Жанр: Классика
Прусский террор
...вперед, то
смог покупать чудеса искусства и диковинки у солдат, которые относились к ним
как к безделушкам.
Когда он был еще в Пекине и отправил оттуда две картины на Выставку, ему
исполнился двадцать один год.
Один из его товарищей тянул за него жребий на рекрутском наборе и вынул
номер достаточно большой, чтобы навсегда избавить Бенедикта от опасности
оказаться на военной службе.
Посмотрев все, что ему хотелось увидеть в Китае, он решил вернуться домой
через Яву, но в Малаккском проливе на него напали малайские пираты; он сразился
с ними с яростью, которую вызывают такого рода противники; у него были два
великолепных карабина-револьнера, и он взял на себя жестокую бойню, поочередно
разрядив их в нападавших; отправившись на месяц в Чандернагор, он вместе с
самыми рьяными и самыми отважными охотниками добывал тигров и пантер в
бенгальских джунглях. Затем он остановился на Цейлоне с тщеславным намерением
поохотиться на слона, и через две недели удовлетворил свое желание: ему удалось
дуплетом убить двух слонов.
Вскоре после этого он уехал с Цейлона и в Джидде встретился со знаменитым
охотником Вессьером, в течение уже десяти лет жившим тем, что он продавал шкуры
тигров и львов, убиваемых им в Нубии, и бивни слонов, убиваемых им в Абиссинии.
Вместе с Вессьером Бенедикт отправился в Абиссинию, охотился с ним на львов и
тигров и через Каир, Александрию и Мальту вернулся в Париж, привезя с собою
чудесные ткани, мебель, драгоценности, а также наброски и рисунки. Он устроил
себе одну из самых артистических квартир в Париже, однако положил ключ от нее в
карман и уехал, оставив две картины для первой Выставки.
С давних пор Бенедикту хотелось увидеть Россию, и он отправился в СанктПетербург.
В снежную пору он охотился на медведя и волка, потом по Волге
спустился до Казани, проехал киргизские степи и охотился с соколом у князя
Тюменя; затем он вернулся через Ногайские степи, посетил Кизляр, Дербент, Баку,
Тифлис, Константинополь и Афины; совершил экскурсии в Марафон, в Фивы, на
Саламин, в Аргос, Коринф и возвратился через Мессину, Палермо, Тунис,
Константину, Алжир, Тетуан, Танжер, Гибралтар, Лиссабон и Бордо; прибыв на
родину, он получил орден Почетного легиона.
Наконец, в 1865 году, взяв с собою письма ко всем известным немецким
художникам и посетив Брюссель, Антверпен, Амстердам, Мюнхен, Вену и Дрезден, он
оказался в Берлине, причем, как мы это видели, во время крайнего возбуждения на
Липовой аллее, и поддержал там часть Франции, о чем мы также рассказывали; как
всегда, бросив вызов опасности, он, как всегда, сумел выпутаться из нее с той
неслыханной удачливостью, которая заставляла думать о предопределении его
судьбы.
Когда пистолетные выстрелы в г-на фон Бёзеверка отвлекли от Бенедикта
внимание толпы, он протрубил отступление и укрылся в посольстве Франции, куда у
него имелась особая рекомендация. Здесь же он узнал о последних новостях, то
есть о демонстрации подокнами премьер-министра, имевшей целью высказать протест
против покушения, жертвой которого едва не оказался г-н фон Бёзеверк.
Что же касается самого убийцы, то после допроса, продлившегося с
одиннадцати часов утра до полуночи, стало известно следующее: его зовут Блинд,
он сын человека, изгнанного в 1848 году из страны и носившего то же имя.
В половине шестого утра в сопровождении начальника канцелярии посольства
Бенедикт прибыл на вокзал, взял там билет до Ганновера и уехал без всяких
осложнений, а начальник канцелярии вернулся в посольство и отчитался об его
отъезде.
