Жанр: Классика
Прусский террор
...аться, управляющий пожелал спокойной ночи Фридриху, и тот,
склонившись в глубоком поклоне, ответил:
- Государь! Да пошлет Бог доброй ночи и нашему величеству!
Можно догадаться, что на следующий день этикет был восстановлен должным
образом. За завтраком король пожаловал Фридриху орден Красного Орла и настойчиво
убедил ею испросить отставку и поступить к нему в армию. Через неделю Фридрих
был принят лейтенантом в пехотный полк и в своем новом чине прибыл представиться
королю, который, став королем, обещал не забывать его, как он не забыл о нем,
пока был наследным принцем...
Через два года Фридрих получил доказательство тому, что король и в самом
деле его не забыл. Его полк был направлен гарнизоном во Франкфурт, и Фридрих
познакомился у бургомистра, г-на Фелльнера, со старинной семьей, происходившей
от французских беженцев времен отмены Нанте кого эдикта и с тех пор принявшей
католичество.
Семья эта состояла из матери тридцати восьми лет, шестидесятивосьмилетней
бабушки и двух девушек: старшей было двадцать, а младшей - восемнадцать.
Все они звались госпожами де Шандроз.
У Эммы - старшей из девушек - были черные волосы, черные глаза и матовый
цвет лица, красивого изгиба брови, а ровные чудесные жемчужины зубов сверкали в
обрамлении ярко-красных губ. В общем, это была красота брюнетки, обещающей, став
матерью семейства, превратиться в римскую матрону - Лукрецию и Корнелию вместе
взятые.
Имя Елены, младшей сестры, говорило само за себя. Она была прелестная
блондинка - ее волосы можно было сравнить только с цветом спелых колосьев.
Цвет ее лица - белый, слегка окрашенный розовым - свежестью и изяществом
был подобен цветку камелии. И можно было просто удивляться, когда под этими
светлыми косами и на этом белокожем лице вдруг раскрывались темные, полные
страсти глаза, а над ними - дуги черных бровей и кружево черных ресниц, которые
придавали ее сиявшим зрачкам темный отсвет черных триполийских бриллиантов. Так
же как в Эмме можно было угадать будущую мудрую и спокойную матрону, одну из
тех, из кого католическая религия сделала бы святую, в Елене угадывалось все то
бурное будущее, что обещают страсти таким женщинам смешанной крови, соединяющим
в себе красоту двух разных рас.
Толи ему показалось странным такое проявление божественной прихоти в
младшей девушке, то ли он сразу почувствовал симпатию к привлекшей его старшей
из сестер, но именно ей барон фон Белов воздал должное. Он был молод, красив,
богат. Известно было, что король Пруссии относился к нему с благоволением и
приязнью. Фридрих утверждал, что, если ему отдадут руку Эммы, то в тог же миг он
получит от своею царственного покровителя чин капитана. Оба, он и она, полюбили
друг друга, и у семьи не возникло ни малейшей причины противиться такому союзу.
Ему ответили: "Станьте капитаном, и тогда посмотрим". Он отпросился на три дня в
отпуск, поехал в Берлин, повидался с королем и на третий день возвратился в чине
капитана.
Все пришло в согласие. Только во время его отсутствия мать Эммы неожиданно
почувствовала себя нездоровой. Нездоровье усилилось, проявилось грудной
болезнью, и через полгода Эмма уже стала круглой сиротой.
Это явилось еще одной причиной того, что семье требовался защитник и
покровитель. Бабушка, которой было шестьдесят девять лет, могла умереть в любую
минуту. Они выждали строго необходимое время траура - и того, что заключается в
сердцах людей, и того, что положен по обычаю. Через полгода состоялось
бракосочетание.
Через три дня после рождения своего первенца барон Фридрих фон Белов
получил от короля чин майора. На этот раз покровительство короля проявилось
столь явно и столь благосклонно, что барон решился на второе путешествие в
Берлин, и теперь уже не для того, чтобы испрашивать чины, а с целью
поблагодарить короля. Эта поездка оказалась в высшей степени своевременной, ибо
записка секретаря его величества предупреждала Фридриха, что готовятся великие
события, в которых барон мог бы сыграть значительную роль, и неплохо бы ему под
тем или другим предлогом явиться в Берлин и повидаться с королем.
