдвинуть глаза к переносью, но это, как
всегда, не удалось ему. Тогда, проглотив рюмку желтой водки, он,
не закусывая, облизал губы острым языком и снова рассыпался
словами.
- Многие тут Симеонами богоприимцами чувствуют себя: "Ныне
отпущаеши, владыко", от великих дел к маленьким, своим...
"Умная бестия", - подозрительно косясь на него, подумал Самгин
и принялся за какую-то еду, шипевшую на сковородке.
- Сначала прими вот это, - строго сказала Алина, подвинув ему
рюмку жидкости дегтярного цвета.
- Джин с пиконом, - объяснил Лютов. - Ну, - чокнемся!
Возрадуйся и возвеселись. Ух!.. Она, брат, эти штуки знает, как
поп молитвы.
Самгин ожег себе рот и взглянул на Алину неодобрительно, но
она уже смешивала другие водки. Лютов все исхищрялся в
остроумии, мешая Климу и есть и слушать. Но и трудно было
понять, о чем кричат люди, пьяненькие от вина и радости; из
хаотической схватки голосов, смеха, звона посуды, стука вилок и
ножей выделялись только междометия, обрывки фраз и упрямая
попытка тенора продекламировать Беранже.
- "Слав-ва святому труду", - уже второй раз высоко взбрасывал он
три слова.
Самгин ел что-то удивительно вкусное и чувствовал себя
взрослым на празднике детей. Алина, вынув из сумочки синее
письмо, углубленно читала его, подняв брови. Лютов осыпал
словами румяного толстяка за соседним столом, толстяк
заливисто смеялся, и шея его наливалась багровой кровью.
Самгин, оглядываясь, видел бородатые и бритые, пухлые и
костлявые лица мужчин, возбужденных счастьем жить, видел
разрумяненные мордочки женщин, украшенных драгоценными
камнями, точно иконы, все это было окутано голубоватым
туманом, и в нем летали, подобно ангелам, белые лакеи,
кланялись их аккуратно причесанные и лысые головы, светились
почтительными улыбками потные физиономии.
- Она теперь поэтов кормит, - рассказывал Лютов, щупая
бутылки и встречая на каждой пальцы Алины, которая мешала
ему пить, советуя:
- Не торопись.
- Один - удивительный! Здоровеннейший парень, как ломовой
извозчик. Стихи он делает, чорт его знает какие, - но - ест! Пьет!
- Господа!
Бедность и труд
Честно живут...
- Какой надоедный визгун! - сказала Алина, рассматривая в
зеркальце свой левый глаз. - И - врет! Не - честно, а вместе
живут.
Она заботливо подливала Самгину водки, смешивая их, эта смесь,
мягко обжигая рот, уже приятно кружила голову.
С дружбой, с любовью в
ладу
- кричал тенор, преодолевая шум.
- Дурачок, - вздохнула Алина, размешивая палочкой зубочистки
водку в рюмке. - А вот Володька, чем пьянее, тем умнее.
Безжалостно умен, хамик!
- Химик? - спросил Лютов, усмехаясь.
- Нет, - хамик. От ума и пропадет. Нахмурясь и обведя зал
прищуренными глазами, она вздохнула:
- Похоже на коробку конфект.
- Поэтов кормит, а стихов - не любит, - болтал Лютов,
поддразнивая Алину. - Особенно не любит мои стишки...
- Просим! Про-осим! - заревели вдруг несколько человек,
привстав со стульев, глядя в дальний угол зала.
Самгин чувствовал себя все более взрослым и трезвым среди
хмельных, ликующих людей, против Лютова, который точно
крошился словами, гримасами, судорогами развинченного тела,
вызывая у Клима желание, чтоб он совсем рассыпался в сор, в
пыль, освободив измученный им стул, свалившись под него
кучкой мелких обломков.
Шум в зале возрастал, как бы ища себе предела; десятки голосов
кричали, выли:
- Просим! Милый... Просим... "Дубинушку"! Лютов, покачиваясь
на стуле, читал пронзительно, как дьячок:
Жила-была дама, было у
нее два мужа,
Один - для тела, другой
- для души.
И вот начинается драма:
который хуже?
Понять она не умела,
оба - хороши!
- Это он сочинил про себя и про Макарова, - объяснила Алина,
прекрасно улыбаясь, обмахивая платком разгоревшееся лицо;
глаза ее блестели, но - не весело. Ее было жалко за то, что она так
чудесно красива, а живет с уродом, с хамом.
- Неправда! - бесстыдно кричал урод. - Костя Макаров и я - мы
оба для души, как чорт и ангел! А есть еще третий...
- Врешь, Володька!
- Знаю! В мечте, но - есть!
- Про-осим же! "Дубинушку-у"!
- Господа! Тише!
- Перестань, Володька, слышишь: Шаляпина просят "Дубинушку"
петь, - строго сказала Алина.
- Пусть поет, я с ним не конкурирую.
Тишина устанавливалась с трудом, люди двигали стульями,
звенели бокалы, стучали ножи по бутылкам, и кто-то неистово
орал:
- В восемьдесят девятом году французская ар-ристо-кратия,
отказываясь от...
- К чорту аристократию!
Бородатый человек в золотых очках, стоя среди зала, размахивая
салфеткой над своей головой, сказал, как брандмейстер на
пожаре:
- Господа! Вас просят помолчать.
- А как же свобода слова? - крикнул некий остроумец.
