Жанр: Классика
Прусский террор
...ам. И ныне Франкфурт, с его
домами, окрашенными в белые, фисташковые и розовые тона, походит на огромный
букет камелий, обрамленный вереском. Могила мэра, которому город обязан такого
рода благоустройству, высится теперь среди этих прелестных парковых лабиринтов,
и горожане со своими семьями заполняют их каждый день к четырем-пяти часам
пополудни.
Город Франкфурт (тевтонское название его означает "Франкский брод") ведет
свое начало от императорского замка, построенного по приказанию Карла Великого в
том самом месте, где Майн можно перейти вброд. Первое упоминание по этому
поводу, которое можно найти в исторических документах, - это дата церковного
собора, созванного там в 794 году, того самого собора, на котором обсуждался
вопрос о культе икон. Что касается дворца Карла Великого, то от него не осталось
и следа; однако археологи утверждают, что он стоял точно в том месте, где позже
была выстроена церковь святого Леонарда.
Должно быть, около 796 года Карл Великий основал колонию Саксенхаузен - из
саксов, которых он перед этим завоевал и приказал крестить.
В 822 году Людовик Благочестивый построил здесь, на месте нынешнего
Залхофа, замок Зал, а в 828 году у города Франкфурта уже был свой суд и свои
крепостные стены.
В 853 году Людовик Немецкий возвел город до ранга столицы Восточного
Франкского королевства, расширил его, приказал выстроить церковь Спасителя,
основал около все осеннюю ярмарку, тем самым следуя обычаям торговцев, испокон
веков любивших располагать свои лавки вокруг церквей и храмов.
Обычай выбирать императоров во Франкфурте начался ео времен великой
Швабской династии, при одном упоминании о которой в уме возникает целый мир
образов, страшных и печальных. В 1240 году император Фридрих II выдал охранные
грамоты всем, кто хотел посетить франкфуртскую ярмарку. Император Людовик
Баварский, желая, чтобы избрание его было признано, проявил любовь к городу и
дал ему большие привилегии, в числе которых было право устраивать двухнедельную
ярмарку во время поста и называть ее Пасхальной ярмаркой.
Император Гонтран фон Шварценбург, поддержанный сенатом и гражданами
Франкфурта, умер там 14 июня 1349 года, как говорят, от отравления. Его
противник, Карл IV, пожаловал Франкфурту подтверждение права быть местом, где
избирались императоры Священной Римской империи германской нации, что было
вписано в Золотую буллу, провозглашенную в 1356 году, и заложил основы
свободного городского управления во Франкфурте, продав городу должность
reichsschultheissen [Имперский староста (нем.)].
Эта булла представила императору Наполеону случай доказать, что он обладал
превосходной памятью. Однажды, во время Эрфуртской встречи, когда он сидел за
столом вместе с дюжиной государей, разговор случайно коснулся Золотой буллы,
служившей вплоть до утверждения Рейнского союза положением об избрании
императоров. Князь-примас, почувствовав себя на своей почве, стал вспоминать
некоторые подробности, связанные с этой буллой, дату которой он отнес к 1409
году.
- Думаю, вы ошиблись, господин князь, - сказал Наполеон. - Эта булла, если
мне не изменяет память, была провозглашена в тысяча триста пятьдесят шестом
году, во время правления императора Карла Четвертого.
- Ваше величество правы, - сказал примас, тоже вспомнив эту дату, - но как
же получилось, что вы сумели так сохранить в памяти дату обнародования какой-то
буллы? Если бы это была дата какого-нибудь сражения, я бы меньше удивился.
- Хотите, я открою вам секрет такой памяти, раз она вас удивляет, господин
князь? - спросил Наполеон.
- Ваше величество доставит нам тем самым огромное удовольствие.
- Так нот, - продолжал император, - знайте же, что, когда я был младшим
лейтенантом в артиллерии...
От такого начала именитые гости в изумлении зашевелились, проявляя столь
заметное любопытство, что Наполеон на миг прервал себя.