В самом деле, мы ведь уже говорили, до какой крайней точки г-н фон
Бёзеверк довел события в стране. Король трижды принял барона Фридриха с глазу на
глаз и ничего не скрыл от него из положения вещей, связанного с грядущей ужасной
войной. В конце концов он прикомандировал Фридриха к штабу армии, с тем чтобы
тот смог стать адъютантом того или иного генерала, которого король направит на
тот или другой театр военных действий, и даже, при необходимости, адъютантом
собственного сына его величества или его двоюродного брата.
Таким образом, 7 июня, в день, когда было совершено покушение на г-на фон
Бёзеверка, барон Фридрих находился как раз в Берлине. В числе трех прусских
офицеров, как мы уже видели, он вырвал Бенедикта из рук толпы, но при этом
пообещал этой самой толпе, что Бенедикт крикнет "Да здравствует Пруссия! Да
здравствует король Вильгельм! ". Он, как и его друзья, был сильно обескуражен,
когда (француз, вместо того чтобы проявить эту совсем маленькую трусость,
принялся декламировать стихи Альфреда де Мюссе, точно так же известные всей
Пруссии, как и та песня, на которую они явились ответом.
Подобного рода разочарование, свидетелем чему была толпа, показалось
оскорбительным и ему, и его товарищам по оружию. Все три офицера затем появились
в "Черном Орле" (как мы знаем, Бенедикт назвал этот свой берлинский адрес), и
ярость их отнюдь не прошла, когда Берлин достигло объявление в "Новой
ганноверской газете". Все трое пообещали незамедлительно отправиться в Ганновер
и потребовать у Бенедикта удовлетворения.
Но, встретившись с одним и тем же намерением, они поняли, что если они не
хотят ограничиться только устрашением, то не должны просить удовлетворения все
сразу против одного. Тогда они кинули жребий, кому из них сразиться с
Бенедиктом, и жребий пал на Фридриха.
Дальнейшее нам известно.
* XVI. ЕЛЕНА
Во Франкфурте-на-Майне, в районе Росс-Маркта, рядом с Большой улицей,
напротив протестантской церкви, что сохранила за собою имя святой Екатерины,
стоит дом, построенный в архитектурном стиле переходного периода от эпохи
Людовика XIV к эпохе Людовика XV.
Дом назывался Пассван. В нижнем этаже его жил книготорговец Житель, а
остальную часть дома занимала семья Шандроз (ее мы уже знаем хотя бы и по
фамилии).
В доме царило не то чтобы настоящее беспокойство, но некоторое волнение.
Накануне утром баронесса фон Белов получила письмо от мужа, уведомлявшего ее о
своем приезде к вечеру. Затем, почти тотчас же, телеграммой она была извещена,
что ей следует ждать мужа только к утру и нисколько не тревожиться, если и это
произойдет с некоторым опозданием.
Дело в том, что двумя часами позже в газете появилось объявление
Бенедикта, и Фридрих, на случай дурного исхода дуэли или ранения, хотел избавить
жену от бесполезных волнений, принимая во внимание ее положение: она родила лишь
семь-восемь дней назад.
Хотя поезд прибытия только в четыре часа утра, Ганс, доверенный слуга и
доме, уже и три часа отправился с каретой встречать господина барона на вокзал.
Между тремя и четырьмя часами Эмма раз десять успела позвонить своей горничной,
удивляясь тому, как медленно тянется время.
Наконец прогремели колеса кареты, заскрипели на петлях ворота, коляска
проехала под сводом, и вот на лестнице послышался громкий топот сапог со
шпорами, дверь в спальню Эммы отворилась - и барон бросился в объятия своей
супруги.
