Жанр: Классика
Прусский террор
...нах мира у извозчиков есть восхитительное чутье, помогающее им
отличать честных седоков от злонамеренных.
- Пусть ваше превосходительство будут спокойны, - ответил, подмигнув,
лихой возница. - Я присмотрю.
Путник вошел в кафе и, увиден столики, расставленные в небольшом саду,
прошел на другую сторону дома и в самом деле оказался в своего рода дворе под
сенью шести прекрасных лип.
На одном из этих столов лежал прибор, а перед столом стояли два стула.
Резвун вскочил на второй стул, а хозяин воспользовался тем, который ему
оставила собака: он стоял прямо перед прибором.
Оба приятеля позавтракали, сидя друг против друга, и нужно признаться, к
чести хозяина Резвуна будет сказано, что он постарался проявить по отношению к
собаке все возможные знаки внимания.
Даже к любовнице не обращаются столь нежным голосом и с такой
предупредительностью, ухаживая за нею во время еды. В течение часа, пока
продолжалась трапеза, Резвуну удалось отведать всего, что ел его хозяин, за
исключением зайца под вареньем, так как, будучи охотничьей собакой, он не ел
дичи, а будучи четвероногим, он не любил варенья.
Что касается извозчика, то он, со своей стороны, получил прямо на сиденье
хлеб, сыр и полубутылку вина.
В итоге, когда по окончании завтрака извозчик и хозяин со своей собакой
вновь заняли каждый свое место: один на козлах, два других - в карете, все трое
обнаруживали признаки самого полного удовлетворения.
- Куда едем, ваше превосходительство? - спросил извозчик, обтирая себе рот
рукавом куртки с видом человека, расположенного ехать куда только будет угодно.
- Я сам не очень-то знаю, - ответил молодой человек, - это немного и от
нас будет зависеть.
- Как от меня?
- Да, если вы покажете себя славным малым: я хотел бы нанять вас на
некоторое время.
- Если хотите, можно на год!
- Нет, это слишком.
- Тогда на месяц.
- Ни на год, ни на месяц, но на день-два!
- Это мало! Я-то думал, что мы составим целый договор.
- Так нот, прежде всего, сколько вы запросите за поездку в Ганновер?
- Туда шесть льё, вы знаете?
- Вы хотите сказать, верно, четыре с половиной.
- Да, но нужно нее время то подниматься, то спускаться.
- Дорога туда ровная, как бильярд.
- Вас не проведешь, - засмеялся возница.
- Да нет, есть способ.
- Какой?
- Оставаться честным.
- А! Это новая точка зрения.
- Ее ты еще вроде бы не усвоил, да?
- Ну хорошо, посмотрим, назовите вашу цену сами.
- Это стоит четыре флорина.
- Не считая того часа, который прошел, пока мы ехали с вокзала и пока вы
завтракали.
- Совершенно верно.
- А на чай?
- Это по моему усмотрению.
- Так! Согласен; не знаю почему, но я вам доверяю!
- Однако, если я оставлю тебя больше, чем на неделю, то платить буду по
три с половиной флорина в день, причем без чаевых.
- Я не могу согласиться с такими условиями.
- Почему же?
- Это значит без всякой причины лишить вас, когда я, к своему огорчению,
вас покину, удовольствия нравиться мне.
- Черт возьми! У тебя будто даже и мозги имеются.
- У меня их столько, что я кажусь глупым, когда хочу сделать глупый вид.
- Вот это сказано сильно. Ты откуда будешь?
- Из Саксенхаузена.
- Что это такое, Саксенхаузен?
- Предместье Франкфурта.
- А! Да, да, саксонская колония со времен Карла Великого.
- Именно так, вы даже это знаете?
- Я знаю еще, что вы сланные ребята, ироде овернцев, только немецких. Так
что мы сочтемся, когда будем расставаться.
- Это мне еще больше подходит.
- Твое имя?
- Ленгарт.
- Ну что ж, вперед, Ленгарт!
Карета отъехала и покатила мимо успевшей собраться вокруг нее толпы зевак,
как это обычно случается в провинциальных городах.
