Жанр: Классика
Прусский террор
...ашего
Иисуса Христа. Не желая верить ни одному слову, Видукинд сказал:
- Священник, все, что ты говоришь, - ложь, и это так же верно, как то, что
вот эта скала не породит воды.
Но в эту минуту белая лошадь, на которой сидел Видукинд, заржала, ударила
копытом о скалу, и из того места, куда пришелся этот удар, вырвался источник.
У Видукинда более не оставалось возражений: чудо было явным. Ему пришлось
уступить, и водою именно из этого источника крестились и он, и его солдаты, от
первого до последнего.
Источник и поныне течет, а около него и сегодня еще высится часовня,
построенная тысячу лет тому назад по приказу Видукинда.
Порода белых лошадей, таких самых, что были у Видукинда, лошадей с
красными ноздрями, розовыми глазами и прозрачными ушами, до сих пор существует в
Ганновере.
Только она стала такой редкой, что сам ганноверский король владеет всего
дюжиной их.
К тому же, порода эта существует лишь в Ганновере, и король пользуется
этими своими лошадьми только по дням великих торжеств.
Двух англосакских вождей, возглавлявших поход в Англию, звали Хенгист и
Хорса. И сегодня еще "Hengst" - означает по-немецки "жеребец", а "Horse" - поанглийски
"лошадь".
Ганноверский дом имел еще в своем роду только курфюрстов, когда 28 мая
1660 года в Ганновере родился ребенок, отец которого был Эрнст Август, герцог
Брауншвейг-Люнебургский. Мать ребенка была умнейшая принцесса София, внучка
короля Якова I Английского от его дочери Елизаветы.
В 1682 году принц Георг женился на Софии Доротее, дочери последнего
герцога Целльского, и эта женитьба сделала принца Георга наследником владений
Люнебург-Целле.
От этого союза родились Георг II и София, мать Фридриха Великого.
Тринадцатого августа 1714 года Георг был провозглашен королем
Великобритании и Ирландии, хотя он никогда не ступал на английскую землю.
Первого октября того же года он торжественно выехал в Лондон, где 31-го
числа того же месяца его короновали.
Замечательно то, что этот первый король из ганноверского дома так никогда
и не смог привыкнуть ни к английским нравам, ни к английскому языку.
Он пытался объясняться со споим премьер-министром Уолполом только одним
способом - говоря на очень плохой латыни.
Хотя и оставаясь на троне Англии, он совершал частые поездки в Ганновер, в
чем его весьма упрекали англичане, ревностно относившиеся к своей
национальности.
Волею случая умер он именно во время предпринятого им объезда своих
немецких владений, так что ему не пришлось лишний раз огорчаться, как это с ним
случалось всякий раз, когда ему надо было возвращаться в Англию, и он был
похоронен в своем любимом Ганновере.
С того времени и до 1837 года в Ганновере правили английские короли,
однако при этом Ганновер не составлял части их королевства.
С 1814 года Ганновер повысился до уровня королевства, и короли Англии были
королями Ганновера, совсем так же, как австрийский император одновременно
является королем Богемии и Венгрии.
В 1837 году, после смерти Вильгельма IV, английский трон достался юной
принцессе Виктории, потому что ее отец, герцог Кентский, был старше Эрнста
Августа, герцога Кумберлендского.
Вот тогда-то Эрнст Август, герцог Кумберлендский, пятый сын короля Георга
III и младший брат Вильгельма IV, принял титул короля Ганновера, так как
Ганновер наследовался только по мужской линии и не мог быть управляем женщиной.
Его сын, Георг V, родившийся в 1819 году, наследовал ему в 1851 году.
Одна из странностей ганноверского трона заключалась в том, что
ганноверский народ никогда не выплачивал своим герцогам, курфюрстам и королям
никакого цивильного листа.
Состояние ганноверских правителей, то есть Вельфов, составляют переходящие
по наследству земельные владения.