Легкое болезненное движение мужа, когда Эмма прижала его к себе, от нее не
ускользнуло. Она спросила, что с ним случилось, и Фридрих рассказал ей
выдуманную историю про перевернувшийся кабриолет и отнес свое мимолетное
движение на счет вывиха в предплечье, - последствие этого несчастного случая.
По шуму кареты и оживлению в доме Елена поняла, что ее зять приехал.
Она наскоро завернулась в батистовый пеньюар и с распушенными в ночном
беспорядке прекрасными волосами прибежала обнять зятя, которого она нежно
любила. Что касается бабушки, графини де Шандроз, то ее внукам настойчиво
советовали поменьше шуметь и по возможности не беспокоить ее в том отдаленном
крыле дома, где она жила.
Госпожа фон Белов со свойственной женщинам интуицией, увидев невольное
движение Фридриха, поняла, что его ранение, должно быть, гораздо серьезнее, чем
он хотел в этом признаться. Она первой стала настаивать на том, чтобы послали за
домашним врачом, г-ном Боденмакером.
По боли, которую он испытывал, Фридрих и сам понимал, что тряска на
железной дороге должна была сбить повязку на его ране, и не стал противиться
желанию жены; он только попросил ее нисколько не беспокоиться, пока он примет у
себя в спальне ванну, которую он приказал приготовить. Таким образом, хирург,
придя к ним, найдет его в ванной комнате и ему не будет ничего легче, чем
вправить на свое место ту из его двухсот восьмидесяти двух костей, что оказалась
смешенной в суставе.
Важно было скрыть от баронессы серьезность раны Фридриха, однако с помощью
Ганса сделать это было легко: врач объявит о вывихе, растяжении и на этом все
разговоры будут исчерпаны.
Оказавшаяся очень кстати ванна чудесным образом послужила на пользу
хитростям Фридриха, и баронесса согласилась отпустить мужа в его комнаты; при
этом у нее не зародилось никакою подозрения насчет истинной причины ею
поспешного ухода.
К великому удивлению Ганса, как только пришел врач, Фридрих объявил, что
накануне получил удар саблей, раскроивший ему руку по всей длине, что повязку
растрясло во прем я поездки в поезде, так что и повязка, и рукав рубашки, и
рукав мундира слиплись, пропитавшись кровью.
Врач начал с того, что скальпелем принялся разрезать рукав мундира по всей
его длине, затем он отделил его от проймы и, наконец, приказал Фридриху смочить
руку с прилипшей к ней тканью в теплой воде ванны, что позволило сначала снять
рукав мундира, а потом при помощи губки, поливая сверху водой, отделить рукав
рубашки таким же способом, каким только что был снят рукав мундира; затем,
отрезав по кругу у плеча материю, полностью оголили руку.
Сдавленная рукавом, рука оказалась в ужасном состоянии - она опухла и
покраснела. Пластырь съехал, рана опять раскрылась по всей длине, и в глубине ее
даже можно было разглядеть кость.
Фридриху посчастливилось, что здесь была ванна с теплой водой, да еще в
таком количестве, о каком можно было лишь мечтать. Оба края его раны, оставаясь
свежими, казалось, только и просили, чтобы их соединили. Врач сблизил их во
второй раз, перевязал руку по всей длине и наложил лубки, как при переломе.
Однако требовалось, чтобы барон пребывал в состоянии полного покоя и и течение
двух-трех дней не двигался. Врач взял на себя труд пойти и по секрету сообщить
генералу, командовавшему прусским гарнизоном во Франкфурте, что барону фон
Белову крайне необходимо поговорить с ним, но у него нет возможности выйти из
дома.
Ганс убрал окровавленное белье и окрасившуюся кровью воду. Фридрих
спустился, обнял баронессу и вполне ее успокоил, сказав, что доктор ограничился
тем, что прописал ему отдых на несколько дней. Известие о вывихе лучевой кости
пронеслось по дому и научным словом обозначило, как нужно было понимать
нездоровье Фридриха; а тот, вернувшись к себе в комнату, обнаружил там прусского
генерала.