Скоро они оказались в конце улицы, выходившей в поле. День был
великолепный, на ветках только что полопались почки, и деревья покрылись первой
легкой зеленью.
Земля оделась в зеленое платье, а от многочисленных лугов, тянувшихся по
обе стороны дороги, будто поднимался легкий пар из первых весенних ветерков и
первых ароматов цветов. Птицы парами порхали с дерева на дерево, неся пищу своим
птенцам, и, пока самка занималась своими материнскими заботами, самец, сидя на
ветке по соседству с гнездом, выводил в чистом воздухе первые звуки песни любви,
от которых просыпается природа.
Время от времени жаворонок взлетал с песней над взошедшими хлебами,
замирая на несколько секунд на вершине этой пирамиды из мелодичных звуков, потом
падал, сложив крылья, и раскрывал их опять только в тот миг, когда уже касался
земли.
При виде этого чудесного края молодой человек воскликнул:
- Ах! Здесь же должны быть превосходные охотничьи угодья! Так ведь, скажи?
- Да, только их сторожат, - ответил возница.
- Тем лучше, - сказал путник, - от этого только дичи будет больше.
И в самом деле, едва они отъехали от города на километр, как Резвун, не
раз уже проявлявший признаки нетерпения, ринулся с кареты, влетел в густой
клевер и сделал стойку.
- Мне что, ехать шагом или вас обождать? - спросил Ленгарт, видя, что
молодой человек взялся за ружье.
- Езжай вперед на несколько шагов, - ответил путешественник. - Сюда! ..
Так! .. Теперь остановись как можно ближе к полю с клевером.
И путник, встав во весь рост в карете и держа в руках ружье, оказался в
тридцати шагах от Резвуна.
Возница смотрел за происходящим с интересом, который мне не раз
приходилось видеть у кучеров, наблюдающих за подобными сценами; такой интерес
обычно ставит их на сторону охотника и восстанавливает против владельца земли и
полевых сторожей.
- А! У вас собачка напористая, - сказал он.
- Да, неплохая.
- Кого она может вот так поднять?
- Зайца.
- Вы думаете?
- Да я просто уверен в этом. Если бы это была птица, Резвун вилял бы
хвостом. Вот, смотри.
И в самом деле, как раз в эту минуту в трех шагах от собаки выскочил
крупный молодой заяц; пригнувшись, он побежал, пытаясь спрятаться в клевере.
- Пр... тысяча чертей! Стреляйте же, ну, стреляйте! - закричал уроженец
Франкфурта.
- Ты очень спешишь, - сказал молодой человек, - подожди.
И он выстрелил. Заяц высоко подскочил, показав свой белый живот, и упал на
спину. Ленгарт хотел спрыгнуть с кареты.
- Куда это, - спросил его путешественник, - ты направился?
- Да за зайцем.
- Напротив, не двигайся.
- Надо же, - удивился Ленгарт.
Резвун замер и вытянулся в стойке еще сильнее, чем раньше.
- Я ошибся, - сказал охотник, - Резвун поднимал не зайца.
- А кого же? - спросил Ленгарт.
- Двух зайцев.
- Ага, честное слово, вот это да!
Этот возглас вырвался у славного возницы, когда он увидел второго зайца;
как и первый, тот сначала выскочил, а потом, сраженный на бегу, повалился рядом
с первым.
- А теперь можно за ними сходить? - спросил Ленгарт.
- Не стоит труда, - ответил молодой человек, - Резвун принесет.
И в самом деле, Резвун, схватив последнего из убитых зайцев, принес его
хозяину, а потом отправился за первым.
- Положи это к себе на козлы, - сказал охотник кучеру, - и в дорогу!
Не проехали они и четверти льё, как Резвун опять сделал стойку.
Ленгарт уже сам остановил карету, и точно там, где это следовало сделать.
- Ага! - воскликнул он. - На этот раз перо: наша собака виляет хвостом.
Резвун не только вилял хвостом, но быстрым движением головы, бросив взгляд
на хозяина, казалось, подал ему особый знак.