Мы видели, как он приехал в Брауншвейг, и неотступно сопровождали его из
гостиницы "Англетер" в гостиницу "Королевская".
Все это длинное отступление, имеющее целью показать Бенедикта как человека
незаурядного, послужит еще одному - теперь мы никого не удивим, если покажем,
что кулинарное искусство было одним из талантов нашего путешественника.
Всякий гениальный человек любит вкусно поесть.
Однако этот человек умел как нельзя лучше обойтись даже без необходимого,
когда достать его было невозможно. Он без единой жалобы переносил жажду, когда
ему пришлось путешествовать в Амурской пустыне; он безропотно переносил голод,
проезжая по Ногайским степям.
Но в цивилизованной стране, где имелось все, о чем можно было только
мечтать в отношении еды, Бенедикт считал преступлением против гастрономии не
предложить своим гостям (то есть людям, чьим счастьем он распоряжался в течение
двух часов, как говаривал Брийа-Саварен) все, чего только можно пожелать самого
изысканного и самого лучшего из вина, мяса, овощей и т.д.
Едва Бенедикт дал последние указания шеф-повару, как ему сообщили, что г-н
Бодемайер уже появился на другой стороне площади и направился к гостинице
"Королевская". Таким образом, ему следовало поспешить, если он желал встретить
его на пороге гостиницы в соответствии с заявленным им намерением.
Бенедикту оставалось сделать только прыжок к двери в ту минуту, когда г-ну
Бодемайеру предстояло еще пройти шагов двадцать до гостиницы. Редактор местной
газеты держал в руке карточку, отправленную ему Бенедиктом, и время от времени
заглядывал в нее, казалось сильно заинтригованный тем, что мог хотеть от него
французский художник.
* VII. КАК БЕНЕДИКТ ТЮРПЕН ОБЪЯВИЛ ЧЕРЕЗ "ГАННОВЕРСКУЮ ГАЗЕТУ" О СВОЕМ ПРИБЫТИИ
В СТОЛИЦУ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА КОРОЛЯ ГЕОРГА V
У нас, жителей той Галлии, что задала столько работы Цезарю, так ярко
выражена индивидуальность и такая своеобразная внешность, что, как бы далеко от
нашей страны нас ни встретить, пешими ли, верхом ли, в дороге или на отдыхе,
тот, кто нас увидит, тотчас же воскликнет:
- Смотри! Вон француз!
Помню, как семь-восемь лет тому назад мне пришлось заехать в Мангейм,
город, где раньше пяти часов вечера не встретишь на улице ни одной живой души.
Помню, я заблудился там и, разыскивая хоть кого-нибудь, у кого можно было бы
спросить дорогу, увидел одетого по-домашнему господина: он стоял и курил сигару
у окна в нижнем этаже.
От того места, где я был, до его окна было что-то около двухсот - трехсот
шагов, то есть целая пробежка для уже уставшего человека. Но, оглядевшись и
увидев, что вокруг совершенно никого не было, я решил пойти и навести справки у
единственного указательного столба, который мог мне их дать. Я находился на
одной стороне улицы, а господин с сигарой - на другой, поэтому я перешел улицу
наискось, стараясь оказаться к нему поближе; по мере того как я подходил, стали
видны черты его лица.
Это был мужчина лет тридцати пяти - сорока. В то мгновение, когда я стал
пересекать улицу, его взгляд остановился на мне, так же как мой - на нем. Пока я
продвигался вперед, улыбка на его лице становилась все явственнее и выглядела
она такой искренней, что со своей стороны я не смог воспротивиться самому себе и
тоже улыбнулся.
Подойдя на расстояние, позволявшее мне заговорить, я открыл было рот,
чтобы попросить его указать мне дорогу, но, прежде чем я успел произнести хотя
бы один слог, он сказал:
- Не стоит меня спрашивать, я такой же француз, как и вы, и знаю не более
вас.
Затем, отступив в глубину комнаты, он позвонил. Появился слуга.
- Ты говоришь по-французски? - спросил он его.
