Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 2.
...видеть
постояльца талантливым. - Он просто - типично русский
здравомыслящий человек, каких миллионы.
А окончательно приобрел Митрофанов в глазах Клима цвет и форму
пасхальною ночью.
После Ходынки и случая у манежа Самгин особенно избегал скопления
людей, даже публика в фойе театров была неприятна ему; он
инстинктивно держался ближе к дверям, а на улицах, видя толпу зрителей
вокруг какого-то несчастия или скандала, брезгливо обходил людей
стороной.
Он очень неохотно уступил настойчивой просьбе Варвары пойти в
Кремль, а когда они вошли за стену Кремля и толпа, сейчас же всосав его
в свою черную гущу, лишила воли, начала подталкивать, передвигать кудато,
- Самгин настроился мрачно, враждебно всему. Он вздохнул
свободнее, когда его и Варвару оттеснили к нелепому памятнику царя, где
было сравнительно просторно.
Холодная тьма сжала людей в единое, чудовищное целое, оно
волнообразно покачивалось, прогибая землю своей тяжестью. Желтые,
жирные потоки света из окон храма вторгались во тьму над толпой,
раздирали тьму, и по краям разрывов она светилась синевато, как лед.
Свет падал на непокрытые головы, было много лысых черепов, похожих
на картофель, орехи и горошины, все они были меньше естественного,
дневного объема и чем дальше, тем заметнее уменьшались, а еще дальше
люди сливались в безглавое и бесформенное черное. Черными кентаврами
возвышались над толпой конные полицейские; близко к одному из них
стоял высокий, тучный человек в шубе с меховым воротником, а из
воротника торчала голова лошади, кланяясь, оскалив зубы, сверкая
удилами. Грозно, как огромный, уродливый палец с медным ногтем,
вонзалась в темноту колокольня Ивана Великого, основание ее плотно
окружала темная масса, вол-Н)ясь, как мертвая зыбь, и казалось, что
колокольня тоже покачивается.
Клим Самгин подумал: упади она, и погибнут conm людей из Охотного
ряда, из Китай-города, с Ордынки и Арбата, замоскворецкие люди из пьес
Островского. Еще большие сотни, в ужасе пред смертью, изувечат,
передавят друг друга. Или какой-нибудь иной ужас взорвет это крепко
спрессованное тело, и тогда оно, разрушенное, разрушит все вокруг, все
здания, храмы, стены Кремля.
Толпа вздыхала, ворчала, напоминая тот горячий шумок, который слышал
Самгин в селе, когда там поднимали колокол, здесь люди, всей силою
своей, тоже как будто пытались поднять невидимую во тьме тяжесть и,
покачиваясь, терлись друг о друга. Казалось, что вся сила людей, тяготея к
желтой, теплой полосе света, хочет втиснуться в двери собора, откуда,
едва слышен, тоже плывет подавленный гул. Но все-таки было тихо, както
особенно холодно тихо. И становилось все тише, точно погружаясь в
ненарушимое молчание холодной ночи и не оттаявшей земли. Лица
ближайших людей Самгин видел угрюмыми, напряженно и нетерпеливо
ожидающими рассвета и тепла. Варвара, стоя бок о бок с ним,
вздрагивала, нерешительно шевелила правой рукой, прижатой ко груди, ее
застывшее лицо Самгин находил деланно благочестивым и молчал, желая
услышать жалобу на холод и на людей, толкавших Варвару.
Из толпы вывернулся Митрофанов, зажав шапку под мышкой, держа в
руке серебряные часы, встал рядом и сказал вполголоса, заикаясь:
- Сейчас ударят. Сейчас!
Приоткрыв рот, он вскинул голову, уставился выпученными глазами в
небо, как мальчишка, очарованно наблюдающий полет охотницких
голубей.
И вдруг с черного неба опрокинули огромную чашу густейшего медного
звука, нелепо лопнуло что-то, как будто выстрел пушки, тишина
взорвалась, во тьму влился свет, и стало видно улыбки радости, сияющие
глаза, весь Кремль вспыхнул яркими огнями, торжественно и бурно
поплыл над Москвой колокольный звон, а над толпой птицами
затрепетали, крестясь, тысячи рук, на паперть собора вышло золотое
духовенство, человек с горящей разноцветно головой осенил людей
огненным крестом, и тысячеустый голос густо, потрясающе и убежденно -
трижды сказал:
- Воистину воскресе!