- Да, да, и не просто перо, но перо золотое. Знаешь, что такое золотое
перо?
Ленгарт с сомнением покачал головой.
- Фазанов в этих краях нет, - произнес он.
- Вот уж злой вещун! Раз Резвун утверждает, что это фазан, так это и есть
фазан. Правда, Резвун?
Резвун опять сделал то движение головой, о котором мы говорили, и тем
самым еще раз дал знать своему хозяину, какую именно дичь он поднимал.
- Ну, видишь, - сказал охотник, - по тому, как он держит стойку, это и
есть фазан. Куропатка бы уже полетела. Здесь в округе где-то разводят фазанов,
черт возьми!
- Здесь есть замок и парк господина де Резе, французского посла; но замок
и фазаний двор - за два льё отсюда, самое малое.
- Ну этот чудак, видно, и прилетел сюда пастись. А доказательство
- вот оно!
В самом деле, как только было произнесено слово "пастись", великолепный
фазан, красуясь, отлетел; но ему не удалось подняться на высоту и четырех
метров, как выстрел пробил оба его крыла и поверг в густую поросль колючего
кустарника, где он и скрылся.
- Неси, Резвун! Неси! - приказал ему хозяин, уже более не думая об убитом
фазане и перезаряжая ружье.
- Ого, - вдруг закричал Ленгарт, - вот так фокус! Вы убили фазана, а
собака несет кролика.
- Как? Ты не понимаешь? - засмеялся охотник.
- Нет, пусть меня черти возьмут!
- Я убил фазана, это так! Но в том же кустарнике был и кролик. Резвун,
отправившись за фазаном, не подал виду, что кролик был ему нужен, и взял его
хитростью. Проходя мимо этого дурачка, он хапнул его и несет мне, будучи в
полной уверенности, что за фазаном еще успеет сбегать.
Едва положив кролика у подножки кареты, собака мигом вернулась к
кустарнику, и пяти секунд не прошло, как она принесла фазана.
- Положи это вместе с зайцами, - сказал молодой человек, - и в дорогу!
Думаю, теперь нам не стоит задерживаться.
Так это и было на самом деле, ибо, проехав шагов пятьсот, они заметили,
как за небольшим пригорком показалась фуражка сторожа охотничьих угодий.
- У тебя лошадь хорошо бегает, Лен гарт? - спросил путешественник.
- Хорошо или плохо, - отвечал Ленгарт, - а все же постараюсь не дать им
захватить вас как браконьера! Уж очень мне нравится вот так путешествовать.
- Ты, вроде бы, любитель охоты?
- То есть я тоже браконьерствую то там, то сям, понемногу, но до вас мне
не дотянуть. Черт побери! Ну и собачка у вас! А, вот и сторож: он делает нам
знак остановиться и подождать его. Думаю, как раз время с ним распрощаться.
Так он и сделал. Во всю мощь своих легких он крикнул сторожу: "Gute nacht!
" [Спокойной ночи! (нем.)], пуская лошадь в галоп.
Стоило им проехать еще одно льё, как Резвун опять сделал стойку, подняв
целый выводок куропаток. Но они были слишком молоденькими, чтобы представлять
какую-то ценность, а убив отца и мать, охотник обрекал птенцов на верную смерть,
поэтому Резвуна отозвали, а птиц помиловали, как и должен был сделать настоящий
охотник, каким был наш герой.
Проехав еще два льё, они ничего больше не увидели.
Они уже подъезжали к городу, когда в пятидесяти-шестидесяти метрах от
кареты поднялся испуганный заяц.
- Ага, - сказал Ленгарт, - вот этот поступает правильно!
- Это смотря как, - ответил охотник.
- Вы же не собираетесь бить его на таком расстоянии, я думаю?
- Ленгарт! Ленгарт! И ты еще хвастаешься, что браконьерствуешь! Неужели
тебя надо учить тому, что для хорошего охотника и для хорошего ружья не бывает
расстояния.
- И вы его отсюда убьете, да?
- Увидишь.
Охотник заменил в ружье два находившихся там патрона с дробью на два
патрона с пулями.