Первые герцоги Брауншвейгские и Люнебургские получили герцогские титулы
потому, что они были самыми крупными землевладельцами в Нижней Саксонии.
Такая преемственность государей, живущих от своих личных средств, дала
королю Георгу V великолепную коллекцию столового серебра, может быть лучшую в
мире.
Эта коллекция столового серебра, первые предметы которой относятся еще к
временам Генриха Льва, сохранялась в веках и постоянно увеличивалась. И каждый
век привнес в нее свое искусство. В Ганновере таким образом собралась чудесная
коллекция, лучшая из всех возможных, ибо она прошла сквозь времена как самые
варварские, гак и времена высочайшего искусства, и вот уже в течение шестисот
семидесяти лет предлагает образцы искусства серебряных дел мастеров всех веков.
С таким количеством серебра король Ганновера мог накрыть стол на восемьсот
человек.
Так же как казна и серебро ганноверского дома, бриллианты короны тоже
принадлежали лично ганноверскому королю.
С точки зрения важности событий, что пройдут перед глазами наших
читателей, ли подробности не столь малоценны.
* X. ВЫЗОВ
Случилось то, что и предвидел Бенедикт. На следующий день, в то время,
когда Бенедикт проснулся, Ленгарт, служивший ему теперь камердинером, на
красивом серебряном подносе, полученном заимообразно для этого случая от
Стефана, подал ему три визитные карточки, вернее, две карточки и листок бумаги.
На карточках имена были напечатаны, а на листке бумаги имя было написано
карандашом.
Имена на визитных карточках принадлежали майору Фридриху фон Белову и г-ну
Георгу Клейсту, редактору "Kreuz Zeitung".
Имя, написанное карандашом на бумажке, принадлежало Францу Мюллеру,
рабочему-столяру.
Таким образом, Бенедикт получил от прусского общества столь полную
выборку, о которой можно было только мечтать: офицер, журналист, ремесленник.
Он встал с кровати, поинтересовался, где остановились эти господа, и
узнал, что все трое поселились в одной гостинице с ним; он поручил Ленгарту
сбегать к полковнику Андерсону и попросить его незамедлительно прийти к нему.
Полковник, догадываясь о причинах срочного призыва Бенедикта, явился сразу
же.
Бенедикт вручил ему обе визитные карточки и клочок бумаги в той же
очередности, в какой сам их получил, попросив следовать в предстоящих посещениях
и улаживаниях всех трех дел томно такому же порядку, то есть начать с майора фон
Белова, от того пройти к г-ну Георгу Клейсту и и завершение встретиться с
Францем Мюллером.
Пол коннику Андерсону было поручено соглашаться на все условия, какие
будут ему предлагаться, в выборе оружия, времени и места.
Напутствованный такими указаниями, весьма облегчавшими ему задачу,
полковник отправился в путь. Он хотел было обсудить их, но Бенедикт положил ему
руку на плечо и сказал:
- Будет так или вовсе не будет.
Через каких-то полчаса полковник вернулся. Все было сделано.
Майор Фридрих избрал саблю. Однако, поскольку у него были дела во
Франкфурте и по пути туда он вынужден был свернуть с дороги, чтобы с честью
ответить на вызов г-на Бенедикта Тюрпена, он просил назначить предстоящую им
встречу на самое ближайшее время.
- Да немедленно, - смеясь, сказал Бенедикт. - Это самое малое, что я могу
сделать для человека, вынужденного из-за меня свернуть с дороги.
- Нет, ему лишь бы уехать вечером - вот все, что он желает.
- Но, - сказал Бенедикт, - я вовсе не отвечаю за то, что он действительно
уедет, даже если мы с ним будем драться днем.
- Это будет досадно, - сказал полковник, - дело в том, что господин майор
фон Белов - настоящий дворянин. Кажется, три прусских офицера оказали вам помощь
там и спасли вас от черни на условии, что вы крикнете "Да здравствует Вильгельм
Первый! Да здравствует Пруссия! "
- Извините, но все произошло без всяких условий.
