Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 2.
...ак будто прорезан ножом. Показывая белые, плотные
зубы, он глухо трубил над головой Самгина:
- Пускай о деле говорит. Жизнь - известна. К чему это - жалости
его?
Лицо этого человека показалось Самгину таким жутким, что он
не сразу мог отвести глаза от него. Человек был почти на голову
выше всех рабочих, стоявших вокруг, плечо к плечу, даже как
будто щекою к щеке. Получалась как бы сплошная масса лиц,
одинаково сумрачно нахмуренных, и неровная, изломанная линия
глаз, одинаково напряженно устремленных на фигуру
коричневого попика. Были вкраплены и лица женщин, одни -
недоверчиво нахмуренные, другие - умиленные, как в церкви. У
одной, стоявшей рядом с Туробоевым, - горбоносое лицо ведьмы,
и она все время шевелила губами, точно пережевывая какие-то
слишком твердые слова, а когда она смыкала губы - на лице ее
появлялось выражение злой и отчаянной решимости. Это было
тоже очень жутко, и Самгин подумал, что на месте попа он также
вертелся бы, чтоб не видеть этих лиц. Он закрыл глаза. Тогда пред
ним вспыхнула ослепительно яркая пещь Омона и эксцентрикнегр,
который с изумительной легкостью бегал по сцене,
изображая ссору щенка с петухом. Поп все кричал, извиваясь,
точно его месили, как тесто, невидимые руки. Вот из-за стола
встали люди, окружили, задергали его и, поталкивая куда-то в
угол, сделали невидимым. Это напомнило Самгину царя на
нижегородской выставке и министров, которые окружали его.
Холодная, крепко пахучая духота раздражала ноздри, затрудняя
дыхание;
Самгин чихал, слезились глаза, вокруг его становилось шумно,
сидевшие вставали, но, не расходясь, стискивались в группы,
ворчливо разговаривая. Туробоев попросил кого-то:
- Ты позвони...
- Обязательно.
- Идемте, - сказал Туробоев. Долго и с трудом пробивались
сквозь толпу; она стала неподвижней. Человек с голым черепом
трубил:
- ...Как слепые в овраг. Знать надо!
На улице снова охватил ветер, теперь уже со снегом, мягким, как
пух, и влажным. Туробоев, скорчившись, спрятав руки в карманы,
спросил:
- Ну, что скажете?
- Не понимаю, - сказал Самгин и, не желая, чтоб Туробоев
расспрашивал его, сам спросил: - Вы говорили с рабочим?
- Да. Милейший человек. Черемисов. Если вам захочется
побывать тут еще раз - спросите его.
- Я завтра уезжаю. Эсер, эсдек?
- Ни то, ни другое. Поп не любит социалистов. Впрочем, и
социалисты как будто держатся в стороне от этой игры.
- Игры? - спросил Клим.
- Вы видели, - вокруг его всё люди зрелого возраста и, кажется,
больше высокой квалификации, - не ответив на вопрос, говорил
Туробоев охотно и раздумчиво, как сам с собою.
Самгин видел пред собою голый череп, круглое лицо с
маленькими глазами, оно светилось, как луна сквозь туман;
раскалывалось на ряд других лиц, а эти лица снова соединялись в
жуткое одно.
- Кажется, я - простудился, - сказал он. Туробоев посоветовал
взять горячую ванну и выпить красного вина.
"Он так любезен, точно хочет просить меня о чем-то", - подумал
Самгин. В голове у него шумело, поднималась температура.
Сквозь этот шум он слышал:
- Вы скажите брату.
- Кому? - удивленно спросил Клим.
- Брату, Дмитрию. Не знали, что он здесь?
- Не знал. Я только сегодня приехал. Где он?
Туробоев назвал гостиницу и сказал, что утром увидит Дмитрия.
Дома Самгин заказал самовар, вина, взял горячую ванну, но это
мало помогло ему, а только ослабило. Накинув пальто, он сел
пить чай. Болела голова, начинался насморк, и режущая сухость в
глазах заставляла закрывать их. Тогда из тьмы являлось голое
лицо, масляный череп, и в ушах шумел тяжелый голос:
"Жизнь - известна!"
Под эту голову становились десятки, сотни людей, создавалось
тысячерукое тело с одной головой.