- Да, ваша милость.
- Так вот этот господин заблудился, скажи ему, куда идти.
Я скачал слуге, куда мне нужно было попасть, и гот объяснил псе, что меня
интересовало.
Когда он закончил объяснения, а я его поблагодарил, мне захотелось
выразить признательность своему соотечественнику, но он прервал меня:
- Извините, вам обязательно нужно куда-то пойти?
- Вовсе нет.
- Где вы собираетесь обедать?
- За табльдотом.
- У вас в гостинице есть французы?
- Ни одного.
- Ну тогда пообедаем вместе.
- Где?
- Ничего не знаю, где хотите, но только вместе. Иоганн, скажи моему дяде,
что я встретил соотечественника и обедаю вместе с ним.
Затем, выпрыгнув прямо в окно, он сказал:
- Я только вчера приехал, и без вас наверняка умирал бы со скуки весь
сегодняшний вечер.
Мы вместе пошли обедать, и в памяти моей сохранилось приятное воспоминание
о том, как мне удалось спасти жизнь человеку, охваченному немецкой хандрой, у
которой перед английским сплином есть то преимущество, что она щадит местных
жителей и докучает только иностранцам.
И его, и меня мигом признали за французов еще до того, как мы произнесли
хотя бы слово.
Теперь то же самое случилось и с Бенедиктом: едва г-н Бодемайер заметил
его, он обратил к нему любезную улыбку и протянул ему руку.
При виде такого проявления любезности, Бенедикт прошел сам три четверти
разделявшего их расстояния. Оба они обменялись обычными словами вежливости,
затем г-н Бодемайер, будучи жаждущим новостей журналистом, спросил у Бенедикта,
откуда он приехал.
Когда он узнал, что наш художник выехал из Берлина всего только в шесть
часов утра, тут же, конечно, понадобилось, чтобы он рассказал ему обо всех
волнениях в городе, о которых здесь знали только по телеграфным сообщениям,
также как и о покушении на графа Эдмунда.
Хотя вся интересовавшая г-на Бодемайера история произошла не более чем в
двадцати шагах от Бенедикта, он о ней мог рассказать только то, что знали все:
он слышал все пять выстрелов из револьвера, он видел, как два человека дрались и
при этом катались в пыли, а затем один из них встал и отдал другого в руки
прусских офицеров. В эту самую минуту, опасаясь, что всеобщее внимание,
отвлекаясь так вовремя, вновь обратится на нею, он бросился внутрь кафе,
выбрался из него с другой стороны, что выходила на Береннпрассе, и добрался до
французского посольства.
Ему известно было также, и мы об этом уже говорили, что убийцу допросили,
что тот поз пел на графа тяжелые и самые ужасные обвинения, но обвинения эти,
исходившие из уст сына человека, изгнанного из страны в 1848 году, не имели
ровным счетом никакой цены, какую могли бы приобрести в устах кого-нибудь
другого.
- Так вот, - сказал г-н Бодемайер, - мы из восьмичасовых утренних
сообщений знаем немного больше, чем вы. У Блинда был маленький перочинный ножик,
его лезвием он несколько раз пытался перерезать себе горло. Познали врача, тот
перевязал ему раны и признал их легкими. Но, - добавил г-н Бодемайер, - вот
"Крестовая газета" еще только должна появиться, и, так как она вышла уже
сегодня, в восемь утра, у нас будут сведения о том, что там произошло ночью.
В эти самые минуты продавцы газет, пробегая по улице, закричали: "Kreuz
Zeitung! ", и их стали подзывать со всех сторон. Ганновер был возбужден почти
так же, как и накануне Берлин. Бедное маленькое королевство уже чувствовало себя
наполовину в пасти у змея.
Бенедикт сделал знак, и один из продавцов газет подбежал и за три крейцера
продал ему экземпляр "Крестовой газеты".