Но, заметив, что тотчас же все замолчали, приготовившись его слушать, он
заговорил опять, улыбаясь:
- Так вот, я говорю, что, когда я имел честь быть младшим лейтенантом в
артиллерии, мне пришлось целых три года сидеть в гарнизоне в Балансе. Мало любя
светский образ жизни, я жил очень уединенно. По счастливой случайности, я
поселился как раз напротив образованного и крайне любезного книготорговца по
имени Марк Аврелий. Этот превосходный человек отдал весь свой магазин в мое
распоряжение. Я читал и перечитывал по два, по три раза книги из его библиотеки,
пока жил в главном городе департамента Дром, и из того, что я прочел в то время,
ничего не забыл, даже даты обнародования Золотой буллы.
Словно флорентийцы при Монте-Аперто, где они проиграли ту знаменитую
битву, что, по словам Данте, окрасила Арбию в красный цвет, жители Франкфурта 12
мая 1339 года тоже проиграли битву - у Эшборна - против рыцарей из Кронберга и
пфальцграфа Рупрехта. Их мэр, Винтер Ваземский, и их капитан, Руль
Швейнсхеймский, были взяты там в плен вместе с шестьюстами гражданами города.
Сто франкфуртских граждан полегли на поле битвы. Пленных выкупили за 73 000
золотых флоринов.
Тридцатилетняя война тоже привела в некоторое смятение имперский город, и,
несмотря на сопротивление Сената, король Густав Адольф вошел в город 17 ноября
1631 года и оставил там слабый гарнизон из шестисот человек, которых только в
1635 году Ламбуа удалось выгнать из Саксенхаузена.
Так, с переменным успехом, Франкфурт управлялся как муниципально-имперский
город вплоть до того самого момента, когда после бомбардирования французами во
время революционных войн он в одно прекрасное утро был отдан под управление
князю-примасу Карлу Дальбергу и превратился в столицу Великого герцогства
Франкфуртского.
Самое интересное здание во Франкфурте - это бесспорно Рёмер, большое
строение, где находится зал Курфюрстов, сегодня используемый для заседаний
Верховного сената города Франкфурта, и зал Императоров, где императоров
провозглашали. Одна из особенностей этого зала, в котором выставлены портреты
всех императоров, от Конрада до Леопольда II, состоит в том, что архитектор,
создавший этот зал, сделал там как раз столько ниш, сколько в будущем оказалось
монархов, носивших императорскую корону. И получилось так, что, когда был избран
Франц II, нее ниши и зале были уже заняты и их не хватило для нового цезаря. Тут
поднялся великий спор, стали выяснять, куда же поместить его портрет, но в 1805
году старая Германская империя рухнула под грохот пушек Аустерлица, и тем самым
придворные вышли из весьма затруднительного положения.
Таким образом, архитектор сумел точно предугадать число императоров,
которых нужно было там разместить: сам Нострадамус не сумел бы сделать это
лучше.
От Конрада до Фердинанда I, то есть от 911 до 1556 года, коронация
происходила в Ахене. В 1564 году, с Максимилиана II, началась череда
императоров, избиравшихся во Франкфурте. С того же времени этот зал стал служить
для церемонии провозглашения императоров и назывался Kaisersaal [Императорский
зал (нем.)].
Тогда и возникла первая мысль установить в нишах, устроенных одна за
другой вдоль стен, портреты всех немецких цезарей, избранных и коронованных
после угасания рода Карла Великого, и оставить свободные ниши для будущих
цезарей.
А к тому времени тридцать шесть императоров уже были коронованы в Ахене.
Когда к ним прибавился император Максимилиан, на будущее там осталось всего
восемь пустых ниш. Этого, конечно же, было мало. Но этого хватило! В 1794 году
сорок пятый император Германии занял сорок пятую нишу в Императорском зале. Это
был последний император: как только все ниши зала заполнились, Германская
империя рухнула.