Офицеры поняли друг друга с двух слов. Впрочем, в самом скором времени
газеты должны были рассказать об известных читателям событиях. Поэтому весь
вопрос состоял в том, каким образом помешать правде достичь ушей баронессы.
Вывих ее обеспокоил, но ранение повергло бы в отчаяние.
Фридрих передал депеши генералу. Пока они содержали только уведомление о
необходимости быть готовыми выступить из юрода по мерному же оповещению. Было
ясно, что г-н фон Бёзеверк, от которого исходил приказ, хотел иметь там гарнизон
на время заседания Сейма, чтобы влиять на него, а затем, в зависимости от
обстоятельств, забрать оттуда войска или же оставить их там.
А перед Сеймом, в самом деле, уже вставал следующий вопрос: "В случае
войны между Австрией и Пруссией, с какой из двух держан вы будете? "
С одной из своих домашних Фридрих повидался только мельком, и теперь он
очень спешил опять встретиться с ней: -это была сестра Елена, которой он
собирался сообщить самые важные новости. С тех пор как прямо на месте дуэли он и
Бенедикт поклялись друг другу в нерушимой дружбе, а в особенности после того,
как Бенедикт сказал ему, что познакомился с баронессой у бургомистра Фелльнера,
ему в голову запала неотвязная мысль - женить Тюрпена на свояченице.
По тому, что ему удалось заметить в молодом человеке и о нем узнать, он
уверил себя: эти два пылкие характера, полные фантазии и артистизма, всегда
готовые взлететь по солнечному лучу или на крыльях благоуханного дуновения
ветерка вслед за полетом их мечтаний, определенно были существами, созданными
друг для друга. Соответственно, ему захотелось знать, не заметила ли Бенедикта и
сама Елена. Если она его уже заметила, то под каким-нибудь предлогом он заманит
его во Франкфурт, их знакомство возобновится, и тогда, стоит только Елене
пожелать, чтобы ее обожали, это знакомство вырастет в то самое, чего Фридрих и
добивался.
Кроме того, именно Елене он хотел поручить присмотреть, чтобы ни единая
газета не проникла к ее сестре и к их бабушке, а для этого ему было совершенно
необходимо посвятить Елену в историю с дуэлью.
Елена сама шла навстречу его желаниям. Только генерал вышел, как в дверь
тихо постучали. И в этой манере отвечать: "Это я! " - было нечто от кошки и
нечто от птички.
Фридрих узнал изящную и нежную ручку Елены.
- Иди скорее, сестричка, иди! - крикнул майор. И Елена вошла на цыпочках.
Фридрих лежал в халате, на левом боку, а раненую руку вытянул вдоль тела.
- Ах так, господин шалопай! - сказала она, скрестив на груди руки и смотря
на него. - Ну, и что мы теперь будем делать?
- Мы? - смеясь, сказал Фридрих.
- Да, теперь, когда вы в моей безраздельной власти, посмотрим, кто кого!
- Вот именно, кто кою, дорогая Елена, как ты и сказала. Никто ведь не
сомневается, и ты не больше других, что ты и доме - сильная личность. Так нот,
именно с тобой и нужно разговаривать о важном, а у меня множество важных
новостей, и я должен тебе их рассказать.
- И у меня тоже. Прежде всего, я беру, что называется, быка за рога. Рука
у вас вовсе не вывихнута и сухожилия не растянуты. Вы дрались на дуэли как
глупый сорвиголова, каковым вы и являетесь, и вас ранили в руку то ли шпагой, то
ли саблей.
- Ну что ж, сестричка, вот как раз в этом я и хотел тебе признаться. В
самом деле, я дрался из-за политики. Я получил удар саблей по руке, удар от
друга, очень красивый, великолепно нанесенный, и вдобавок опасности в нем
никакой - не затронуты ни артерии, ни нервы. Дело это попадет в газеты, ибо уже
наделало и еще наделает много шума. Нужно помешать тому, чтобы газеты, в которых
станут об этом писать, попали бы на глаза бабушке и Эмме.
- Мы ведь получаем одну-единственную "Крестовую газету".