- С вашей стороны - да. Но они взяли на себя это за вас.
- Я не мешал им кричать "Да здравствует Вильгельм Первый! Да здравствует
Пруссия! " столько, сколько им было угодно.
- Нет, но вы, вместо того чтобы последовать...
- Я прочел одно из самых прекрасных произведений Альфреда де Мюссе; так
что же их не устраивает?
- Они говорят, что вы посмеялись над ними.
- О! Если уж на то пошло, признаюсь в этом.
- Тогда, прочитав ваше объявление, они решили, что один из них приедет и
будет с вами драться, а два других будут секундантами тому, на кого укажет
судьба. Они положили в кепи бумажки со своими именами. Вышло имя господина
Фридриха фон Белова. А через минуту его направили к военному министру, и тот
доверил ему особое поручение. Это был приказ прусским войскам но Франкфурте,
стоящим гарнизоном перед городом. Тогда оба его приятеля предложили - ведь
поручение это было неотложным делом - заменить его на дуэли с вами. Но тот
отказал им, заявив, что раз они были его секундантами, то в случае если он
окажется убитым или опасно раненным, он возложит доставление депеши на одного из
них, и тогда она задержится всего лишь на несколько часов.
- Таким образом, я договорился с секундантами господина Фридриха фон
Белова, что встреча ваша будет иметь место сегодня в час дня.
- Отлично, а что другие?
- Господин Георг Клейст - это ни то ни ее, типичный немецкий журналист. Он
выбрал пистолет и из-за своего плохого зрения просил драться на очень близком
расстоянии. Держу пари, что зрение у него великолепное, впрочем, он носит очки.
Я сошелся с ним на том, что вы встанете на расстоянии сорока пяти шагов.
- Как, сорок пять шагов? Да это же целый полигон!
- Подождите же... я решил, что каждый из вас будет иметь право сделать
пятнадцать шагов, и это сводит окончательное расстояние между вами до пятнадцати
шагов. Тут между нами возник спор, его секунданты стали утверждать, что,
поскольку вы были зачинщиком, он имеет право на первый выстрел.
- Надеюсь, вы согласились на это?
- Ни за что на свете! Я настоял на том, что, по крайней мере, вы должны
стрелять одновременно, по сигналу. Но решать этот вопрос вам. Я посчитал, что
такой вопрос слишком серьезен, чтобы мне самому оказаться ответственным за него.
- Все решено: господин Георг Клейст будет стрелять первым, черт возьми! Но
вам, конечно, нужно было назначить с ним свидание сразу же после первой дуэли.
Тогда мы одним камнем нанесли бы два удара.
- Все устроено, как вы хотите.
- Браво!
- В час дня - с господином фон Беловым на саблях, в четверть второго - с
господином Георгом Клейстом на пистолетах, в половине третьего - с господином
Францем Мюллером...
Здесь полковник запнулся.
- Ну так что, - спросил Бенедикт, - в половине третьего с господином
Францем Мюллером, и на чем?
- Знаете ли, вы вполне можете отказаться.
- На чем?
- В Англии, я не говорю... так уже не принято.
- На чем же, наконец?
- На кулаках. Он ноль рабочий и сказал, что не владеет никаким оружием,
кроме того, которое дала ему сама природа для нападения и для защиты. Впрочем,
на его собственных глазах вы не пренебрегли этим оружием: это его вы отправили
своей подножкой катиться за десять тагов.
- Да, это верно, бедняга! - смеясь, сказал Бенедикт. - Припоминаю:
толстяк, коротышка, блондин, так ведь?
- Именно так.
- Я к его услугам, так же как и к услугам остальных. Таким образом,
дорогой полковник, пока я закажу завтрак, пойдите и скажите, прошу вас,
пожалуйста, господину Клейсту, что он будет стрелять первым, а господину
Мюллеру, что мы будем драться при помощи данного нам от природы оружия, то есть
на кулаках.
Полковник Андерсон был уже в дверях, когда Бенедикт окликнул его.