- Христос воскресе, - не сказал, а рявкнул Митрофанов, обняв Клима,
целуя его; он сразу опьянел и плакал, радостно всхлипывая:
- Вот как мы, а? Ах, господи... Он обнял и Варвару, целуя, встряхивая ее,
он бормотал:
- И не веришь, а - поверишь: воистину воскрес, а? Слезы текли по лицу
его так обильно, как будто вся кожа лица вспотела слезами, а Варвара,
сконфуженно отталкивая его, умоляюще глядя на Клима, укоризненно
позвала:
- Клим?
Голос ее прозвучал жалобой и упреком; все вокруг так сказочно чудесно
изменилось; Самгин был взволнован волнением постояльца, смущенно
улыбаясь и все еще боясь показаться смешным себе, он обнял жену:
- Христос воскресе, Варя.
Она крепко прижалась к нему, а он смотрел через плечо ее на
Митрофанова, в его мокрое лицо, в счастливые глаза и слушал умиленный
голос:
- Момент! Нигде в мире не могут так, как мы, а? За всех! Клим Иваныч,
хорошо ведь, что есть эдакое, - за всех! И - надо всеми, одинаковое для
нищих, для царей. Милый, а? Вот как мы...
Толпа быстро распадалась на отдельных, вполне ясных людей, это - очень
обыкновенные люди, только празднично повеселевшие, они обнажали
головы друг пред другом, обнимались, целовались и возглашали несчетное
число раз:
- Христос...
- Воистину...
Как будто они впервые услыхали эту весть, и Самгин не мог не подумать,
что раньше радость о Христе принималась им как смешное лицемерие, а
вот сейчас он почему-то не чувствует ничего смешного и лицемерного, а
даже и сам небывало растроган, обрадован. Оглядываясь, он видел, что все
страшное, подавляющее исчезло. Всюду ослепительно сверкали огни
иллюминаций, внушительно гудел колокол Ивана Великого, и радостный
звон всех церквей города не мог заглушить его торжественный голос.
Всюду над Москвой, в небе, все еще густочерном, вспыхнули и трепетали
зарева, можно было думать, что сотни медных голосов наполняют воздух
светом, а церкви поднялись из хаоса домов золотыми кораблями сказки.
Митрофанов, идя боком, кружась, бесцеремонно, но все-таки вежливо
расталкивал людей, очищая дорогу Варваре, и вес говорил что-то
значительное.
- Мы, - повторял он, - мы...
Праздничный шум людей мешал Климу понимать его. Самгиных
пригласил разговляться патрон, но Клим вдруг решил:
- Знаешь, Варя, пойдем-ка домой! Иван Петрович с нами - хорошо?
- О, я так рада, - сказала она.
- А я - необыкновенно взволнован, - сознался Самгин нерешительно и
смущенно. - Я завтра извинюсь пред патроном.
- Покорно благодарю, - говорил Митрофанов. - Я к вам - с радостью.
Он отирал лицо платком и, размахивая им, задевал людей, - Варвара
ласково заметила ему это.
- Ничего, сегодня - не обижаются, - сказал он. Христосовались с
Анфимьевной, которая, надев широчайшее шелковое платье, стала похожа
на часовню, с поваром, уже пьяным и нарядным, точно комик оперетки, с
горничной в розовом платье и множестве лент, ленты напомнили Самгину
свадебную лошадь в деревне. Но, отмечая все эти мелочи, он улыбался
добродушно, потирая руки, снимал и надевал очки, сознавая, что ведет
себя необычно. Возникали смешные желания, конфузившие его, хотелось
похлопать Митрофанова по плечу, запеть "Христос воскресе", сказать
Варваре ласковые и веселые слова. Варвара была вся в светлом, как
невеста, и была она красиво, задумчиво тиха; это тоже волновало
Самгина. Он стоял у стола, убранного цветами, смотрел на улыбающуюся
мордочку поросенка, покручивал бородку и слушал, как за его спиною
Митрофанов говорит:
- Господин Долганов - есть такой! - доказывал мне, что Христа не было,
выдумка - Христос. А - хотя бы? Мне-то что? И выдумка, а - все-таки
есть, живет! Живет, Варвара Кирилловна, в каждом из нас кусочек есть,
вот в чем суть! Мы, голубушка, плохи, да не так уж страшно...