- Ты знаешь заячий характер? - спросил он у Ленгарта.
- Ну да, думаю, знаю настолько, насколько можно знать характер животного,
на чьем языке не говоришь.
- Ну так вот, я тебя, Ленгарт, научу следующему: любой заяц, который
поднялся от страха и которого никто не преследует, останавливается через
пятьдесят шагов, осматривается и начинает чистить себя. Смотри!
Заяц, действительно, отбежав на расстояние примерно в сотню шагов от
кареты, остановился, сел и при помощи передних лапок стал умываться. Этот момент
заячьего кокетства, предсказанный охотником, погубил бедное животное. Выстрел
раздался почти одновременно с тем мигом, когда приклад коснулся плеча охотника.
Заяц скакнул на три фута и упал замертво.
- Извините меня, сударь, - сказал Лен гарт, - если, как об этом говорят,
начнется война, вы за кого будете?
- Вероятно, я не буду ни за Австрию, ни за Пруссию, а буду за Францию,
ведь я француз.
- Лишь бы вы не встали за этих прощелыг-пруссаков, вот о чем я хотел бы
вас попросить. Но если вы пожелаете встать против них, тогда - тысяча чертей! -
я бы вам сделал одно предложение.
- Какое же?
- На войне сражайтесь из моей коляски, причем бесплатно.
- Спасибо, друг мой, не отказываю тебе. Если только я буду сражаться на
этой войне, может быть, я именно так и поступлю. Я всегда мечтал повоевать из
коляски.
- Вот-вот, именно так! А лошадь и коляска, которые вам понадобятся, - вот
они! Что до лошади, не могу вам сказать точно, какого она возраста, поскольку,
когда я ее купил, а тому уже лет десять, она была в годах. Но с этой лошадью,
поверите ли, я бы отправился на Тридцатилетнюю войну и не стал бы беспокоиться,
уверенный, что она провозит меня до конца. Ну а карета, вы можете убедиться, она
совсем новая. Три года тому назад я отдавал подновить оглобли, год как я заменил
пару колес и ось. Наконец, полгода назад я заменил у нее кузов.
- У нас во Франции рассказывают историю вроде этой, - бросил в ответ
молодой человек, - это история про нож Жано: в ноже заменили лезвие, потом и
рукоять, но это все тот же нож.
- Эх, сударь! Ножи Жано есть во всех странах, - философски заметил
Ленгарт.
- А также и сами Жано, мой славный друг, - ответил охотник.
- Во всяком случае, поставьте и вы новые стволы на ружье, а мне отдайте
старые. Честное слово! Вот ваша собака с зайцем: пуля попала ему прямо в
середину груди.
И взяв мертвого зайца за уши, он сказал ему:
- Иди к другим, щеголь, будешь знать, как не вовремя умываться. Ах,
сударь! Если хотите, не сражайтесь против пруссаков, но... тысяча чертей! Не
сражайтесь только за них! ..
- О, за это уж будь спокоен. Если я буду драться, то только против них и,
может быть, даже не буду дожидаться, пока объявят войну.
- В таком случае, ура! Бей пруссаков! Смерть пруссакам! - закричал
Лентарт, сильным ударом хлыста полоснув лошадь, и та, словно бы в оправдание
похвалы, которой ее наградили, пошла галопом и, перевозбужденная ударами хлыста
и проклятиями своею хозяина, мигом проскакала предместье и дне улицы юрода
Ганновера, ведущие к главной площади, на которой высится конная статуя короля
Эрнста Августа, и остановилась только у двери гостиницы "Королевская".
* VI. БЕНЕДИКТ ТЮРПЕН
Конечно же, франкфуртский житель Ленгарт, живя в Брауншвейге и давая
кареты напрокат, не в первый раз приезжал к владельцу гостиницы "Королевская". У
путешественников, англичан или французов, не раз уже возникала мысль поступить
так же, как теперь делал Бенедикт, то есть, проехаться по прелестной дороге от
Брауншвейга до Ганновера, и Ленгарт, всегда готовый прийти им на помощь, чтобы
содействовать претворению в жизнь подобной мечты, отдавал свои кареты в
распоряжение этим людям и отправлял их с другими возницами или же сам садился на
козлы и вез их до места назначения. Метр Ленгарт и метр Стефан (то был владелец
гостиницы "Королевская"), таким образом, разделив между собою услуги, стали
добрыми друзьями, насколько это могло позволять различие в их положении.