- Именно эта газета, по всей вероятности, выдаст больше всего
подробностей.
- И ты смеешься!
- Не могу не думать о физиономии того, кто их будет давать.
- О чем ты?
- Ничего, я говорю сам с собой. А то, что я себе говорю тихим голосом, не
стоит повторять громко. Значит, речь идет о том, чтобы ты подстерегала
"Крестовую газету".
- Хорошо! Подстережем.
- Обещаешь?
- Обещаю.
- Теперь, значит, мне больше не придется ни опасаться этого, ни заниматься
этим.
- Я же тебе сказала, что это мое дело.
- Тогда, если хочешь, поговорим о другом.
- Поговорим о чем тебе угодно!
- Ну так вот! Помнишь ли ты, что встречалась у бургомистра Фелльнера с
молодым французом, художником, живописцем?
- С господином Бенедиктом Тюрпеном? Я полагаю, что это очаровательный
человек: за минуту он делает набросок и рисует женщин более красивыми, чем они
есть, сохраняя при этом сходство.
- О-о! Какое воодушевление!
- Я тебе покажу один набросок, который он сделал с меня. Он пририсовал мне
крылья, так что я похожа на ангела.
- Так у него есть талант?
- Огромный.
- А ум?
- Наличествует, лаю тебе слово, да! Если бы ты видел, как он оставил в
дураках наших банкиров, когда они пытались пошутить над ним. Он говорил понемецки
лучше, чем они.
- И он к тому же богат?
- Говорят, да.
- Кроме тою, мне кажется, что ею характер невероятно походит на характер
одной маленькой девчушки, моей знакомой.
- О ком это ты? Я не понимаю.
- Тем не менее это одна из твоих знакомых. По-моему, господин Бенедикт
Тюрпен - фантазер, капризный, непредсказуемый, он обожает путешествовать,
прекрасный наездник, любитель и псовой и пешей охоты, и все это, мне кажется,
полностью входит в привычки некой Дианы Вер-нон.
- А я всегда думала, что ты меня называешь Дианой Верном.
- Да, тебя, ты разве не узнала себя в моем портрете?
- Честное слово, нет! Меньше всего я думала о себе. Я же мягкая,
спокойная, ровная. Я люблю путешествовать. Но где я побывала? В Париже, в
Берлине, в Вене и в Лондоне. Вот и все. Я люблю лошадей, но никогда на них не
садилась, кроме как на мою бедную маленькую Гретхен.
- Которая два раза тебя чуть не убила!
- Бедное животное! Это я ошиблась. Что касается пешей охоты, то я никогда
не держала в руках ружья, а что касается псовой охоты, то я никогда не
преследовала даже зайца.
- Да, но кто во всем этом тебе препятствовал? Бабушка! Если бы тебе только
дать волю...
- О! Признаюсь, должно быть, очень приятно галопом нестись навстречу
ветру, чувствовать, как он вьется у тебя в волосах. В скорости есть свое особое
удовольствие, ощущение жизни, и такого ни в чем другом не находишь.
- Короче говоря, ты хотела бы делать все то, чего ты не делаешь?
- О! Признаюсь, да!
- С господином Бенедиктом?
- С господином Бенедиктом? Почему же с ним скорее, чем с другим?
- Да потому что он приятней многих.
- Не нахожу.
- Правда?
- Да.
- Как! Если среди всех мужчин, что я знаю, тебе позволили бы выбрать мужа,
ты не выбрала бы господина Тюрпена?
- Да у меня бы и мысли такой не возникло.
- Ну, погоди, ты знаешь, сестричка, что у меня трезвый ум, и я люблю во
всем отдавать себе отчет. Как же так получается, что молодой человек, красивый,
богатый, талантливый, мужественный, к тому же фантазер, тебе не правится, и в
особенности если у него имеется часть достоинств и недостатков, составляющих
основу твоего собственного характера?
- Что тебе ответить? Не знаю. Я не анализирую своих чувств. Такой-то мне
приятен, такой-то безразличен, и такой-то просто противен.