"Вождь", - соображал Самгин, усмехаясь, и жадно пил теплый
чай, разбавленный вином. Прыгал коричневый попик. Тело
дробилось на единицы, они принимали знакомые образы
проповедника с тремя пальцами, Диомидова, грузчика,
деревенского печника и других, озорниковатых, непокорных
судьбе. Прошел в памяти Дьякон с толстой книгой в руках и
сказал, точно актер, играющий Несчастливцева:
"Цензурована!"
"У меня температура, - вероятно, около сорока", - соображал
Самгин, глядя на фыркающий самовар; горячая медь отражала
вместе с его лицом какие-то полосы, пятна, они снова
превратились в людей, каждый из которых размножился на
десятки и сотни подобных себе, образовалась густейшая масса
одинаковых фигур, подскакивали головы, как зерна кофе на
горячей сковороде, вспыхивали тысячами искр разноцветные
глаза, создавался тихо ноющий шумок...
- Чорт знает, до чего я... один, - вслух сказал Клим. Слова
прозвучали издалека, и произнес их чей-то чужой голос, сиплый.
Самгин встал, покачиваясь, подошел к постели и свалился на нее,
схватил грушу звонка и крепко зажал ее в кулаке, разглядывая, как
маленький поп, размахивая рукавами рясы, подпрыгивает, точно
петух, который хочет, но не может взлететь на забор. Забор был
высок, бесконечно длинен и уходил в темноту, в дым, но в одном
месте он переломился, образовал угол, на углу стоял Туробоев,
протягивая руку, и кричал:
"Он - поймет!"
К постели подошли двое толстых и стали переворачивать
Самгина с боку на бок. Через некоторое время один из них,
похожий на торговца солеными грибами из Охотного ряда,
оказался Дмитрием, а другой - доктором из таких, какие бывают
в книгах Жюль Верна, они всегда ошибаются, и верить мм -
нельзя. Самгин закрыл глаза, оба они исчезли.
Когда Самгин очнулся, - за окном, в молочном тумане, таяло
серебряное солнце, на столе сиял самовар, высоко и кудряво
вздымалась струйка пара, перед самоваром сидел, с газетой в
руках, брат. Голова его по-солдатски гладко острижена,
красноватые щеки обросли купеческой бородой; на нем
крахмаленная рубаха без галстука, синие подтяжки и
необыкновенно пестрые брюки.
"Какой... провинциальный, - подумал Клим, но это слово не
исчерпывало впечатления, тогда он добавил, кашляя: -
Благополучный".
Дмитрий бросил газету на пол, скользнул к постели.
- Здравствуй! Что ж ты это, брат, а? Здоровеннейший бред у тебя
был, очень бурный. Попы, вобла, Глеб Успенский. Придется
полежать дня три-четыре.
Он отошел к столу, накапал лекарства в стакан, дал Климу
выпить, потом налил себе чаю и, держа стакан в руках, неловко
сел на стул у постели.
- А я тут недели две. Привез работу по этнографии Северного
края.
- Надзор снят? - спросил Клим.
- Давно.
- Едешь за границу?
- Денег нет, - сказал Дмитрий, ставя стакан зачем-то на пол.
Глаза его смотрели виновато, как в Выборге. - Тут такая...
история: поселился я в одной семье, - отличные люди! У них дом
был в закладе, хотели отобрать, ну, я дал им деньги. Потом дочь
хозяина овдовела и... Ты ведь тоже, кажется, женат? Как живу?
Да... не плохо. Этнография - интереснейшая штука. Плодовый
сад, копаюсь немножко. Ну, и общественность... - Почесав
мизинцем нос, он спросил тихонько: - Ты - большевик? Нет? Ну,
это приятно, честное слово! - И, зажав ладони в коленях,
наклонясь к брату, он заговорил более оживленно: - Не люблю
эту публику, легковесные люди, бунтари, бланкисты. В Ленине
есть что-то нечаевское, ей-богу! Вот, - настаивает на организации
третьего съезда - зачем? Что случилось? Тут, очевидно, мотив
личного честолюбия. Неприятная фигура.
Поморщившись, он придвинулся ближе и еще понизил голос.
- Угнетающее впечатление оставил у меня крестьянский бунт.