Как обычно, Стефан встретил Ленгарта радушно, и тот начал с того, что
отозвал его в сторону и принялся объяснять, какого значительного гостя он
привез. Он рассказал ему, что этот путешественник, смертельный враг пруссаков,
приехал в преддверии близившейся войны предложить королю Ганновера свое ружье,
которое никогда не промахивалось. И в доказательство того, что он говорил чистую
правду, Ленгарт под строжайшим секретом сунул Стефану трех зайцев, фазана и
кролика - итог охоты, которая велась прямо на дороге из Брауншвейга в Ганновер.
Мы говорим "иол строжайшим секретом", поскольку охота тогда была уже
запрещена, а против тех, кто осмеливался нарушать запрет, были установлены самые
суровые меры наказания. Поэтому его седок, надо сказать, оказывался под угрозой
пяти-шести дней тюремного заключения и двух-трех сотен франков штрафа.
Метр Стефан с живым интересом прослушал то, что ему рассказал Лен гарт,
причем интерес этот разросся до восхищения, когда Ленгарт указал ему на того
зайца, что был убит выстрелом без упора на расстоянии в сто двадцать шагов.
- И это еще не все, - продолжал Ленгарт, ибо не превосходный выстрел
вызывал его наибольшее восхищение, а тот спектакль, что ему предшествовал, - это
не псе; вы, трактирщик, через чьи руки проходит столько зайцев, знаете ли вы
что-нибудь о нравах зайцев, их привычках и обыкновениях?
- По чести сказать, - ответил Стефан, - нам же их приносят всегда уже
убитыми, а уж если они в таком состоянии, то им остается только одно обыкновение
- быть съеденными либо в виде рагу в винном соусе, либо в виде жаркого с
черносливом или с вареньем.
- А вот путешественник этот знает их привычки. Он сказал мне, слово в
слово, что будет делать вот этот заяц и как он его убьет, и все так и было, как
он сказал.
- Ваш путешественник из какой будет страны?
- Говорит, что француз, но я не верю: ни разу не слышал, чтобы он
хвастался. Да и для француза он слишком хорошо говорит по-немецки. Но, смотрите,
вон он вас зовет.
Метр Стефан поспешил спрятать дичь в кладовую - такая забота у хозяина
трактира, конечно, на первом плане; затем он отправился на зов посетителя.
Он нашел его за беседой с английским офицером из свиты короля, и Бенедикт
разговаривал с ним на английском с тем же совершенством, с каким он говорил понемецки
с Ленгартом.
Заметив Стефана, Бенедикт полуобернулся к нему.
- Дорогой хозяин, - сказал он ему по-немецки, - вот полковник Андерсон
оказался так добр, что ответил мне на первую половину вопроса, который я ему
задал, и уверяет, что вы окажете мне любезность ответить на вторую половину.
- Постараюсь сделать все от меня зависящее, ваше превосходительство, когда
вы окажете мне честь и доверите суть дела.
- Я спросил у господина Андерсона, - и путешественник кивнул в сторону
английскою офицера, - название главной газеты королевства, и он ответил мне, что
она насыпается "Новая ганноверская газета". Зачем я спросил имя ее главного
редактора, и с этим вопросом господин полковник отправил меня к вам.
- Подождите, подождите, наше превосходительство... Главный редактор
"Ганноверской газеты"... Нуда, конечно, это же господин Бодемайер, высокий,
худощавый, с такой бородкой, правда?
- Его внешности я совсем не знаю. Мне хотелось бы знать его имя и адрес,
чтобы послать ему свою визитную карточку.
- Его адрес? Я знаю только адрес газеты: улица Парок.