- Кстати, - сказал Бенедикт главному редактору "Новой ганноверской
газеты", - да будет вам известно, что вы обедаете со мною и полковником
Андерсоном, что у нас отдельный кабинет и мы сможем вдоволь побеседовать о
политике. Да и услуга, о которой я намерен вас просить, не из тех, что обсуждают
за табльдотом.
В эту минуту к ним подошел полковник Андерсон. Он уже успел просмотреть
свой экземпляр газеты. Бодемайер и он знали друг друга в лицо, так как они
встречались за табльдотом. Бенедикт представил их друг другу.
- Знаете, - сказал полковник, - хотя врач заявил, что раны у Блинда были
несерьезны, тот умер к пяти часам утра. Один ганноверский офицер, выехавший из
Берлина в одиннадцать часов, рассказал, что в четыре часа утра какой-то человек,
в просторном плаще и в широкополой шляпе с опущенными полями пришел в тюрьму,
имея при себе приказ свыше, разрешавший ему поговорить с заключенным. Его
провели в камеру. Блинд был в смирительной рубашке. Что там произошло между ними
- неизвестно, но, когда в восемь часов утра вошли к Блинду в камеру, его нашли
мертвым. Вызнанный к трупу врач заявил, что смерть наступила примерно за четыре
часа до этого, то есть в то время, когда таинственный посетитель вышел из
камеры.
- Это известие официальное? - спросил г-н Бодемайер.
- О нет! - сказал Андерсон.
- Я, - продолжал журналист, - как главный редактор правительственной
газеты доверяю только официальным сообщениям или же тому, что скажет "Kreuz
Zeitung". Посмотри же, что говорит "Kreuz Zeitung".
Все трое тем временем вошли в приготовленный для них кабинет, и главный
редактор "Новой ганноверской газеты" принялся отыскивать важные сообщения,
которые могли содержаться в "Крестовой газете".
Первое из важных сообщений оказалось следующим:
"Утверждают, что официальная газета напечатает завтра указ короля о
роспуске Ландтага".
- О! - воскликнул полковник Андерсон. - Вот для начала небольшая новость
не без значения.
- Подождите же, мы же не прочли до конца.
"Еще говорят, - продолжал Бодемайер, - что указ, объявляющий о мобилизации
ландвера, будет опубликован в официальной газете послезавтра".
- Больше можно не трудиться, - сказал полковник, - поскольку и так видно,
что министр торжествует, и ясно, что через две недели будет объявлена война.
Переходите к разделу разных новостей, ибо в области политики мы уже узнали все,
что хотели. Только вот, с кем же пойдет в ногу Ганновер?
- Здесь не возникает вопроса, - ответил г-н Бодемайер, - Ганновер пойдет с
Союзом.
- А Союз, - спросил Бенедикт, - с кем он пойдет?
- С Австрией, - не колеблясь, ответил журналист. - Но подождите же, вот и
новая подробность сцены, разыгравшейся на Липовой аллее.
- Ах! Ну же, читайте! - живо воскликнул Бенедикт. - Я сам там был и скажу,
правдивы ли эти подробности.
- Как? Вы там были?
- Да, я лично там присутствовал и даже, - добавил он, смеясь, - могу
сказать, как Эней: "Et quorum pars magna fui [В чем сам я участвовал много
(лат.) - "Энеида", II, 6.]". Читайте же!
Господин Бодемайер прочел:
"Новые известия позволяют нам рассказать сегодня во всех подробностях о
факте единственного протеста против обширной манифестации национальных чувств,
которой вчера жители Берлина, и в особенности ни Липовой аллее, встретили речь
его величества императора французов. В ту самую минуту, когда наш знаменитый
артист Генрих среди возгласов "ура", аплодисментов и криков "браво" заканчивал
пятый и последний куплет нашей прекрасной национальной песни "Свободный немецкий
Рейн", раздался свист.