- Условимся, - сказал он, - что я сам не занимаюсь никаким оружием. Я буду
драться на саблях и пистолетах, доставленных противниками.
- Хорошо, хорошо, - сказал полковник. И он вышел.
Было одиннадцать часов утра. Бенедикт призвал метра Стефана и заказал
завтрак.
Через десять минут полковник вернулся.
- All right! [Все в порядке! (англ.)] - сказал он.
Это означало, что все устроилось.
- Тогда сядем за стол! - сказал Бенедикт. И больше уже ничего не
обсуждалось. Часы пробили полдень.
- Проследите, чтобы мы не опоздали, полковник, - сказал Бенедикт.
- Нет, это примерно в четверти льё отсюда. Мы деремся в очаровательном
месте, сами увидите. Место может повлиять на вас?
- Я предпочитаю драться на траве, а не на пахотной земле.
- Мы едем в Эйленриде. Это ганноверский Булонский лес. В лесу есть
небольшая полянка с ручьем - все словно сделано там для такого рода встреч. Вы
увидите. Это место называется Ханебутс-Блок.
- Вам оно известно? - спросил Бенедикт.
- Я два раза там был с собственными делами и три или четыре - ради других.
Вошел Ленгарт.
- Карета заложена, - сказал он.
- Вы подыскали себе второго секунданта? - спросил полковник.
- Тех господ ведь пятеро. Один из них будет мне секундантом.
- А если они откажутся?
- О!
- Так если они откажутся?
- Вас мне вполне хватит, полковник, и, поскольку они сами спешат покончить
с этим, так или иначе, мы на чем-нибудь сойдемся.
Ленгарт ждал их со своей каретой у дверей. Полковник объяснил ему дорогу,
по которой им предстояло проехать.
Через полчаса они уже оказались на поляне.
Приехали они туда на десять минут раньше назначенного срока.
- Прелестное местечко! - сказал Бенедикт. - Раз эти господа еще не
приехали, сделаю набросок.
Он вытащил из кармана альбом и ловко, с замечательной скоростью, зарисовал
на память вид этого места.
- И вы говорите, что это очаровательное место называется...
- Hanebuts-Block - из-за вот этой скалы. В это время появились две кареты.
- А! - сказал полковник. - Вот и ваши противники! Бенедикт снял шляпу.
Три прусских офицера, журналист и городской хирург (его призвали на всякий
случай) вышли из одной кареты, но братство "Союз добродетели" ["Tugend-Bund".
(Примеч. автора.)] не дошло все-таки до того, чтобы принять в свою компанию
рабочего Мюллера.
Бедный малый ехал в отдельной карете.
Еще издали Бенедикт узнал всех троих офицеров. Это были в самом деле те,
что пришли ему на помощь на Липовой аллее, и среди них он узнал и своего
противника в мундире гвардейского офицера.
На нем была позолоченная каска с распростершим крылья орлом, серебряные
эполеты, белый китель с красной, как кровь, каймой, белые обтягивающие панталоны
и высокие сапоги. На двух других офицерах, принадлежавших к гвардейской пехоте,
были черные с золотом каски с белыми султанами, голубые кители с красными
позументами, эполеты без бахромы, серебряный пояс и белые панталоны.
Господин Георг Клейст был одет во все черное: на нем не было ни малейшего
белого пятнышка, которое могло бы послужить прицельной точкой. Это был высокий и
худой человек в очках, блондин с пышными усами.
Франц Мюллер был простой рабочий - толстый блондин и коротышка, как и
сказал Бенедикт; с намерением оказать честь своему противнику, а может быть, и
угодить себе самому, он надел свой праздничный костюм: голубой пиджак с золотыми
пуговицами, белый жилет и белые штаны, пышный галстук.