- Сядемте, - предложил Клим, любуясь оживлением постояльца,
внимательно присматриваясь к нему и находя, что Митрофанов
одновременно похож на регистратора в окружном суде, на кассира в
магазине "Мюр и Мерилиз", одного из метр-д-отелей в ресторане "Прага",
на университетского педеля и еще на многих обыкновеннейших людей. Он
был одет в черную, неоднократно утюженную визитку, в белый пикейный
жилет, воротник его туго накрахмаленной рубашки замшился и
подстрижен ножницами. Глотая рюмку за рюмкой "зубровку", он
ораторствовал:
- Мы все от Христа пошли, и это для всех - один путь. И все хотим
благоденственного и мирного жития, чего и Христос хотел, да!
- Один поэт, - сказал Клим, - то есть он не поэт, а Дьякон...
- Дьякон, да! - согласился или подтвердил Митрофанов. - Ну-с?
- Он сказал Христу:
Мы тебя и ненавидя - любим,
Мы тебе и ненавистью служим.
- Как это? - спросил Митрофанов, держа рюмку в руке на уровне рта, а
когда Клим повторил, он, поставив на стол невыпитую рюмку,
нахмурился, вдумываясь и мигая.
- Может быть, это - и верно, но - как-то... дерзко, - задумчиво сказала
Варвара.
- Дьякон, говорите? - спросил Митрофанов. - Что же он - пьяница?
Эдакие слова в пьяном виде говорят, - объяснил он, выпил водки,
попросил: - Довольно, Варвара Кирилловна, не наливайте больше,
напьюсь.
И снова заговорил:
- Ненависть - я не признаю. Ненавидеть - нечего, некого. Озлиться
можно на часок, другой, а ненавидеть - да за что же? Кого? Все идет по
закону естества. И - в гору идет. Мой отец бил мою мать палкой, а я вот...
ни на одну женщину не замахивался даже... хотя, может. следовало бы и
ударить.
- А если это не в гору идет, под гору? - тихо спросила Варвара и заставила
Самгина пошутить:
- Ты хочешь, чтоб я тебя бил?
- Невозможно представить, - воскликнул Митрофанов, смеясь, затем,
дважды качнув головою направо и налево, встал. - Я, знаете, несколько,
того... пьян! А пьяный я - не хорош!
Он снова, но уже громко, рассмеялся и сказал, тоже очень громко:
- Пьяный я - плакать начинаю, ей-богу! Плачу и плачу, и чорт знает о чем
плачу, честное слово! Ну, спасибо вам за привет и ласку...
- Славный человек, - вздохнула Варвара, когда постоялец ушел.
Уже светало; в сером небе появились голубоватые ямы, а на дне одной из
них горела звезда.
- Человек от людей, - сказал Клим, подходя к жене. - Вот именно: от
людей, да! Но я тоже немножко опьянел.
Он обнял Варвару, подняв ее со стула, поцеловал, но она, прильнув к нему,
тихонько попросила:
- Нет, ты меня не трогай, пожалуйста. И, освободясь из его рук,
схватилась за виски несколько театральным жестом.
- Голова болит?
- Нет, но... Как непонятно все, Клим, милый, - шептала она, закрыв глаза.
- Как непонятно прекрасное... Ведь было потрясающе прекрасно, да? А
потом он... потом мы ели поросенка, говоря о Христе...
- Девочка моя, что ты? - спросил Самгин, ласково, но уже с легкой
досадой.
- Да, глупо... я знаю! Но - обидно, видишь ли. Нет, не обидно?
Она смотрела в лицо его вопросительно, жалобно, и Клим почувствовал,
что она готова заплакать.
- Ты переволновалась, вот что...
- Да, я пойду, лягу, - сказала она, быстро уходя в свою комнату. Дважды
щелкнул замок двери.
"Устала. Капризничает, - решил Клим, довольный, .что она ушла, не успев
испортить его настроения. - Она как будто молодеет, становится более
наивной, чем была".