Справедливо полагают, что только иностранец мог позволить себе подобную
выходку. Да и в самом деле, было выяснено, что протестовавший, находившийся в
состоянии опьянения, оказался французским художником. Безусловно, он мог
оказаться жертвой своей дерзости и пасть под напором множества осаждавших его
людей, готовых отомстить ему за такое святотатство, но в этот миг между всеобщим
возмущением и им встало благородство нескольких прусских офицеров. Молодой же
безумец имел наглость бросить своим противникам вызов, дав им свое имя и свой
адрес. Но, когда сегодня утром к нему в гостиницу "Черный орел " пришли, чтобы
потребовать удовлетворения, оказалось, что он уже уехал. Мы можем только
аплодировать его предусмотрительной осторожности и пожелать ему счастливого
пути".
- Статья подписана? - спокойно спросил Бенедикт.
- Нет, а что, разве в ней есть неточность? - спросил и свою очередь
Бодемайер.
- Осмелюсь ли сказать вам, господин Бодемайер, что из четырех частей
света... Из пяти, я ошибся, если посчитать Океанию, я уже побывал в трех и
заметил, что во всех газетах, в северных и южных, в петербургских и в
калькуттских, в парижских и константинопольских, редакторы такого рода разделов
происшествий проявляют обычно малое уважение к правде. Такая-то газета обязана
давать столько-то ударов тамтама вдень. Хороши они или плохи, фальшивы или
правдивы, она все равно осуждена на то, чтобы их давать. И напрасно опускается
на них ферула негодующего Аристарха.
- Так в этом самом случае, - спросил полковник Андерсон, - по вашему
мнению, сударь, в изложении фактов есть неточность?
- Оно не только неточно, но еще и неполно: "молодой безумец", о котором
речь, не только свистнул, но и крикнул "Да здравствует Франция! ", и не только
крикнул "Да здравствует Франция! ", но и выпил за благополучие Франции. Он еще
не только выпил за благополучие Франции, но и вывел из строя четверых первых
напавших на него. И только тогда, действительно при покровительстве трех
прусских офицеров, пожелавших заставить его крикнуть "Да здравствует король
Вильгельм! ", "Да здравствует Пруссия! ", он встал на стол и, вместо того чтобы
кричать "Да здравствует король Вильгельм! " и "Да здравствует Пруссия! ",
громким голосом прочел от первого до последнего слова победный ответ Альфреда де
Мюссе на "Немецкий Рейн". Является правдой еще и то, что его могли разорвать на
куски, но в это время раздались револьверные выстрелы Блинда, и они отвлекли
внимание толпы. Посчитав бесполезным драться с пятьюстами людьми, он отступил,
как и говорится в газете, и отправился искать покровительства в посольстве
Франции... Его вызов был брошен одному противнику, двум противникам, четырем
противникам, но не всему же населению города. Из посольства Франции он передал в
"Черный орел", что, вынужденный покинуть Берлин, он остановится в какой-нибудь
близко расположенной от Пруссии стране, специально чтобы не слишком утруждать
тех, кто, будучи им недоволен, захотел бы поехать вслед за ним. Вот что должны
были ответить в "Черном орле" тем, кто приходил туда и справлялся о нем, и
ничего другого. Именно для того, чтобы не выходить из такой программы действий,
он поехал в Ганновер по железной дороге в шесть часов утра и прибыл сюда всего
час назад, и первой его заботой было отправить свою визитную карточку уважаемому
господину Бодемайеру, чтобы попросить у него, во имя международного понятия о
чести, через его газету объявить о городе, где он остановился, и о гостинице,
где можно будет его найти тем, кто не обнаружил его сегодня утром в "Черном
орле".
- Как! - вскрикнул редактор газеты. - Так это вы и вызвали весь этот
переполох в Берлине?
- Да, я; видите, как мала причина для такого большого события! И вот
почему также, - продолжал он, повернувшись к английскому офицеру,
- я говорил недавно уважаемому полковнику Андерсону, что, весьма возможно,
у меня появится необходимость просить его об одной любезности, а именно:
послужить мне секундантом в случае если - и я вовсе не сомневаюсь в такой
возможности - некие обидчивые господа приедут сюда и спросят о причине того,
почему я, находясь за границей, захотел поддержать честь моей страны.