Что же касается Бенедикта, то его оригинальный костюм был элегантен и,
казалось, вполне подходил к этому случаю. На голове у художника красовалась
фетровая шляпа на манер Ван Дейка, мягкая и широкополая, украшенная серой лентой
с маленькими кисточками под цвет фетра; на нем была бархатная черная шелковая
куртка с опущенным на плечи воротником. Черная лента шириной с палец служила ему
галстуком и подчеркивала его молодую и сильную, как у Поллукса, шею. Он надел
брюки из белого тика и батистовую рубашку, такую тонкую, что, когда он снял
куртку, сквозь ткань просвечивало все его тело. На ногах у него были туфлилодочки
с очень глубоким вырезом и носки из некрашеного шелка.
Прибывшие офицеры вышли из кареты в двадцати шагах от поляны и любезно
отозвались на приветствие полковника и своего противника.
Полковник направился к ним и объяснил, что Бенедикт никого не знает в
Ганновере и у него только один секундант, поэтому он просит одного из офицеров
пройти вместе с ним на сторону Бенедикта в качестве его секунданта.
Офицеры посовещались, и один из них отделился от группы, подошел к
Бенедикту и раскланялся с ним.
- Благодарю вас, сударь, за любезность, - сказал Бенедикт.
- Мы на все готовы, сударь, - ответил пруссак, - только бы поединок
произошел без задержки.
Тогда Бенедикт поклонился ему в свою очередь, но покусывая губы.
- Полковник, - сказал он по-английски Андерсону, - осмотрите оружие и не
заставляйте этих господ ждать.
А в это время майор Фридрих уже снимал свой китель, каску, галстук и
жилет.
Бенедикт тем временем стал внимательно его изучать.
Это был человек тридцати двух - тридцати четырех лет, привыкший к мундиру:
ему явно было бы неловко носить любую другую одежду, кроме военной. Кожа у него
была смуглая; волосы - короткие, черные, блестящие, гладко причесанные на
висках, усы - черные; подбородок - резко очерченный; нос прямой и изящный; и
глазах его светилось мужество.
Если бы Бенедикту пришлось взглянуть ему на ладонь, он увидел бы, что у
майора Фридриха на Сатурповом холме, то есть у основания среднего пальца, была
та самая роковая звезда, которая предсказывает насильственную смерть.
Сабли были у майора, и Бенедикту предложено было выбрать себе одну из них.
Не глядя, он взял первую попавшуюся.
Лишь взяв саблю в правую руку, он попробовал левой рукой лезвие и
дотронулся до острия.
Лезвие оказалось острым как бритва, острие - как шла.
Свидетель майора, заметив двойное движение Бенедикта, отвел полковника
Андерсона в сторону и сказал:
- Полковник, будьте любезны заметить господину Бенедикту, что в Германии
не принято наносить во время дуэлей колющие удары, а только рубящие.
Полковник Андерсон пошел к Бенедикту и передал ему только что сделанное
замечание.
- Черт! - заметил Бенедикт. - Вы хорошо сделали, что сказали мне об этом.
Во Франции, где все дуэли, а в особенности между военными, почти всегда бывают
серьезными, мы используем разные удары, и бой саблями называется игрой в стежки.
- Да нет же! Нет! - сказал прусский майор. - Пользуйтесь своей саблей как
хотите, сударь.
Бенедикт поклонился.
* XI. САБЕЛЬНЫЙ УДАР ПО РУКЕ
Немцы не пользуются острием шпаги, и дуэли у них безопасные - обычай этот
пошел от студентов. Их удары обычно направлены в голову, всегда покрытую
фетровой шляпой, прочной и непроницаемой для лезвия, а еще чаще - в лицо. В
университетских дуэлях локтевой сгиб и запястья обычно бывают неуязвимы
благодаря плотным шейным платкам (ими обвязывают эти места).
Но руки - это мишень для порезов и шрамов.
Принесенное секундантами оружие было того рода, что военные используют в
драке со студентами - единственными штатскими, от дуэли с которыми они не могут
отказаться.
Впрочем, повсеместно благородный человек вправе отказаться от дуэли, если
ему ее предлагает простой горожанин.