Но все-таки становилось тише, только у буфета ехидно прозвучал
костромской говорок:
- Да - от чего же ты, Митя, откажешься в пользу народа-то, ежели
у тебя и нету ни зерна, кроме закладных на имение да идеек?
- Шш, - тише!
Тут Самгин услыхал, что шум рассеялся, разбежался по углам,
уступив место одному мощному и грозному голосу. Углубляя
тишину, точно выбросив людей из зала, опустошив его, голос этот
с поразительной отчетливостью произносил знакомые слова,
угрожающе раскладывая их по знакомому мотиву. Голос звучал
все более мощно, вызывая отрезвляющий холодок в спине
Самгина, и вдруг весь зал точно обрушился, разломились стены,
приподнялся пол и грянул единодушный, разрушающий крик:
Эх,
дубинушк
а, ухнем!
- Чорт возьми, - сказал Лютов, подпрыгнув со стула, и тоже
завизжал:
- Эй-и...
Самгина подбросило, поставило на ноги. Все стояли, глядя в угол,
там возвышался большой человек и пел, покрывая нестройный рев
сотни людей. Лютов, обняв Самгина за талию, прижимаясь к
нему, вскинул голову, закрыв глаза, источая из выгнутого кадыка
тончайший визг; Клим хорошо слышал низкий голос Алины и еще
чей-то, старческий, дрожавший.
Снова стало тихо; певец запел следующий куплет; казалось, что
голос его стал еще более сильным и уничтожающим, Самгина
пошатывало, у него дрожали ноги, судорожно сжималось горло;
он ясно видел вокруг себя напряженные, ожидающие лица, и ни
одно из них не казалось ему пьяным, а из угла, от большого
человека плыли над их головами гремящие слова:
На цар-ря,
на господ
Он
поднимет
с рразмаха
дубину!
- Э-эх, - рявкнули господа: - Дубинушка - ухнем! Придерживая
очки, Самгин смотрел и застывал в каком-то еще не испытанном
холоде. Артиста этого он видел на сцене театра в царских
одеждах трагического царя Бориса, видел его безумным и
страшным Олоферном, ужаснейшим царем Иваном Грозным при
въезде его во Псков, - маленькой, кошмарной фигуркой с плетью
в руках, сидевшей криво на коне, над людями, которые кланялись
в ноги коню его; видел гибким Мефистофелем, пламенным
сарказмом над людями, над жизнью; великолепно, поражающе
изображал этот человек ужас безграничия власти. Видел его
Самгин в концертах, во фраке, - фрак казался всегда чужой
одеждой, как-то принижающей эту мощную фигуру с ее лицом
умного мужика.
Теперь он видел Федора Шаляпина стоящим на столе, над
людями, точно монумент. На нем простой пиджак серокаменного
цвета, и внешне артист такой же обыкновенный, домашний
человек, каковы все вокруг него. Но его чудесный,
красноречивый, дьявольски умный голос звучит с потрясающей
силой, - таким Самгин еще никогда не слышал этот
неисчерпаемый голос. Есть что-то страшное в том, что человек
этот обыкновенен, как все тут, в огнях, в дыму, - страшное в том,
что он так же прост, как все люди, и - не похож на людей. Его
лицо - ужаснее всех лиц, которые он показывал на сцене театра.
Он пел и - вырастал. Теперь он разгримировался до самой
глубокой сути своей души, и эта суть - месть царю, господам,
рычащая, беспощадная месть какого-то гигантского существа.
"Вот - именно, разгримировался до полной обнаженности своей
тайны, своего анархического существа. И отсюда, из его
ненависти к власти, - ужас, в котором он показывает царей".
Когда Самгин, все более застывая в жутком холоде, подумал это -
память тотчас воскресила вереницу забытых фигур: печника в
деревне, грузчика Сибирской пристани, казака, который сидел у
моря, как за столом, и чудовищную фигуру кочегара у Троицкого
моста в Петербурге. Самгин сел и, схватясь руками за голову,
закрыл уши. Он видел, что Алина сверкающей рукой гладит его
плечо, но не чувствовал ее прикосновения. В уши его все-таки
вторгался шум и рев. Пронзительно кричал Лютов, топая ногами:
- Браво-о!
Он схватил руку Самгина, сдернул его со стула и закричал в лицо
ему рыдающими звуками:
- Понимаешь? Самоубийцы! Сами себя отпеваем, - слышишь?
Кто это может? Русь - может!
Его разнузданное лицо кошмарно кривилось, глаза неистово
прыгали от страха или радости.
- Владимир, не скандаль! - густо и тоном приказания сказала
Алина, дернув его за рукав. - На тебя смотрят... Сядь! Пей!
Выпьем, Климуша, за его здоровье! Ох, как поет! - медленно
проговорила она, закрыв глаза, качая головой. - Спеть бы так,
один раз и... - Вздрогнув, она опрокинула рюмку в рот.
Самгин тоже выпил и тотчас протянул к ней пустую рюмку,
говоря Лютову:
- Ты - прав! Ты... очень прав!
Его волновала жалость к этим людям, которые не знают или
забыли, что есть тысячеглавые толпы, что они ходят по улицам
Москвы и смотрят на все в ней глазами чужих. Приняв рюмку из
руки Алины, он ей сказал:
- Это - пир на вулкане. Ты - понимаешь, ты пьешь водку, как яд,
- вижу...
- Напоила ты его, Лина, - сказал Лютов.
- Неправда! Я - совершенно трезв. Я, может быть, самый трезвый
...Закладка в соц.сетях