- Это все, что мне нужно, дорогой хозяин.
- Подожди же, - сказал Стефан, посмотрев на часы с кукушкой. - Вы будете
обедать за табльдотом?
- Если вы сами не видите в этом ничего неподходящего.
- Табльдот будет в пять часов, а господин Бодемайер - один из наших
завсегдатаев. Через полчаса он будет здесь.
- Еще одна причина для того, чтобы к этому времени у него уже была моя
визитная карточка.
И, вынув из кармана визитную карточку, он над словами "Бенедикт Тюрпен,
художник" написал: "Господину Бодемайеру, главному редактору "Ганноверской
газеты".
Затем он подозвал гостиничного рассыльного и, получив его обещание, что
карточка будет вручена по назначению через десять минут, вынул из кармана флорин
и дал ему.
Едва рассыльный ушел, как Стефан отозвал в сторону Бенедикта.
- Ваше превосходительство, - сказал он ему, - будьте любезны, прежде
всего, простить мне, если я вмешиваюсь в то, что меня не касается.
- Продолжайте.
- Мне кажется, что если уж вы посылаете вашу карточку господину
Бодемайеру, то намереваетесь сказать ему что-то необыкновенное.
- Безусловно.
- Так не лучше было бы приготовить прекрасную дичь, которую ваше
превосходительство сейчас привезли, поставить столик в отдельный кабинет и
обслужить вас особо?
- Честное слово, вы правы, мне только нужно узнать мнение одного человека,
чтобы вам ответить.
Подойдя затем к полковнику Андерсону, он сказал:
- Полковник, наш хозяин только что подсказал мне мысль, показавшуюся мне
превосходной, если только вы с нею согласитесь: не окажете ли вы мне честь
отобедать со мной в обществе господина Бодемайера. Стефан утверждает, что
приготовит нам отличный обед, сопроводит его лучшими немецкими и венгерскими
винами и подаст в отдельной комнате, где мы сможем побеседовать, как нам будет
угодно. К тому же, пять-шесть месяцев прошло с тех пор, как я уехал из Франции,
и вследствие этого мне еще не случилось участвовать в беседе. Во Франции люди
беседуют, в Англии - разговаривают, в Германии - мечтают. Устроим же маленький
обед, за которым мы будем и беседовать, и разговаривать, и мечтать. Я прекрасно
знаю, что не имел чести быть вам представленным, но в ста пятидесяти льё от
Англии этике! слабеет, и я принял в расчет то, что, даже не будучи со мною
знакомым, вы уже оказали мне услугу тем, что дали справку. Будьте любезны,
согласитесь отобедать со мною, когда я скажу вам, кто я таков. Вот моя визитная
карточка. Карточка художника! Она без гербов и корон, только с простым крестом
Почетного легиона. Карточка настоящего пролетария, единственным титулом которого
является то, что он - ученик двух людей, обладающих великим талантом.
Полковник с поклоном взял карточку.
- Добавлю, господин полковник, - продолжал Бенедикт более серьезным тоном,
- возможно, завтра или послезавтра у меня появится необходимость просить вас о
серьезном одолжении, а пока мне бы очень хотелось вам доказать, что я заслуживаю
чести пригласить вас отобедать со мною, на что и прошу вашего согласия.
- Сударь, - ответил с совершенно английской любезностью, то есть с
примесью некой напряженности, полковник Андерсон, - надежда, которую вы в меня
вселили, надежда оказать вам услугу, совершенно утверждает меня в согласии на
ваше предложение.
- Если, однако, у вас имеются причины отказаться от обеда в обществе
господина Бодемайера...
- У меня нет таких причин; напротив, у меня найдется тысяча причин, чтобы
обедать с вами и, надеюсь, вы позволите мне считать самой важной ту симпатию,
что я почувствовал к вам.
Бенедикт поклонился.
- Теперь, раз вы согласились, полковник, - сказал он, - и по вашему
примеру господин Бодемайер, возможно, тоже даст согласие, долг мой - сделать,
чтобы обед прошел как можно лучше. А потому, позвольте мне проследить за
приготовлением нашей трапезы и обменяться с шеф-поваром несколькими слонами
исключительной важности.