Это уж большевизм эсеров. Подняли несколько десятков тысяч
мужиков, чтоб поставить их на колени. А наши демагоги, боюсь,
рабочих на колени поставят. Мы вот спорим, а тут какой-то
тюремный поп действует. Плохо, брат...
- Что ты думаешь о Туробоеве? - спросил Клим.
- Что же о нем думать? - отозвался Дмитрий и прибавил,
вздохнув: - Ему терять нечего. Чаю не выпьешь?
- Пожалуйста.
Наливая чай, Дмитрий говорил:
- Видел я в Художественном "На дне", - там тоже Туробоев,
только поглупее. А пьеса - не понравилась мне, ничего в ней нет,
одни слова. Фельетон на тему о гуманизме. И - удивительно не ко
времени этот гуманизм, взогретый до анархизма! Вообще -
плохая химия.
Самгину было интересно и приятно слушать брата, но шумело в
голове, утомлял кашель, и снова поднималась температура.
Закрыв глаза, он сообщил:
- Мать уехала за границу.
- Надолго?
- Жить.
Дмитрий задумчиво почесал подбородок, потом сказал:
- Н-да. Вот как... Утомил я тебя? Скоро - час, мне надобно в
Академию. Вечером - приду, ладно?
- Что за вопрос? Дай мне газету.
Дмитрий ушел. В номере стало вопросительно и ожидающе тихо.
"Устроился и - конфузится, - ответил Самгин этой тишине,
впервые находя в себе благожелательное чувство к брату. - Но -
как запуган идеями русский интеллигент", - мысленно
усмехнулся он. Думать о брате нечего было, все - ясно! В газете
сердито писали о войне, Порт-Артуре, о расстройстве транспорта,
на шести столбцах фельетона кто-то восхищался стихами
Бальмонта, цитировалось его стихотворение "Человечки":
Мелкий собственник, законник, лицемерный семьянин, О, когда
б ты, миллионный, вдруг исчезнуть мог!
Самгин швырнул газету прочь, болели глаза, читать было трудно,
одолевал кашель. Дмитрий явился поздно вечером, сообщил, что
он переехал в ту же гостиницу, спросил о температуре,
пробормотал что-то успокоительное и убежал, сказав:
- Тут маленькое собрание по поводу этого Гапона, чорт!..
К вечеру другого дня Самгин чувствовал себя уже довольно
сносно, пил чай, сидя в постели, когда пришел брат.
- Порт-Артур сдали, - сказал он сквозь зубы. - Завтра эта новость
будет опубликована.
Он прошел к окну, написал что-то пальцем на стекле и стер
написанное ладонью, крякнув:
- Туробоев говорит, что царь отнесся к несчастью совершенно
равнодушно.
- Откуда он знает? - сердито спросил Клим. - Врет, конечно...
Дмитрий шагнул к столу, отломил корку хлеба, положил ее в рот
и забормотал:
- Нет, он знает. Он мне показывал копию секретного рапорта
адмирала Чухнина, адмирал сообщает, что Севастополь - очаг
политической пропаганды и что намерение разместить там
запасных по обывательским квартирам - намерение несчастное, а
может быть, и злоумышленное. Когда царю показали рапорт, он
произнес только:
"Трудно поверить".
Клим промолчал, разглядывая красное от холода лицо брата.
Сегодня Дмитрий казался более коренастым и еще более
обыденным человеком. Говорил он вяло и как бы не то, о чем
думал. Глаза его смотрели рассеянно, и он, видимо, не знал, куда
девать руки, совал их в карманы, закидывал за голову, поглаживал
бока, наконец широко развел их, говоря с недоумением:
- Странная фигура этот царь, а? О его равнодушии к судьбе
страны, о безволии так много...
- И - неверно говорят, - сказал Клим. - Неверно, - упрямо
повторил он. - Вспомни, как он, на-днях, оборвал черниговских
земцев.
- Это - по личному вопросу, так сказать, - заметил Дмитрий.