Такие сабли называются рапирами и у нас. Кисть руки на них полностью
окружена металлической сеткой, ироде сетки шотландских палашей. Лезвие у них
тоже прямое, но гораздо тоньше и чуть длиннее, слегка гибкое и наточенное как
бритва.
У студентов есть два дуэльных положения к бою. Одно: сабля острием вниз,
постановка в первой позиции - таким образом парировать можно и в первой, и во
второй позициях, а лицо защищено железной сеткой рукояти. Удары наносятся либо
снизу, из-под руки противника, либо тогда, когда шпага совершает попорот из
второй в первую позицию.
Другое похоже на французскую боевую стойку - кварту, но, тем не менее, в
нем есть и чуточку от третьей позиции; однако оно выше нашего, потому что, как я
уже сказал, немцы не отражают ударов, нанесенных по низу живота и бедрам;
впрочем, такие удары отводятся саблями секундантов.
Есть и еще разница между немецким и нашим фехтованием: бойцы с
противоположного берега Рейна наносят свои рубящие удары, не поворачивая руки,
только тыльной стороной сабли, не лезвием. Таким образом, только острие оружия
покачивается с некоторой быстротой, в то время как грудь прикрыта сеткой рапиры.
Опасаясь ударов острием сабли, майор принял вторую позицию.
Бенедикт встал небрежно: ему известен был немецкий способ фехтования - к
его обычаям он присмотрелся во время своей учебы в Гейдельберге, где у него было
семь или восемь дуэлей.
Эта сабля с сеткой, тяжестью своей облегчающей лезвие, не раздражала его.
В Германии оскорбленная сторона первой наносит удар. При этом вызов может
рассматриваться как оскорбление.
Бенедикт подождал.
- Начинайте, господа! - дал команду полковник.
Первый удар был нанесен майором с быстротой, способной поспорить с
молнией.
Но при всей своей стремительности, удар провалился в пустоту. Бенедикт,
предупрежденный ощущением клинка, которое столь четко вырабатывается с привычкой
к фехтованию, отпрыгнул на три шага в тот самый миг, когда лезвие противника
отделилось от его собственного, и так и стоял открытый, держа острие вниз и
насмешливо улыбаясь, отчего стали видны его превосходные зубы.
Майор ни миг растерялся. Он повернулся на месте, но не сделал ни шагу.
Однако, поскольку немец терло решил устроить из дуэли серьезный бой, он
шагнул пиеред, и гут же, угрожая, дорогу ему преградило острие сабли. Он
невольно отступил.
Тогда Бенедикт устремил свой взгляд и глаза противнику, и стал кружить
вокруг него, наклоняясь то вправо, то влево, но псе время с опущенной саблей,
готовой к удару.
Майор почувствовал, что против воли заворожен. Ему захотелось побороть
такое влияние на себя, и он решительно шагнул вперед, держа саблю в воздухе.
В тот же миг он почувствовал холод металла. Бенедикт сделал выпад, и
острие его рапиры, пройдя сквозь рубашку майора, появилось с другой стороны.
Все решили, что сабля проткнула его тело насквозь, но майор продолжал
неподвижно стоять перед своим противником всего в трех шагах от него.
Подбежали секунданты.
- Ничего, ничего, - сказал им майор.
Затем, поняв, что Бенедикт пожелал только проткнуть ему рубашку, он
сказал:
- Сударь, будем продолжать бой, и серьезно.
- Э, сударь! - отозвался Бенедикт. - Если бы я сделал серьезный выпад, вы,
понятно, были бы уже мертвы.
- Защищайтесь же! - с яростью крикнул майор. - И не забывайте, что я
борюсь, чтобы убить или быть убитым,
Бенедикт сделал шаг назад и опустил саблю.
- Прошу прощения, господа, - сказал он, - вы видите, что со мною только
что произошла беда. Хотя я твердо решил не пользоваться острием, случилось так,
что я сейчас в двух местах продырявил рубашку этого господина. Рука могла
продолжить свое движение, не желая подчиниться мысли. А ведь я приезжаю в страну
не для того, чтобы восставать против ее обычаев, особенно если они
человеколюбивы.