Подойдя к столу, он выпил рюмку портвейна и, спрятав руки за спину,
посмотрел в окно, на небо, на белую звезду, уже едва заметную в голубом,
на огонь фонаря у ворот дома. В памяти неотвязно звучало:
"Христос воскресе из мертвых..." Клим Самгин оглянулся и тихонько
пропел:
- "Смертию смерть попра".
- Или - поправ? - серьезно вполголоса спросил он кого-то, затем
повторил тихо, тенорком:
- "Смертию смерть поправ".
Он снова оглянулся, прислушался, в доме и на улице было тихо.
- Это, разумеется, смешно, что я пою. Но я - нетрезв, вот в чем дело, -
объяснял он кому-то. - Пою, потому что немножко пьян.
Ему хотелось петь громко, торжественно, как поют в церкви. И чтоб из
своей комнаты вышла Варвара, одетая в светлое, точно к венцу.
- Очень глупо, а - понятно! Митрофанов пьяный - плачет, я - пою, -
оправдывался он, крепко и стыдливо закрыв глаза, чтоб удержать слезы.
Не открывая глаз, он пощупал спинку стула и осторожно, стараясь не
шуметь, сел. Теперь ему не хотелось, чтоб вышла Варвара, он даже боялся
этого, потому что слезы все-таки текли из-под ресниц. И, торопливо
стирая их платком, Клим Самгин подумал:
"В жизни моей что-то... не так, неладно".
Звезда уже погасла, а огонь фонаря, побледнев, еще горел, слабо освещая
окно дома напротив, кисейные занавески и тени цветов за ними.
На другой день, вспомнив этот припадок лиризма и жалобу свою на
жизнь, Самгин снисходительно усмехнулся. Нет, жизнь налаживалась
неплохо. Варвара усердно читала стихи и прозу символистов, обложилась
сочинениями по истории искусства, - Самгин, понимая, что это она
готовится играть роль хозяйки "салона", поучал ее:
- Нужно знать, по возможности, все, но лучше - не увлекаться ничем.
"Все приходит и все проходит, а земля остается вовеки". Хотя и о земле
неверно.
Она уже предложила ему устраивать по субботам маленькие .вечера для
знакомых, но Клим спросил:
- А ты уверена, что каждую субботу обязательно захочешь видеть у себя
чужих людей? Нет, это преждевременно.
Она немного и нерешительно поспорила с ним, Самгин с удовольствием
подразнил ее, но, против желания его, количество знакомых непрерывно и
механически .росло. Размножались люди, странствующие неустанно по
чужим квартирам, томимые любопытством, жаждой новостей и какой-то
непонятной тревогой.
- Вы знаете? Вы слышали? Как вы думаете? - спрашивали они друг друга
и Самгина.
Говорили о том, что Россия быстро богатеет, что купечество Островского
почти вымерло и уже не заметно в Москве, что возникает новый слой
промышленников, не чуждых интересам культуры, искусства, политики. -
Самгин находил, что об этом следовало бы говорить с радостью, с
чувством удовлетворения, наконец - с завистью чужой удаче, но он
слышал в этих разговорах только недоброжелательство. С радостью же
говорили о волнениях студентов, стачках рабочих, о том, как беднеет
деревня, о бездарности чиновничества. Но это не расстраивало его. Он
был совершенно согласен с Татьяной Гогиной, которая как-то в разгаре
спора крикнула:
- А - по-моему, все мы бездельники, лентяи и... и жертвы общественного
оживления. Вот кто мы!
- Это - верно, - сказал он ей. - Собственно, эти суматошные люди, не
зная, куда себя девать, и создают так называемое общественное
оживление в стенах интеллигентских квартир, в пределах Москвы, а за
пределами ее тихо идет нормальная, трудовая жизнь простых людей...
- Ну, знаете, вы, кажется, тоже, - перебила его Татьяна и, после паузы,
договорила с неприятной усмешкой: - Тоже неизвестно кто!
Эта девица, не очень умея говорить дерзости, говорила их всегда и всем.
Приходил Митрофанов, не спеша выпивал пять-шесть стаканов чаю,
безразлично кушал хлеб, бисквиты, кушал все, что можно было съесть, и
вносил успокоение.
- Что, не нашли еще места? - спрашивала Варвара.