"Сей безвестный архитектор, - говорит Виктор Гюго в своей книге о Рейне, -
оказался самой судьбой. Этот таинственный зал с сорока пятью углублениями явился
самой историей Германии, которой после угасания династии Карла Великого суждено
было иметь не более сорока пяти императоров.
Здесь, в этом вытянутом огромном зале, холодном и полутемном, в одном из
своих углов, заставленном мебельным хламом (среди которого мне удалось заметить
обтянутый кожей стол курфюрстов), едва освещенном только с восточного своего
конца пятью узкими и неодинаковыми окнами, что пирамидально устремлены в
направлении к внешнему щпицу меж четырех высоких стен, которые испещрены
стершимися фресками; здесь, под деревянным сводом с когда-то позолоченными
нервюрами, в одиночестве и полумраке, напоминающем о начале забвения,
представленные грубо раскрашенными бронзовыми бюстами на подставках (на них
начертаны две даты - начала и конца каждого из царствований), одни в лавровых
венках, словно римские цезари, другие в германских коронах, - в молчании смотрят
друг на друга, каждый в своей темной нише, три Конрада, семь Генрихов, четыре
Оттона, один Лотарь, четыре Фридриха, один Филипп, два Рудольфа, один Адольф,
два Альбрехта, один Людовик, четыре Карла, один Венцеслав, один Роберт, один
Сигизмунд, два Максимилиана, три Фердинанда, один Матвей, два Леопольда, два
Иосифа, два Франца - сорок пять призраков: на протяжении девяти веков, с 911 по
1806 год, они прошествовали через мировую историю с мечом святого Петра в одной
руке и державою Карла Великого в другой". ["Рейн", часть 1, "Письма к другу",
письмо XXIV.]
После церемонии, происходившей в кафедральной церкви святого Варфоломея,
более известной под простым названием Собора, вновь избранный император в
сопровождении курфюрстов шел в городскую ратушу, то есть в Рё-мер, и поднимался
в большой зал, чтобы видеть, как завершатся церемонии, принятые в подобном
случае, и участвовать в них.
Трирский, майнцский и кёльнский курфюрсты помещались у первого окна, если
смотреть слева направо.
Император в парадном облачении, с императорской мантией на плечах, с
короной на голове, со скипетром и державой в руках, помещался у второго окна.
У третьего окна был балдахин, под которым находились архиепископ и
духовенство.
Четвертое окно предназначалось для послов от Богемии и Пфальца.
Пятое - для саксонского, бранденбургского и браун-швейгского курфюрстов.
В ту минуту, когда в окнах появлялась эта сиятельная ассамблея, вся
площадь взрывалась криками и приветствиями.
Эта площадь (мы постараемся представить ее вам такой, какой она бывала в
подобный день) заслуживает особого описания.
В самой ее середине досками огораживалось пространство, где целиком
зажаривали быка.
По одну сторону от этой кухни находился фонтан; над ним высился двуглавый
орел, из одного его клюва лилось красное вино, из другого - белое. С другой
стороны, на три фута высоты, возвышалась груда овса.
Когда все окна оказывались занятыми, когда император, архиепископ и
курфюрсты занимали места и соответствии со споим положением, раздавался звук
трубы, и главный конюший выезжал верхом, пускал свою лошадь до самой подпруги в
овес, наполнял им серебряную меру, опять поднимался в зал и подносил эту меру
императору.
Это означало, что конюшни наполнены кормом.
Потом второй раз звучала труба, и главный стольник выезжал верхом,
наполнял вином два кубка - один красным, другой белым - и подносил их
императору.
Это означало, что погреба полны вином.
Затем в третий раз раздавался звук трубы, и главный резальщик выезжал
верхом, отрезал кусок от бедра зажаренного быка и подносил его императору.
Это означало, что кухни его процветали.