И, подойдя к скале, давшей название поляне, он вставил острие своей сабли
в трещину на каменной глыбе и отломил его на дюйм.
Майор пожелал последовать его примеру.
- Вам это ни к чему, сударь, - возразил Бенедикт, - вы же не пользуетесь
острием.
Вынужденный вести простой бой саблей, Бенедикт скрестил со своим
противником лезвия; они могли драться только на близком расстоянии, впрочем,
Бенедикт то и дело покидал своего противника и отступал на полшага назад, а
потом наступал опять, и делал это так, чтобы, благодаря его действиям, сабле
майора оставалось состязаться лишь с пустотой. Наконец, придя и нетерпение,
майор захотел шагнуть подальше и сделал выпад. Его оружие, не встретив
сопротивления, опустилось и непроизвольно оказалось направлено вперед.
Бенедикт отразил удар из второй позиции и, отчетным выпадом уткнув саблю в
грудь противнику, сказал ему:
- Видите, я правильно сделал, что отломил острие рапиры. Без этого ваша
рубашка была бы проткнута насквозь вместе с телом.
Майор ничего не ответил, но быстро снопа встал в боевую стойку.
Перед ним был опытный боец, уверенный в своих движениях, владевший собой,
умевший сочетать вместе с французской живостью хладнокровие человека, отважного
и знающего свои силы.
На этот раз Бенедикт, полагая, что пора кончать, остался на месте,
спокойно, но угрожающе сдвинул брови, не отводя пристального взгляда, опустив
лезвие и все время держась полусогнутым в своей оборонительной позиции. Похоже,
на этот раз он решил подождать, но, поскольку все в его поведении оставалось
непредсказуемым, он вдруг прыгнул на шаг вперед без подготовки, без вызова,
словно ягуар, резко опустил голову и из-под руки противника, внезапно
призванного к защите, провел удар, оставивший след на его груди; после этого он
тут же отпрыгнул назад и опустил саблю, оказавшуюся в исходном положении.
Разрезанная словно бритвой, рубашка окрасилась кровью.
Секунданты бросились было к ним.
- Не беспокойтесь, - вскричал майор, - ничего нет, простая царапина! Не
стану отрицать, что у этого господина рука не легкая.
И он встал в положение к бою.
Однако, несмотря на свою смелость, он колебался. Его поражало это
проворство, и он инстинктивно почувствовал ожидающую его очень большую
опасность. Сомнений не было, противник сохранял дистанцию и все время оказывался
вне досягаемости его сабли, выжидая, когда враг, атакуя, раскроется. Майор
понимал, что его противник до сих пор только развлекался, но дуэль подходила к
концу и при первой и самой малой ошибке он будет жестоко наказан. В
замешательстве не находя обычной опоры о клинок противника, держа свою саблю в
руке, он лишался чутья и терял сообразительность.
Все его умение фехтовать было повергнуто в ничто. Этот клинок, с которым
ему не удавалось скреститься и который внезапно возникал перед ним, действуя
разумно и умело, опытный в такого рода борьбе, парализовал всю его отвагу.
Он не мог позволить ни одного опрометчивою движении перед врагом, нее
время находившимся пне дистанции, столь бесстрастным и столь проворным, явно
желавшим завершить этот бой как артист, каковым он и был, то есть каким-нибудь
блестящим выпадом или же, что казалось невозможным, желал, подобно античному
гладиатору, умереть в величественной позе.
Но вот, в отчаянии видя перед собою это красивое тело, эту вызывающую и
полную изящества защиту, эту подзадоривающую улыбку на губах, майор
почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо, и, не сдержавшись, он процедил
сквозь зубы:
- Der Ist der Teufel! ("Но это же дьявол! ")
И, сделав прыжок вперед, забыв об острие противника - ведь оно все равно
было сломано, -
...Закладка в соц.сетях