Оба собеседника в одинаковом порыве протянули ему руки.
- А теперь, - продолжал Бенедикт, - чтобы доказать вам, что я не совсем
первый встречный, вот у меня есть письмо от нашего директора изящных искусств к
господину Каульбаху, придворному художнику короля Георга. Он ведь ж и нет в
Ганновере, не правда ли?
- Да, в очаровательном домике, который король приказал выстроить для него
в саду.
- Сегодня же вечером я буду иметь честь доставить ему то письмо.
В эту минуту дверь комнаты, смежной с той, где подавался обед,
распахнулась, в ней показался живот метра Стефана, на секунду опередив его
голову, и с высоты большого роста этого человека раздался властный голос:
- Господа, кушать подано.
Метр Стефан превзошел самого себя, а повар либо сам признал толкового
учителя в человеке, давшем ему советы, либо получил форменный приказ следовать
им и ни в чем не отклонился от предписания, но приготовленный им обед оказался
не французским, не английским, не немецким, а таким европейским обедом, который
вполне можно было подавать на каком-нибудь совещании, если не на конгрессе.
Господин Бодемайер, как все немецкие журналисты, был человеком
образованным, только он почти никогда не выезжал из своего Ганновера. Андерсон
же, напротив, мало читал, но много видел, много путешествовал. Он побывал в тех
же странах, что и Бенедикт, знакомился с теми же людьми. Они оба участвовали во
взятии Пекина, майор Андерсон ездил в Индию позже Бенедикта, но раньше него
посетил Россию. Они оба говорили о своих путешествиях, но по-разному: один
флегматично и с английским юмором, другой вдохновенно и с французским
остроумием.
Один, настоящий современный карфагенянин, все видел с позиции интересов
промышленности и торговли, другой - с точки зрения прогресса и идеи. Два эти
мироощущения, управляемые горячностью и любезностью двух утонченных и
незаурядных людей, притирались друг к другу, словно две рапиры в опытных руках,
время от времени исторгая искры, и каждая из них высвечивала некую мимолетную,
как искра, идею, но и сиявшую, как эта искра.
Неловкий в разговоре о политике, когда перебиралось множество тех теорий,
каким было суждено стать фактами будущего, ганноверский собеседник попытался
повернуть разговор к философии и доказать, уже с философской точки зрения,
превосходство Германии над Францией. Но, скажем так, именно здесь его и поджидал
Бенедикт, зная до самых недр все то пустословие, что называют гуманитарной
наукой. Казалось, Бенедикт превратился в того льва, о котором говорит Жерар и
который всякий раз встречал несчастного араба на опушке леса, как бы тот ни
пытался сбить зверя со следа. Бенедикт соглашался, что Германия - это страна
мечтаний, а иногда даже страна идей; но он настаивал на том, что Франция -
страна принципов, в то время как из других стран исходят только факты.
В противовес полковнику Андерсону он утверждал: море изолировало не только
народы, но и идеи и события; для всего мира то, что не сделано во Франции,
вообще не сделано; когда голова Людовика XVI упала на площади Революции, для
Европы и даже для всего мира это имело совсем иные последствия, чем когда голова
Марии Стюарт упала в Фотерингее, а голова Карла I - в Уайтхолле; Франция заняла
в мире такое место в моральном отношении, что сколь бы ни было плачевным ее
материальное положение, все равно любой человек, родившись на земле, имеет две
родины: сначала свою собственную, затем - Францию.
- Хорошо! - воскликнул журналист. - Разве у нашего Канта не было ваших
французских идей раньше, чем у французов! Вы, вы уничтожили Бога только в
девяносто третьем, а он обезглавил его еще в восемьдесят шестом.
Бенедикт кивнул, но с улыбкой на губах.