Наконец, в четвертый раз раздавался звук трубы - выезжал верхом главный
казначей; в руке он держал мешок, в котором были смешаны серебряные и золотые
монеты, и бросал эти серебряные и золотые монеты народу.
Это означало, что казна полна.
Шествие главного казначея служило сигналом к началу сражения: его вели
между собой люди из народа, расхватывавшие овес, вино и бычатину. Обычно
мясникам и погребщикам первым позволялось осаждать и захватывать кухню, причем
голова быка считалась самой почетной добычей в драке. Победа считалась за той
партией, которой удавалось захватить именно голову. И еще сегодня погребщики
показывают в дворцовых погребах, а мясники на своем рынке головы, которые их
предки отвоевали в приснопамятные дни коронаций.
После Рёмера одна из самых интересных городских достопримечательностей
Франкфурта - Еврейская улица. Во времена, когда автор этих строк посетил
Франкфурт в первый раз, то есть тридцать лет тому назад, во Франкфурте еще были
и евреи и христиане, но настоящие евреи, ненавидевшие христиан, как Шейлок, и
настоящие христиане, ненавидевшие евреев, как Торквемада.
Эта улица состоит из двух рядов черных домов, темных, высоких, мрачных,
узких, стоящих бок о бок и словно прижимающихся друг к другу от страха. Тогда,
правда, была суббота, и торжественность этого дня еще более усиливала печальный
вид улицы. Все двери были закрыты: маленькие боковые двери, сделанные так, чтобы
пропускать единовременно только одного человека. Все железные ставни тоже были
закрыты.
Внутри домов не слышно было никакого шума - ни голосов, ни движения, ни
шагов, ни дыхания. Испуг и настороженность словно расползлись по фасадам всех
этих домов. Один-два раза я видел, как мимо пробегали, понятно, вечером,
боязливые кошки, проскальзывая из-под одной двери под другую; я видел, как
появлялась в одном из проходов и исчезала в другом какая-нибудь красивая
девушка, которая не могла, разумеется, воспротивиться желанию посмотреть на
меня, а вернее, обратить внимание на себя.
Время от времени, составляя с нею явный контраст, показывалась пожилая
женщина с совиным носом - она шла словно привидение, проходила мимо меня и
удалялась или скорее исчезала в каком-нибудь подвале этой странной улицы.
Сегодня все это несколько цивилизовалось, и даже сами дома явно приняли
более оживленный и более обжитой вид.
Население Франкфурта - это прежде всего исконные жители города, которые
образовывали патрициат старого вольного имперского города, провозглашенного
Золотой буллой городом коронования. Главные семьи его таковы:
1) семьи барона Хольцхаузена, барона Гидеррода, Бет-мана;
2) французские семьи, прибывшие во Франкфурт после отмены Нантского
эдикта; благодаря своему уму и предприимчивости, они образуют, так сказать,
высшую ступень общества; среди них мы назовем семьи Фей, Гонтар, Бернус,
Люттерот;
3) итальянские семьи; у них память об общем происхождении оказалась более
крепкой, чем религиозные верования, и они, будучи католиками, смешались и
объединились более всего с французскими протестантскими семьями. Это, скажем,
семьи Брентано, Борньи и Бролонгаро.
Наконец, вся еврейская община, которая собирается вокруг дома Ротшильдов
как вокруг семьи местного и неоспоримого происхождения.
Все это население привержено Австрии, ибо именно от Австрии оно получило
свое особое положение, источник своей независимости и своего богатства.
Все классы, разделенные по национальностям, языкам и религиозным
верованиям, объединены общей любовью к дому Габсбургов, той любовью, что,
возможно, не дошла до преданности, но на словах, по крайней мере, доходит до
фанатизма.
В связи с Франкфуртом нужно упомянуть и об его предместье Саксенхаузене,
расположенном по другую сторону Майна, то есть о саксонской колонии, основанной
еще Карлом Великим; ее обитатели, живя вместе, переженились между собой и
сохранили кое-что от крутою нрава древних саксов. Этот их крутой нрав на фоне
прогресса всех современных языков и сторону учтивости стал выглядеть для нас
проявлением грубости, но такой, за которую их умственные способности как бы не в
ответе.