- Но, если хочешь, я представляю, почему он... имел бы основание
быть равнодушным, - продолжал Самгин с неожиданной
запальчивостью, - она даже несколько смутила его. -
Равнодушным, как человек, которому с детства внушали, что он -
существо исключительное, - сказал он, чувствуя себя близко к
мысли очень для него ценной. - Понимаешь? Исключительное
существо. Согласись, что человеку, воспитанному в убеждении
неограниченности его воли, - трудно помириться с требованиями
ее ограничения. А он встретился с этим тотчас же, как только
вступил на престол-Дмитрий поднял брови, улыбнулся, от улыбки
борода его стала шире, он погладил ее, посмотрел в потолок и
пробормотал:
- Ну, да, но - тут не все верно... Не обращая внимания на его
слова, Самгин догонял свою мысль.
- Он видит себя окруженным бездарностями, трусами,
авантюристами, микроцефалами вроде Витте...
- Однако Витте...
- Победоносцева, - вообще карикатурно жуткими рожами. Видит
народ, который кричит ему ура, а затем - разрушает хозяйство
страны, и губернаторам приходится пороть этот народ. Видит
студентов на коленях пред его дворцом, недавно этих студентов
сдавали в солдаты; он" знает, что из среды студенчества
рекрутируется большинство революционеров. Ему известно, что
десятки тысяч рабочих ходили кричать ура пред памятником его
деда и что в России основана социалистическая, рабочая партия и
цель этой партии - не только уничтожение самодержавия, - чего
хотят и все другие, - а уничтожение классового строя. Все это -
не объясняется, а... как-то уравновешивается в душе...
Самгин не отдавал себе отчета - обвиняет он или защищает? Он
чувствовал, что речь его очень рискованна, и видел: брат смотрит
на него слишком пристально. Тогда, помолчав немного, он сказал
задумчиво:
- Из этого равновесия противоречивых явлений может
возникнуть полное равнодушие... к жизни. И даже презрение к
людям.
Тут он понял, что говорил не о царе, а - о себе. Он был уверен,
что Дмитрий не мог догадаться об этом, но все-таки почувствовал
себя неприятно и замолчал, думая:
"Если б я был здоров, я бы не говорил с ним так".
- Н-да, вот как ты, - неопределенно выговорил Дмитрий, дергая
пуговицу пиджака и оглядываясь. - Трудное время, брат! Все
заостряется, толкает на крайности. А с другой стороны, растет
промышленность, страна заметно крепнет... европеизируется.
Сказав это невнятно, как человек, у которого болят зубы,
Дмитрий спросил:
- Чаю бы выпить, а?
- Закажи.
- Идиотская штука эта война, - вздохнул Дмитрий, нажимая
кнопку звонка. - Самая несчастная из всех наших войн...
Самгин не слушал, углубленно рассматривая свою речь. Да, он
говорил о себе и как будто стал яснее для себя после этого. Брат -
мешал, неприютно мотался в комнате, ворчливо недоумевая:
- Странно все. Появились какие-то люди... оригинального
умонастроения. Недавно показали мне поэта - здоровеннейший
парень! Ест так много, как будто извечно голоден и не верит, что
способен насытиться. Читал стихи про Иуду, прославил предателя
героем. А кажется, не без таланта. Другое стихотворение -
интересно.
Дмитрий вскинул стриженую голову и, глядя в потолок,
прочитал:
Сатана играет с богом в
карты,
Короли и дамы - это
мы.
В божьих ручках -
простенькие карты,
Козыри же - в лапах
князя тьмы.
- Вот как... Интересно! - Дмитрий усмехнулся. В течение недели
он приходил аккуратно, как на службу, дважды в день - утром и
вечером - и с каждым днем становился провинциальнее. Его
бесконечные недоумения раздражали Самгина, надоело его
волосатое, толстое, мало подвижное лицо и нерешительно
спрашивающие, серые глаза. Клим почти обрадовался, когда он
заявил, что немедленно должен ехать в Минск.
- Маленькое дельце есть, возвращусь дня через три, - объяснил
он, усмехаясь и не то - гордясь, что есть дельце, не то -
довольный тем, что оно маленькое. - Я просил Туробоева
заходить к тебе, пока ты здесь.
- Напрасно, - сказал Самгин.