Мужчины раскланялись. Полковник Андерсон направился и гостиную, а Бенедикт
Тюрпен пошел в служебные помещения.
В Бенедикте Тюрпене было смешано несколько разных характеров, мы даже
скажем, несколько разных темпераментов. В нем уживался большой художник и
славный малый, в нем, что бывает редко, сочетались вместе оригинальность и
решительность, уважение к природе и религиозное поклонение идеалу.
А потому, что бы он ни рисовал: будь это прекрасные дубы в лесу Фонтенбло
или великолепные сосны на вилле Памфили в Риме, будь это набросок турецкой
кофейни, как у Декана, или кавалерийской стычки, как у Беранже, - деревья,
пейзажи, люди, лошади всегда представлялись ему в поэтических образах.
Став полновластным хозяином своего состояния в том возрасте, когда люди
обычно понятия не имеют, как обращаться с деньгами, он превосходно распорядился
своими скромными, хотя и достаточными для художника средствами (у него было
двенадцать тысяч ливров ренты). Утвердившись во мнении, что человек вдвое
разнообразит свою жизнь, изучив какой-нибудь иностранный язык, он обогатил себя
вчетверо - провел по году в Англии, в Германии, в Испании и в Италии.
В восемнадцать лет, не говоря уже о языке Руссо, он изъяснялся на языке
Мильтона, Гёте, Кальдерона и Данте.
В период от восемнадцати до двадцати лет он завершил свое филологическое
образование и достиг в нем настоящего совершенства.
Эта способность к изучению языков, происходившая у него от его большой
музыкальности, дала ему также знание латинского и греческого (впрочем, сам он
называл изучение их потерянным временем) - этих двух древних языков, без которых
образование не имеет твердой основы.
За чтением поэтов и прозаиков времен, предшествовавших Иисусу Христу, он
страстно увлекся древней историей и в результате знал ее полностью - начиная от
поверхностных анекдотических преданий до самых удаленных глубин.
Увлекшись чудесами, он изучал оккультные науки, кабалу, тайны учения
орфиков, хиромантию и, наконец, хирогномонию, то есть современную науку
д'Арпантиньи и Дебароля, причем оба они были не только его учителями, но и его
друзьями.
Ею врожденные способности ко всякою рола гимнастике позволяли ему, не
ограничивая себя получением серьезного образования, отдавать должное и
физическим упражнениям, в том числе и самым распространенным.
Может быть, при этом нелишне было бы обеспокоиться тем, что подобного рода
упражнения отвлекут его от занятий более серьезных и более необходимых. Но так
не случилось.
Бенедикт легко добился самых больших успехов в фехтовании, стрельбе из
пистолета и бое с палкой, во французском боксе, в игре в мяч, в бильярде,
наконец, во всех играх, где требуется одновременно сила, ум и ловкость; ко всему
этому он обладал еще и несравненным природным остроумием, совершенным
изяществом, а в манере держаться - некоторым сходством с художниками XVII века,
носившими шпагу, обладал он и непоколебимым мужеством и в самые грозные
мгновения опасности смеялся над ней. Наделенный такими качествами, Бенедикт в
двадцать лет уже был замечательным человеком, обещавшим к тридцати проявить себя
еще и гениальным.
Когда Франция совместно с Англией решила совершить экспедицию в Китай,
Бенедикт знал только Европу, и он подумал, что для него настало время
познакомиться с другими частями света.
Он испросил себе место рисовальщика при штабе армии и легко добился этой
милости. Но Бенедикта тянуло не только к художественным занятиям, но и к
солдатским подвигам, поэтому его чаще видели с ружьем на плече, нежели с
карандашом в руке. Так, в англо-французском авангарде он форсировал отмель на
реке Пейхо и одним из первых вошел в Пекин, в императорский дворец.
Он знал цену вещам, сделанным со вкусом; к тому же у него были и некоторые
средства и, так как он увез с собою в Китай свою ренту за четыре года
...Закладка в соц.сетях