- Да, вне всяких сомнений, - сказал он, - Кант был великим астрономом, он
предсказал существование планеты Уран; но согласитесь, что его система нелепа,
когда он утверждает, что умственное совершенство миров увеличивается
пропорционально их удалению от Солнца. Правда, Кант и разоблачал себя, он любил
предлагать доводы и за и против и доказывать и то и другое. Так, он нам
доказывает, что мы ничего не можем знать об этом ноумене, которого называют
Богом, что любое доказательство его существования невозможно и что, таким
образом, Бог не существует.
Сначала вы с некоторым трудом привыкаете к этой мысли о несуществовании
Бога, но наконец вы говорите себе: "Впрочем, если Бог существует и желает, чтобы
об этом знали, почему бы ему не дать доказательств своего существования? " В
конце концов, это его касается. И вот, когда вы вместе с Кантом и согласно Канту
вполне утвердитесь в том, что отныне не стоит ждать ни милости Божьей, ни
отеческой доброты его, ни будущего вознаграждения за лишения нынешние, ни кары
Небесной за совершенные на земле преступления, когда бессмертие души пребывает в
агонии, - вот в эту-то минуту неожиданно в кабинет Канта входит его старый
слуга, роняет зонтик и в глубоком горе принимается плакать и причитать:
"Как, сударь, неужели же правда, что больше нет Бога? "
Тогда Кант смягчается, ибо и глубине души он добрый человек, мри всем
своем атеизме. Какую-то минуту он размышляет про себя, а потом говорит:
"Впрочем, нужно, чтобы у старика Лампе был Бог, без этого у бедняги больше
не будет счастья. В нем говорит практический ум, и я с этим согласен. Так пусть
практический ум утвердит в моем старике Лампе мысль о том, что Бог есть".
И вот, согласно учению Канта, Бог есть для бедных людей, слуг и глупцов.
Умные люди, аристократы и счастливцы мира сего могут обойтись и без него.
Смотрите, я говорил вам о фактах и о идее. Послушайте; же, что говорит
немец Гейне о своем соотечественнике Канте (это говорит Гейне, а не я):
"Говорят, ночные духи пугаются, увидев меч палача. Каким же ужасом должно
их обдавать, когда им подносят "Критику чистого разума" Канта! Эта книга - меч,
который в Германии убил Бога деистов...
Хотя Иммануил Кант, этот великий разрушитель в царстве мысли, далеко
превзошел в смысле терроризма Максимилиана Робеспьера, этого великого
разрушителя в царстве реалий, кое в чем он имел с ним сходные черты, побуждающие
к сравнению обоих мужей...
Они оба в высшей степени выражают тип зеваки и лавочника: природа
предназначила им взвешивать сахар и кофе, но судьба пожелала, чтобы они взялись
за другие весы. Она философу отдала Бога, трибуну - короля!
И они взвесили точно". ["К истории религии и философии в Германии", часть
III.]
Господин Бодемайер, после того как он вместе с Кантом оказался в
проигрыше, попробовал спастись, обратившись к Лейбницу. Но Лейбниц в свою
очередь был всего лишь учеником Декарта, как Кант был плагиатором Сильвена.
Бенедикт доказал журналисту, что Декарт не только явился отцом современной
философии, но и сказал правду, когда вообразил себе, что животный дух состоит из
самых легких частей крови, спускающейся из мозга в нервы и мускулы или же
поднимающейся из сердца в мозг. Замените животный дух электричеством и флюидом
жизни, и Декарт окажется близок к правде, он прикоснется к тому, что Клод Бернар
скажет 22 октября 1864 года:
"Организация нашего тела представляет собою лишь скопление простейших
организмов, настоящих инфузорий, что живут, умирают и обновляются каждая посвоему.
Наше тело составлено из миллионов миллиардов малых существ или разных
видов животных особей".
Так разговор их, то забираясь на высоты сияющей бесконечности, то
внедряясь в потемки неизвестного, начал ускользать от разумения полковника
Андерсона, затем от журн
...Закладка в соц.сетях