Ему не хотелось ехать домой, нравилось жить одиноко, читая
иностранные романы. Успокаивающая скука чтения приятно
притупляла остроту пережитых впечатлений, сглаживая их
шероховатость. Он успешно старался ни о чем не думать,
прислушиваясь, как в нем отстаивается нечто новое. Изредка и
обидно вспоминалась Никонова, он тотчас изгонял воспоминание
о ней. Написал жене, что задержится по делам неопределенное
время, умолчав о том, что был болен. В ясные дни выходил гулять
на Невский и, наблюдая, как тасуется праздничная публика,
вспоминал стихи толстого поэта:
Сатана играет с богом в карты.
Туробоев пришел вечером в крещеньев день. Уже по тому, как он
вошел, не сняв пальто, не отогнув поднятого воротника, и по
тому, как иронически нахмурены были его красивые брови,
Самгин почувствовал, что человек этот сейчас скажет что-то
необыкновенное и неприятное. Так и случилось. Туробоев
любезно спросил о здоровье, извинился, что не мог придти, и,
вытирая платком отсыревшую, остренькую бородку, сказал:
- Сегодня утром по Николаю Второму с Петропавловской
крепости стреляли картечью.
Самгину показалось, что это сказано с простотою нарочной.
- Вы шутите? - спросил он.
- Факт! - сказал Туробоев, кивнув головой. - Факт! - ненужно
повторил он каркающим звуком и, расстегивая пуговицы пальто,
усмехнулся: - Интересно: какая была команда? Баттарея! По
всероссийскому императору - первое!
- Кто же стрелял?
- Пушка. Нет ли у вас вина?
Клим встал, чтоб позвонить. Он не мог бы сказать, что чувствует,
но видел он пред собою площадку вагона и на ней маленького
офицера, играющего золотым портсигаром.
- Любопытнейший выстрел, - говорил Туробоев. - Вы знаете, что
рабочие решили идти в воскресенье к царю?
- Что вы хотите сказать? - спросил Самгин не сразу. -
Сопоставляете этот выстрел с депутацией, - так, что ли?
Он чувствовал, что спрашивает неприязненно и грубо, но иначе
не мог.
- Сопоставляю ли? Как сказать? Вошел слуга. Самгин заказал
вино и сел напротив гостя, тот взглянул на него, пощипывая
мочку уха.
- Подлецы - предприимчивы, - сказал он. - Подлецы -
талантливы.
Самгин молчал, пытаясь определить, насколько фальшива ирония
и горечь слов бывшего барина. Туробоев встал, отнес пальто к
вешалке. У него явились резкие жесты и почти не осталось
прежней сдержанности движений. Курил он жадно, глубоко
заглатывая дым, выпуская его через ноздри.
"Уже богема", - подумал Самгин.
- Вы не допускаете, что стреляли революционеры? - спросил он,
когда слуга принес вино и ушел. Туробоев, наполняя стаканы,
ответил равнодушно и как бы напоминая самому себе то, о чем
говорит:
- Революционеров к пушкам не допускают, даже тех, которые
сидят в самой Петропавловской крепости. Тут или какая-то
совершенно невероятная случайность или - гадость, вот что! Вы
сказали - депутация, - продолжал он, отхлебнув полстакана вина
и вытирая рот платком. - Вы думаете - пойдут пятьдесят человек?
Нет, идет пятьдесят тысяч, может быть - больше! Это, сударь мой,
будет нечто вроде... крестового похода детей.
Туробоев не казался взволнованным, но вино пил, как воду, выпив
стакан, тотчас же наполнил его и тоже отпил половину, а затем,
скрестив руки, стал рассказывать.
- Вчера, у одного сочинителя, Савва Морозов сообщал о
посещении промышленниками Витте. Говорил, что этот
пройдоха, очевидно, затевает какую-то подлую и крупную игру.
Затем сказал, что возможно, - не сегодня - завтра, - в городе
будет распоряжаться великий князь Владимир и среди
интеллигенции, наверное, будут аресты. Не исключаются,
конечно, погромы редакций газет, журналов.
- Странно, - сказал Самгин. - Какое дело Савве Морозову до
революции?
- Не знаю. Не спрашивал. Но почему вы говорите - революция?
Нет, это еще не она. Не представляю, чтоб кто-то начал в
воскресенье делать революцию.
- Рабочие, - напомнил Самгин.
- С попом во главе? С портретами царя, с иконами в руках?