- По крайней мере, ты не относишь господина Тюрпена к разряду противных,
надеюсь?
- Нет, но к разряду безразличных.
- Но, наконец, как и почему он тебе безразличен?
- Господин Бенедикт - среднего роста, а я люблю мужчин высоких; он
блондин, а я люблю, чтобы мужчина был брюнет; он легкомыслен, а я люблю мужчин
серьезных. Он дерзкий смельчак и постоянно разъезжает по всему свету. Он будет
мужем всех других женщин и не станет даже любовником своей собственной жены.
- Но подумаем вместе: чтобы тебе понравиться, каким же надо быть?
- Полной противоположностью господину Бенедикту.
- Итак, высокого роста?
- Да.
- Брюнет?
- Брюнет или шатен.
- Степенный?
- Степенный или, по крайней мере, серьезный. Наконец, смелый, домоседный,
верный.
- Хорошо, но, знаешь ли, это же вылитый портрет моего друга капитана Карла
фон Фрейберга.
Яркая краска залила лицо Елены; она сделала быстрое движение, чтобы встать
и выйти.
Несмотря на ранение, Фридрих удержал ее за руку и снова усадил.
Затем, при первых лучах дневного света, скользнувшего в комнату сквозь
занавески и заигравшего на лице Елены, словно луч солнца на цветке, Фридрих
пристально посмотрел на нее.
- Хорошо, да, - сказала она, - но никто этого не знает, кроме тебя.
- Даже он сам?
- Он, может быть, догадывается.
- Хорошо, сестричка моя, - сказал Фридрих, - во всем лом я не вижу большой
беды. Наклонись, обними меня, и мы поговорим об этом потом.
- Но как же получается, - вскричала Елена с обидой, - тебе ничего не
говорят, но ты знаешь все, что тебе хочется знать?
- Да ведь сквозь хрусталь все видно, пока он остается чист! Дорогая моя
Елена! Карл фон Фрейберг - мой друг, у него есть все качества, которые я мог бы
пожелать себе иметь в свояке и которые ты могла бы захотеть найти в муже. Если
он тебя любит, как ты его, верно, любишь, не нижу больших трудностей для того,
чтобы ты стала его женой.
- Ах! Дорогой мой Фридрих, - сказала Елена, качая своей прелестной головой
из стороны в сторону, - я слышала от одной француженки, что замужества, не
вызывающие трудностей, не складываются.
И Елена ушла к себе в комнату, чтобы, конечно же, помечтать о трудностях,
которые судьба могла бы наслать на ее замужество.
* XVII. ГРАФ КАРЛ ФОН ФРЕЙБЕРГ
Когда-то прежде существовала Австрийская империя, которая при Карле V
недолгое время господствовала над Европой и над Америкой, над Восточной Индией и
над Западной Индией.
С высоты Далматских гор она смотрела, как вставало солнце, с высоты
Андийских Кордильер она взирала, как солнце садилось. Когда его последний луч
исчезал на западе, его первый луч загорался на востоке.
Эта империя была больше империи Александра Македонского, больше империи
Августа, больше империи Карла Великого.
И эта империя растаяла в руках прожорливого времени. Франция оказалась
грозным воином, сумевшим часть за частью сбросить доспехи с колосса.
Себе самой она взяла у нее Фландрию, герцогство Бар, Бургундию, Эльзас и
Лотарингию.
Для внука короля Людовика XIV она взяла у нос Испанию, обе Индии и
острона.
Для сына короля Филиппа V она взяла у нес Неаполь и Сицилию.
Она взяла у нее Нидерланды, чтобы из них сделать дна отдельных королевства
- Бельгию и Голландию.
Наконец, она взяла у нее Ломбардию и Венецию, чтобы отдать их Италии.
Сегодня пределы этой империи, внутри которых три века тому назад солнце не
исчезало с наступлением ночи, таковы: на западе - Тироль, на востоке - Молдавия,
на севере - Пруссия, на юге - Турция.