В основном это за ними числятся соленые словечки, а иногда даже и
остроумные: ими слабый сражается с сильным.
Вот два примера относительно характера людей из Саксенхаузена.
Как обычно, к маю, то есть в период, когда тает снег, река Майн выходит из
берегов. Великий курфюрст Гессенский собственной персоной приезжает в эти места,
чтобы убедиться в том, каков уровень поднявшейся поды и какой она может
причинить ущерб.
Он встречает одного из франкфуртцев с другого берега.
- Ну как, - спрашивает он того, - Майн все продолжает подниматься?
- Э! Подлюга ты слабоумный, - отвечает ему тот, к кому он обратился, - ты
что, сам посмотреть не можешь?
И старый саксонец удалился, пожимая плечами. Один из его приятелей
подскочил к нему.
- Знаешь, с кем ты сейчас говорил? - спросил он.
- Нет.
- Так вот, это гессенский курфюрст!
- Гром и молния! - воскликнул старый саксонец. - Как же я доволен, что
ответил ему вежливо!
Во время театрального представления один из таких молодцов навалился на
соседа спереди, и тот подвинулся.
- Я вас стесняю? - спросил он у него. - А то если бы вы стеснили меня,
знаете ли, я дал бы вам такую затрещину, что вы запомнили бы ее на всю жизнь.
Известно, что франкфуртский гарнизон с 1815 года состоит из двух полков в
полторы или две тысячи каждый, одного - австрийского, другого
- прусского.
Как мы уже сказали, жители Франкфурта обожают австрийцев, а пруссаков
ненавидят в равной степени, если не больше.
Один прусский офицер показывал нескольким друзьям достопримечательности
Франкфурта.
Они пришли в Собор.
Там, среди разных обычных приношений по обету, изображающих то сердца, то
руки, то ноги, ризничий, который был из Саксенхаузена, показал посетителям
серебряную мышь.
- О, что же это?
- Однажды кара Небесная, - отвечал ризничий, - обрушилась на целый
франкфуртский квартал, заполним его мышами, и те принялись все там истреблять.
Напрасно из других кварталов туда снесли всех кошек, терьером, бульдогом и
других животных, пожирающих мышей, - ничто не помогало. Тогда одна набожная дама
придумала выход: она заказала сделать серебряную мышьи посвятила ее Деме Марии,
будто приношение по обету. Через неделю все мыши исчезли.
И так как это предание повергло тех, кто его выслушал, в некоторое
удивление, пруссак сказал:
- До чего они, глупые, эти франкфуртцы! Рассказывают небылицы, да еще
верят в них!
- Мы рассказываем их, - сказал ризничий, - но не верим в них. Если бы мы в
них мерили, давно бы уже поднесли Деве Марии серебряного пруссака.
Мы помним, что наш друг Ленгарт, кучер Бенедикта, был родом из
Саксенхаузенской колонии.
* XX. ОТЪЕЗД
Вслед за шлезмиггольштейнской историей Сейм во Франкфурте был созван 9
июня, то есть на следующий день после того, как чуть было не убили г-на фон
Бёзеверка, а Бенедикт провозгласил тост за Францию. Узнав о мобилизации ландвера
и роспуске Ландтага и стараясь, чтобы Франкфурт не пострадал как мольный
имперский город в событиях, которые несомненно должны были воспоследовать с
началом войны между Пруссией и Австрией, Сейм издал указ, предписывавший
прусскому и австрийскому гарнизонам покинуть город, а баварскому гарнизону -
занять их место.
Бавария и вольный город Франкфурт пришли к согласию в отношении того,
чтобы Бавария назначила начальника гарнизона, а Франкфурт - коменданта города.