- Разве?
- Да, именно так. Это - похороны здравого смысла, вот что это
будет! Если не хуже...
Самгин встал, прошелся по комнате. Слышал, как за спиной его
булькало вино, изливаясь в стакан.
- Ну, я пойду, благодарствуйте! Рад, что видел вас здоровым, - с
обидным равнодушием проговорил Туробоев. Но, держа руку
Самгина холодной, вялой рукой, он предложил:
- Вот что: сделано предложение - в воскресенье всем
порядочным людям быть на улицах. Необходимы честные
свидетели. Чорт знает что может быть. Если вы не уедете и не
прочь...
- Разумеется, - поспешно ответил Клим. Туробоев сказал ему
адрес, куда нужно придти в воскресенье к восьми часам утра, и
ушел, захлопнув дверь за собой с ненужной силой.
"Взволнован, этот выстрел оскорбил его", - решил Самгин,
медленно шагая по комнате. Но о выстреле он не думал, все-таки
не веря в него. Остановясь и глядя в угол, он представлял себе
торжественную картину: солнечный день, голубое небо, на
площади, пред Зимним дворцом, коленопреклоненная толпа
рабочих, а на балконе дворца, плечо с плечом, голубой царь,
священник в золотой рясе, и над неподвижной, немой массой
людей плывут мудрые слова примирения.
"Ведь не так давно стояли же на коленях пред ним, - думал
Самгин, - Это был бы смертельный удар революционному
движению и начало каких-то новых отношений между царем и
народом, быть может, именно тех, о которых мечтали
славянофилы..."
В нем быстро укреплялась уверенность, что надвигается великое
историческое событие, после которого воцарится порядок, а
бредовые люди выздоровеют или погибнут. С этой уверенностью
Самгин и шел рано утром воскресенья по Невскому. Серенький
день был успокоительно обычен и не очень холоден, хотя вздыхал
суховатый ветер и лениво сеялся редкий, мелкий снег. Несмотря
на раннюю пору, людей на улице было много, но казалось, что
сегодня они двигаются бесцельно и более разобщенно, чем
всегда. Преобладали хорошо одетые люди. большинство
двигалось в сторону адмиралтейства, лишь из боковых улиц
выбегали и торопливо шли к Знаменской площади небольшие
группы молодежи, видимо - мастеровые. Экипажей заметно
меньше. Очень успокаивало Самгина полное отсутствие
монументальных городовых на постах, успокаивало и то, что
Невский проспект в это утро казался тише, скромнее, чем обычно,
и не так глубоко прорубленным в сплошной массе каменных
домов. Войдя во двор угрюмого каменного дома, Самгин
наткнулся на группу людей, в центре ее высокий человек в
пенснэ, с французской бородкой, быстро, точно дьячок, и очень
тревожно говорил:
- Совершенно точно установлено: командование войсками
сконцентрировало в городе до сорока батальонов пехоты,
двенадцать сотен и десять эскадронов...
- Ну, что это значит против двухсот тысяч, - возразил ему
маленький человечек, в белом кашне на шее и в какой-то
монашеской шапочке.
- Ваши тысячи - безоружны!
- Но ведь мы и не собираемся воевать... Двое - спорили,
остальные, прижимая человека в пенснэ, допрашивали его,
- Верны ли ваши сведения, Николай Петрович?
- Точно установлено: на всех заставах - войска, мосты
охраняются, в город пускать не будут... Я спешу, господа, мне
нужно доложить...
Его не пускали, спрашивая:
- А почему нигде нет полиции? А что сказали министры
депутации от прессы?
Человек в пенснэ вырвался и побежал в угол двора, а кто-то
чернобородый, в тяжелой шубе, крикнул вслед ему:
- Но ведь это ж провокация! "Паника оставшихся не у дел", -
сообразил Самгин. Через минуту он стоял в дверях большой
классной комнаты, оглушенный кипящим криком и говором.
- Что? Я говорил?
- Господа! Тише!
- Совершенно точно установлено...
- Какая вы партия, ну, какая вы партия?
- Слушайте!
- Тиш-ше...