Нет человека, который бы не знал, что Австрии как таковой просто нет, а
есть герцогство Австрийское со столицей Веной, и включает оно в себя девятьдесять
миллионов австрийцев.
Именно один из австрийских герцогов в 1192 году взял в плен Ричарда
Львиное Сердце, когда тот возвращался из Палестины, и отпустил его только за
выкуп в двести пятьдесят тысяч золотых экю.
Все пространство, занимаемое на карте нынешней Австрийской империей, не
считая герцогства Австрийского, ее ядра, состоит из Богемии, Венгрии, Иллирии,
Тироля, Моравии, Силезии, Хорвато-Славонского королевства, Сербской Воеводины,
Темешварского Баната, Трансильвании, Галиции, Далмации и Штирии.
Мы не стали упоминать о четырех-пяти миллионах румын, рассеянных по
Венгрии и берегам Дуная. Каждый из этих народов отличается своеобразным нравом,
своими обычаями, языком, одеждой и характерным внешним видом. В особенности это
отличает Штирию, состоящую из Норика и древней Паннонии. Жители ее сохранили
свой первоначальный язык, одежду и нравы. Перед тем как Штирия попала под
австрийское господство, она имела свою собственную историю и свою знать,
уходящие корнями в эпоху, когда эта земля была возвышена до ранга Штейерской
марки, то есть к 1030 или 1032 годам. Именно с тех самых времен и ведет свое
начало семья Карла фон Фрейберга, и ему удалось остаться большим аристократом и
по состоянию, и по манере говорить, и по манере себя вести в нынешние времена,
когда такие аристократы встречаются все реже и реже.
Карл фон Фрейберг был красивым молодым человеком лет двадцати шести или
двадцати восьми, высокого роста, стройным, худощавым, гибким как тростник и как
тростник упругим. У него были прекрасные черные коротко подстриженные волосы -
таковы требования мундира, - и, имеете с тем, пол черными бронями и ресницами те
славянские глаза, которые Гомер приписывает Минерве и которые сияют как
изумруды.
Лицо у него было загорелое, так как молодой человек с детства был увлечен
охотой; зубы были белые и острые; губы - презрительно поджатые; руки и ноги -
небольшие. Неутомимый ходок, он обладал изумительной силой. В своих родных горах
он охотился на медведей, каменных баранов и серн. Но никто не смог бы сказать,
что, нападая, раня и убивая первого из лих животных, он держал в своей руке чтонибудь
иное, кроме копья или кинжала.
Служа капитаном в гусарском полку Лихтенштейна, даже во время пребывания в
нем, он держал при себе двух тирольских охотников, одетых в свои национальные
костюмы: пока один из них отправлялся выполнить приказания Карла фон Фрейберга,
другой оставался при нем, так что всегда можно было сказать, обращаясь к слуге:
"Сделайте то-то! " Хотя оба охотника знали немецкий, Карл всегда разговаривал с
ними только на их родном языке. Они были его крестьянами и, ровным счетом ничего
не смысля во всех идеях рабства и освобождения от него, держались за своего
господина и не сомневались в том, что он имеет право распоряжаться их жизнью и
смертью.
Много раз он пытался просветить их на этот счет и говорил им, что они
свободные люди, но они никогда не соглашались не только поверить этому, но даже
слушать подобное.
Тремя годами ранее, во время охоты на серну один из его телохранителей
поскользнулся и упал в пропасть, на дне которой потом нашли его разбитое тело.
Граф приказал своему управляющему выдать вдове погибшего тысячу двести
франков ренты. Вдова поблагодарила графа Карла фон Фрейберга, но даже не поняла,
почему он был ей что-то должен, ведь ее муж погиб у него на службе.
Когда граф Карл охотился (тот, кто пишет эти строки, имел честь два раза
охотиться вместе с ним), было ли это в его родном краю или нет, на нем всегда
был штирийский костюм: высокая и заостренная фетровая шляпа с зеленой бархатной
лентой шириной в пять пальцев, под которую продевается в виде султана хвост
глухаря; из грубого серого сукна кур
...Закладка в соц.сетях