Начальником гарнизона был назначен баварский полковник Лессель, который в
течение долгих лет был представителем Баварии в союзной военной комиссии, а
комендантом города стал подполковник франкфуртского линейного батальона.
Вывод прусских и австрийских войск назначили на 12 июня, и было решено,
что пруссаки отбудут в шесть и в восемь часом утра двумя специальными
железнодорожными составами полиции Майн-Вечер в направлении Beилара, а австрийцы
покинут город в гот же день, но в три часа пополудни.
Девятого июни новость распространилась по городу и явилась причиной, как
это можно понять, отчаяния в доме семьи Шандроч. Эмме предстояло расстаться с
мужем, Елене - с женихом.
Мы говорили, что пруссаки уезжали первыми.
В пять часов утра Фридрих обнял жену, ребенка, юную Елену и добрую
бабушку. Было еще слишком рано, чтобы в подобный час Карлу фон Фрейбергу можно
было попасть в дом, но он ждал друга на Цейле. Накануне было условлено между ним
и Еленой, что, проводив Фридриха, Карл придет на свидание с нею в небольшую
католическую церковь Нотр-Дам-де-ла-Круа.
Между обоими молодыми людьми, таким образом, и в вопросах веры царило
полное согласие. Елена и Карл, хотя и рожденные в двух разных странах, которые
удалены одна от другой на сотни льё, были католики.
Для отъезда пруссаков из города не случайно назначили столь ранний час,
ибо общеизвестно было, сколь малую симпатию испытывали к ним жители Франкфурта.
И в самом деле, не замечалось никакого сожаления по поводу их отъезда; возможно,
многие жители уже бодрствовали и следили из-за закрытых решетчатых ставен за
тем, что творилось на улицах, но ни одно окно, ни одна ставня не открылась, не
уронили ни одного цветка, чтобы сказать "До свидания! ", ни одним платочком не
махнули, чтобы сказать "Прощай! ".
Можно было поклясться, что город покидало вражеское войско, а сам город
словно только и ждал ухода этих войск, чтобы выйти из оцепенения и начать
веселиться.
На вокзале оказались лишь офицеры франкфуртского батальона: из любезности
они прощались с теми, с кем с удовольствием сразились бы из ненависти.
Фридрих уехал только вторым составом, то есть в восемь часов утра. Поэтому
получилось так, что Карл опоздал и Елене пришлось его ждать.
Она стояла у кропильницы, опершись о белую колонну. Заметив Карла, она
печально улыбнулась, слегка окропила два пальца святой водой и протянула их к
нему. Карл взял всю ее руку и перекрестился ею.
Никогда это великолепное создание не выглядело столь прекрасным, как
теперь, в те минуты, когда Карл расставался с нею. За всю ночь Елене довелось
поспать едва ли час, а все остальное время она плакала и молилась.
Она оделась как невеста во все белое, а на голове у нее был небольшой
немок из живых белых рог Копт вошел Карл, на ее ресницах еще дрожали последние
слезы, исходившие из ее сердца, будто капли росы на пестиках лилии. Карл взял
Елену за руку, и они пошли имеете преклонить колени и боковом приделе, где Елена
обычно молилась. Почти псе убранство этого придела, от покрывала на алтаре до
платья Девы Марии, были вышиты руками Елены. Это она поднесла доброй Мадонне
венок из золота и жемчуга, возлежавший теперь на ее голове.
Это Елена сшила из одной из самых драгоценных кисейных тканей платьице с
кружевами, в которое был облачен Младенец Иисус.
- О Дева Мария! - молилась Елена. - Ты знаешь, никогда у меня не было тайн
от тебя. Ты знаешь, что с первого же дня, как я увидела моего дорогого Карла, я
пришла к тебе и сказала: "Если есть грех в том, чтобы любить преданной, сильной,
вечной любовью человеческое существо, останови в моем сердце эту любовь, что
начинает овладевать им. Может быть, есть еще время. Благая Дева Мария, найди в
моем сердце и погаси в нем эту страсть, если она не угодна Богу". И потом, более
не имея никаких слон к тебе, я тихо молилась или скорее стояла перед тобою,
беззвучно двигая губами. Но, несмотря на мое молчание, а может быть, по самому
моему молчанию тебе было известно, что о нем, об одном моем Карле, думала я.