- Нет, - говорил он без печали, без досады. - Здесь трудно человеку место
найти. Никуда не проникнешь. Народ здесь, как пчела, - взятки любит,
хоть гривенник, а - дай! Весьма жадный народ.
И, вытирая комочком носового платка мокрые губы, философствовал:
- А - чего ради жадность? Не по сту лет живем, всем хватит. Нет, Москва
жадна. Не зря ее Сибирь, хохлы и прочее население не любит. А вот,
знаете, с татарами хорошо жить. Татарин - спокойный человек, ему коран
запрещает жадничать и суетиться. Мне один человек, почти профессор,
жаловался - доказывал, что Дмитрий Донской и прочие зря татарское иго
низвергли, большую пользу будто бы татары приносили нам, как народ
тихий, чистоплотный и не жадный. А Петр Великий навез немцев, евреев,
- у него даже будто бы министр еврей был, - и этот навозный народ
испортил Москву жадностью.
Да, жизнь Клима Самгина текла не плохо, но вдруг выбилась из
спокойных берегов.
Началось это в знаменитом капище Шарля Омона, человека с лозунгом:
- Всякая столишни гор-род дольжна бить как Париж, - говорил он и еще
говорил: - Когда шельовек мало веселий, это он мало шельовек, не совсем
готови шельовек pour la vie 4.
И, чтоб довоспитать русских людей для жизни, Омон создал в Москве
некое подобие огромной, огненной печи и в ней допекал, дожаривал
сыроватых россиян, показывая им самых красивых и самых бесстыдных
женщин.
1 Ab ovo - букв. "от яйца" - с самого начала; о tempora, о mores! - о
времена, о нравы! dixi - я сказал; testimonium paupertatis - букв.
"свидетельство о бедности" (употребляется в значении скудоумия). - Ред.
Назад
2 Здравствуйте (фин.). - Ред. Назад
3 Конец века (франц.). - Ред. Назад
4 Для жизни (франц.). - Ред.
Входя в зал Омона, человек испытывал впечатление именно
вошедшего в печь, полную ослепительно и жарко сверкающих
огней. Множество зеркал, несчетно увеличивая огни и
расплавленный жир позолоты, показывали стены идольского
капища раскаленными докрасна. Впечатление огненной печи еще
усиливалось, если смотреть сверху, с балкона: пред
ослепленными глазами открывалась продолговатая, в форме
могилы, яма, а на дне ее и по бокам в ложах, освещенные
пылающей игрой огня, краснели, жарились лысины мужчин,
таяли, как масло, голые спины, плечи женщин, трещали ладони,
аплодируя ярко освещенным и еще более голым певицам. Выла и
ревела музыка, на эстраде пронзительно пели, судорожно плясали
женщины всех наций.
Самгины пошли к Омону, чтоб посмотреть дебют Алины
Телепневой; она недавно возвратилась из-за границы, где,
выступая в Париже и Вене, увеличила свою славу дорогой и
безумствующей женщины анекдотами, которые вызывали
возмущение знатоков и любителей морали. До ее поездки в
Европу Алина уже сделала шумную карьеру "пожирательницы
сердец", ее дебюты в провинции, куда она ездила с опереточной
труппой, сопровождались двумя покушениями на самоубийство и
дикими выходками богатых кутил. Вера Петровна писала Климу,
что Робинзон, незадолго до смерти своей, ушел из "Нашего края",
поссорившись с редактором, который отказался напечатать его
фельетон "О прокаженных", "грубейший фельетон, в нем этот
больной и жалкий человек называл Алину "Силоамской
купелью", "целебной грязью" и бог знает как".
У Омона Телепнева выступала в конце программы, разыгрывая
незатейливую сцену: открывался занавес, и пред глазами "всей
Москвы" являлась богато обставленная уборная артистки;
посреди ее, у зеркала в три створки и в рост человека, стояла,
спиною к публике, Алина в пеньюаре, широком, как мантия.