Когда Самгин протер запотевшие очки, он увидел в классной,
среди беспорядочно сдвинутых парт, множество людей, они
сидели и стояли на партах, на полу, сидели на подоконниках,
несколько десятков голосов кричало одновременно, и все голоса
покрывала истерическая речь лысоватого человека с лицом
обезьяны.
- Мы должны идти впереди, - кричал он, странно акцентируя. -
Мы все должны идти не как свидетели, а как жертвы, под пули, на
штыки...
- Но - позвольте! Кто же говорит о пулях?
- Этого требует наше прошлое, наша честь... Кричавший стоял на
парте и отчаянно изгибался, стараясь сохранить равновесие, на
ногах его были огромные ботики, обладавшие самостоятельным
движением, - они съезжали с парты. Слова он произносил
немного картавя и очень пронзительно. Под ним, упираясь
животом в парту, стуча кулаком по ней, стоял толстый человек,
закинув голову так, что на шее у него образовалась складка, точно
калач; он гудел:
- Увеличить цифру трупов...
- Наш путь - с народом...
- К-к-к цар-рю? Д-даже?
- Я говорил: попу нельзя верить!
- Установлено также...
Человека с французской бородкой не слушали, но он,
придерживая одной рукой пенснэ, другой держал пред лицом
своим записную книжку и читал:
- Из Пскова: два батальона... Двигались и скрипели парты,
шаркали неги, человек в ботиках истерически вопил:
- Если мы не умеем жить - мы должны уметь погибнуть...
- Ах, оставьте!
- Минуту внимания, господа! - внушительно крикнул
благообразный старик с длинными волосами, седобородый и
носатый. Стало тише, и отчетливо прозвучали две фразы:
- Предрасположение к драмам и создает драмы.
- В Париже, в тридцатом году...
Самгин видел, что большинство людей стоит и сидит молча, они
смотрят на кричащих угрюмо или уныло и почти у всех лица
измяты, как будто люди эти давно страдают бессонницей. Все,
что слышал Самгин, уже несколько поколебало его настроение.
Он с досадой подумал: зачем Туробоев направил его сюда?
Благообразный старик говорил:
- Наша обязанность - как можно больше видеть и обо всем
правдиво свидетельствовать. Показания... что? Показания
приносить в Публичную библиотеку и в Вольно-экономическое
общество...
Раздались нестройные крики.
- Точно цыгане на базаре, - довольно громко сказал Туробоев за
спиной у Клима.
- Это - правда, что ко дворцу не пустят? - спросил Самгин,
шагнув назад, становясь рядом с ним.
- Как будто - правда.
- Тогда... что же?
- А вот увидим, - ответил Туробоев, довольно бесцеремонно
расталкивая людей и не извиняясь пред ними. Самгин пошел за
ним.
- Я - на Выборгскую сторону, - сказал Туробоев, когда вышли на
двор. - Вы идете?
- Да, - ответил Самгин, но через несколько шагов спросил: - А не
лучше ли на Невский, ко дворцу?
Туробоев не ответил. Он шагал стремительно, наклонясь вперед,
сунув руки в карманы и оставляя за собой в воздухе голубые
волокна дыма папиросы. Поднятый воротник легкого пальто,
клетчатое кашне и что-то в его фигуре делали его похожим на
парижского апаша, из тех, какие танцуют на эстрадах ресторанов.
"Свидетель", - подумал Самгин, соображая: под каким предлогом
отказаться от путешествия с ним?
По Сергиевской улице ехал извозчик; старенький, захудалый, он
сидел на козлах сгорбясь, распустив вожжи, и, видимо, дремал;
мохнатенькая, деревенская лошадь, тоже седая от инея, шагала
медленно, низко опустив голову.
- Стой! На Выборгскую, - сказал Туробоев.
Не разгибая спины, извозчик искоса взглянул на него.
- Не поеду.
- Почему?
- Тамошний.
- Ну, так что?
- Квартирую там.
- Ну?
- Не поеду.
Пожав плечами, Туробоев пошел еще быстрее, но, прежде чем
Самгин решил взять извозчика для себя, тот, повернув лошадь,
предложил:
- Через мост перевезу - желаете?
Поехали. Стало холоднее. Ветер с Невы гнал поземок, в сером
воздухе птичьим пухом кружились снежинки. Людей в город шло
немного, и шли он
...Закладка в соц.сетях