Теперь уже поздно, и, если ты теперь пожелаешь вырвать из моего сердца эту
любовь, пусть ты и всемогуща, о Дева, тебе все же, наверно, не удастся этого
сделать. Этой любовью я теперь должна жить, или от этой любви я должна умереть.
Она уронила голову себе на колени, протянув обе руки к Деве Марии.
Какое-то мгновение Карл смотрел на нее молча, и так как обе ее руки
медленно опустились, он взял их обе в одну свою.
Потом, в свою очередь обратившись к Мадонне, Карл сказал:
- Дева, прости мне, если воспоминания молодости мне изменяют, прости, если
я не пришел, как это святое дитя, и не открыл перед тобою своего сердца, не
сказал тебе: "Направь меня, наставь меня, веди меня". Наш век, к несчастью, это
не век веры. Как многие другие, не имея нечистого намерения уйти от твоего
престола, я шел рядом и прошел по другой дороге, но эта дорога все-таки привела
меня к тебе, потому что она повела меня к любви, а твое сердце - сама любовь.
Теперь мы оба перед тобою, пришедши к тебе разными путями. Эта прекрасная и
нежная девственница, что сейчас здесь стоит перед тобою, рассеяла на споем пути
только цветы и их облетевшие лепестки, тогда как я спой муть запятнал многими
ошибками, многими помыслами, что отдаляли меня от тех чистых помыслов, которые я
ношу и себе сегодня; но таким, какой я есть, хорошим ли, плохим ли, я вернулся,
взывая к тебе: "Пощады! ", и моля ее: "Любви! "
Потом, обратившись к девушке, он сказал:
- Мы скоро расстанемся, Елена. Какого обещания вы пожелаете от меня? И за
какое время вы хотите, чтобы оно было исполнено?
- Карл, - сказала Елена, - повторите мне перед возлюбленной Мадонной,
которая несла заботу обо мне в моем детстве и в моей юности, повторите, что
любите меня и что никогда у вас не будет другой женщины, кроме меня.
Карл живо протянул руку.
- О да, - сказал он, - и от всего сердца! Раз я полюбил тебя, то люблю и
буду любить всегда. Да, ты будешь моей женой в этом мире и в ином, здесь и там!
- Спасибо! - вновь заговорила Елена. - Я отдала тебе свое сердце, а вместе
с сердцем я отдала тебе и свою жизнь. Ты - дерево, а я - лиана, ты - ствол, а я
- плющ, который обвивает своими кольцами. В тот миг, когда я тебя увидела, я,
как Джульетта, сказала: "Буду твоей или лягу в могилу! "
- Елена! - воскликнул молодой человек. - Зачем же примешивать такие
мрачные слова к столь нежным обетам?
Но, не слушая его, она продолжала, следя только за своей мыслью:
- Не прошу у тебя никакой другой клятвы, кроме той, которую ты только что
произнес, Карл. И твоя клятва - повторение моей. Сохрани свою клятву
неизмененной, но я, после того как сказала тебе, что буду любить тебя всегда,
что буду любить только тебя, что буду только твоей и ничьей больше, дай мне еще
сказать тебе: "И если ты умрешь, я умру с тобою! "
- Елена, любовь моя, что ты говоришь? - живо воскликнул молодой офицер.
- Говорю, мой Карл, что, с тех пор как я тебя увидела, мое сердце покинуло
мою грудь и стало твоим; ты стал тем человеком, чьими мыслями я думаю, благодаря
кому я существую, и, если с тобой случится несчастье, мне даже не нужно будет
у
...Закладка в соц.сетях