Вполголоса напевая, женщина поправляла прическу, делала вид,
будто гримируется, затем, сбросив с плеч мантию, оставалась в
пенном облаке кружев и медленно, с мечтательной улыбкой, раза
два, три, проходила пред рампой. Публика молча разглядывала ее
в лорнеты и бинокли; в тишине зала ныли под сурдинку скрипки,
виолончели, гнусавили кларнеты, посвистывала флейта,
пылающий огнями зал наполняла чувственная и нарочно
замедленная мелодия ланнеровского вальса, не заглушая
сентиментальную французскую песенку, которую мурлыкала
Алина.
Женщина умела искусно и убедительно показать, что она - у себя
и не видит, не чувствует зрителей. Она смотрела в зал, как
смотрят в пустоту, вдаль, и ее лицо мечтающей девушки, ее
большие, мягкие глаза делали почтен целомудренными
неприличные одежды ее. Затем она хлопала ладонями, являлись
две горничные, брюнетка в красном и рыжая в голубом; они,
ловко надев на нее платье, сменяли его другим, третьим, в
партере, в ложах был слышен завистливый шопот, гул
восхищения. Занавес опускался, публика аплодировала
сдержанно, зная, что все это только прелюдия.
Главное начиналось, когда занавес снова исчезал и к рампе
величественно подходила Алина Августова в белом, странно
легком платье, которое не скрывало ни одного движения ее тела,
с красными розами в каштановых волосах и у пояса. Покачиваясь,
шевеля бедрами, она начинала петь, подчеркивая отдельные
фразы острых французских песенок скупыми, красивыми
жестами. Когда она поднимала руки, широкие рукава
взмахивались, точно крылья, и получалось странное, жуткое
противоречие между ее белой крылатой фигурой, наглой,
вызывающей улыбкой прекрасного лица, мягким блеском
ласковых- глаз и бесстыдством слов, которые наивно
выговаривала она.
Пела она о том, как ее обыскивал таможенный чиновник.
- Асе"! Финиссэ! 1 - смешливо взвизгивая, утомленно вздыхая,
просила она и защищалась от дерзких прикосновений невидимых
рук таможенного сдержанными жестами своих рук и
судорожными движениями тела, подчиненного чувственному
ритму задорной музыки. Самгин подумал, что, если б ее
движения не были так сдержанны, они были бы менее бесстыдны.
В то время, как, вздрагивая, извиваясь и обессилев, тело явно
уступало грубым ласкам невидимых рук, лицо ее улыбалось
томной, но остренькой улыбкой, глаза сверкали вызывающе и
насмешливо. Эта искусная игра повела к тому, что, когда Алина
перестала петь, невидимые руки, утомившие ее, превратились всотни
реальных, живых рук, неистово аплодируя, они все жадно
тянулись к ней, готовые раздеть, измять ее. Прищурив глаза,
облизываю губы кончиком языка, она победоносно смотрела на
раскаленных людей и кивала им головою.
- Да, это - Париж! - удовлетворенно и тоном знатока сказал ктото
сзади Самгиных; ему ответили, вздохнув:
- Шикарна.
Самгин не аплодировал. Он был возмущен. В антракте, открыв
дверь туалетной комнаты, он увидал в зеркале отражение лица и
фигуры Туробоева, он хотел уйти, но Туробоев, не оборачиваясь к
нему, улыбнулся в зеркало.
- Вот встреча!
Приглаживая щеткой волосы, он протянул Самгину свободную
руку, потом, закручивая эспаньолку, спросил о здоровье и
швырнул щетку на подзеркальник, свалив на пол медную
пепельницу, щетка упала к ногам толстого человека с желтым
лицом, тот ожидающим взглядом посмотрел на Туробоева, но,
ничего не дождавшись, проворчал:
- В этих случаях - извиняются.
- Не все и не всегда - как видите, - откликнулся Туробоев,
бесцеремонно и с механической улыбкой рассматривая Клима.
- Как вам нравится этот кабак? Самгин молча пожал плечами, а
Туробоев брезгливо продолжал:
- Не видел ничего более безобразного, чем это... учреждение.
Впрочем - люди еще отвратительнее. Здесь, очевидно, особенный
подбор людей, не правда ли? До свидания, - он снова протянул
руку Самгину и сквозь зубы сказал: - Знаете - Равашоля можно
понять, а?
Этими словами он разбудил всю неприязнь Самгина к нему; Клим
почувствовал, что в нем что-то лопнуло, взорвалось, и сами собою
ехидно выговорились сухие слова:
- Вероятно, вы бы не сказали этого, если б здесь был кто-нибудь
третий.
- Почему же не сказать? - спросил Туробоев, приподняв брови,
кривая улыбочка его исчезла, а лицо потемнело: - Нет, я всегда
разрешаю себе говорить так, как думаю.
- Будто бы всегда, - пробормотал Самгин, глядя в зеркало.
- Вы - не в духе? - осведомился Туробоев и, небрежно кивнув
головою, ушел, а Самгин, сняв очки, протирая стекла дрожащими
пальцами, все еще видел пред собою его стройную фигуру, тонкое
лицо и насмешливо сожалеющий взгляд модного портного на
человека, который одет не по моде.
"Нахальная морда, - кипели на языке Самгина резкие слова. -
Свинья, - пришел любоваться женщиной, которую сделал
кокоткой. Радикальничает из зависти нищего к богатым, потому
что разорен".
Ругаясь, он смутно понимал, что негодование его преувеличено,
но чувствовал, что оно растет и мутит голову его, точно угар. И
теперь, сидя плечо в плечо с Варварой, он все еще думал о
дворянине, о барчуке, который счел возможным одобрить
поступок анархиста и отравил ему вечер. Думал и упрямо искал
Туробоева в тесно набитом людями зале.
А на сцене белая крылатая женщина снова пела, рассказывала
что-то разжигающе соблазнительное, возбуждая в зале легкие
смешки и шепоток. Варвара сидела покачнувшись вперед, вытянув
шею. Самгин искоса взглянул на нее и прошептал:
- Женщины должны бы протестовать против нее.
- Почему? - сонно спросила Варвара.
- Это - обучение разврату.
- Но тогда и мужчины, - так же тихо и сонно заметила Варвара и
вздохнула: - Какая фигура у нее... какая сила - поразительно!
- Она бесталанна.
- Разве красота - не талант?
Самгин замолчал, чувствуя, что может сказать грубость.
Туробоева в зале он не нашел, но ему показалось, что в одной из
лож гримасничает характернее лицо Лютова. А осмотр усилил
раздражение Самгина, невольно заставив его согласиться, что
Туробоев прав: в этом капище собрались действительно отборные
люди: среди мужчин преобладали толстые, лысые, среди женщин
- пожилые и более или менее жестоко оголенные. Нагих спин,
плеч, рук, обтянутых красноватой и желтой кожей, было
чрезвычайно много. На барьерах лож, рядом с коробками
конфект, букетами цветов, лежали груди, и в их обнаженности
было что-то от хвастовства нищих, которые показывают уродства
свои для того, чтоб разжалобить. Зеркала фантастически
размножали всю эту массу жирной плоти, как бы таявшей в
жарком блеске огней, тоже бесчисленно умноженных белым
блеском зеркал.
Крылатая женщина в белом поет циничные песенки,
соблазнительно покачивается, возбуждая, разжигая чувственность
мужчин, и заметно, что женщины тоже возбуждаются, поводят
плечами; кажется, что по спинам их пробегает судорога
вожделения. Нельзя представить, что и как могут думать и
думают ли эти отцы, матери о студентах, которых предположено
отдавать в солдаты, о России, в которой кружатся, все
размножаясь, люди, настроенные революционно, и потомок
удельных князей одобрительно говорит о бомбе анархиста.
Размышляя об этом, Самгин на минуту почувствовал себя
способным встать и крикнуть какие-то грозные слова, даже
представил, как повернутся к нему десятки изумленных,
испуганных лиц. Но он тотчас сообразил, что, если б голос его
обладал исключительной силой, он утонул бы в диком реве этих
людей, в оглушительном плеске их рук.
- Этих бесноватых следовало бы полить водою из пожарного
брандспойта, - довольно громко сказал он; Варвара, стоя,
бормотала:
- Овация. Как Ермоловой. Смотри, она - точно лебедь...
- Иди.
На улице густо падал снег, поглощая людей, лошадей; белый пух
тотчас осыпал шапочку Варвары, плечи ее, ослепил Самгина. Ктото
сильно толкнул его.
- Пардон... это вы?
И, прижав Самгина к стене, Лютов, в рассте
...Закладка в соц.сетях
