Жанр: Классика
Прусский террор
...тка с зеленым воротом и зелеными обшлагами;
того же сукна серые штаны, доходящие только до верхней части колена; наконец,
кожаные гетры, спускающиеся на сандалии и натягивающиеся до нижней части колена,
надетые на зеленые шерстяные чулки; таким образом штаны и гетры оставляли
свободным коленный суета". У этих диких горне", которым иногда приходится делать
но двадцать и двадцать пять льё во время охоты, эта часть тела, как бы ни было
холодно, всегда оставалась открытой. Мне доводилось видеть, как при десяти
градусах граф направлял нашу охоту в течение пяти-шести часов, и ни он сам, ни
его люди даже не замечали этой оголенности колена.
Мы говорили, что два тирольских охотника никогда не покидали графа ни на
охоте, ни где бы то ни было еще. В их задачу входило заряжать ружья; они
следовали за ним, и всякий раз, когда ружье у него оказывалось незаряженным,
граф ронял его, и тотчас его люди вкладывали ему в руку другое, заряженное,
готовое для выстрела.
Поджидая, пока загонщики будут расставлены по местам, на что всегда уходит
с полчаса, двое тирольце" вытаскивали из своих ягдташей маленькие штирийские
флейты, сделанные из тростника, и принимались - то вместе, то каждый, исполняя
свою партию, но всегда после некоторого количества тактов соединяясь вновь, -
выводить грустные штирийские напевы, нежные и жалостливые мелодии. Продолжалось
это обычно несколько минут, а потом, будто графа самого неодолимо притягивали
эти звуки, он тоже, в свою очередь, вынимал из охотничьей сумки совершенно такую
же флейту, какие были в руках у обоих его слуг, и подносил ее к губам. С этой
минуты именно он вел мелодию, двое других только поддерживали, изобретательно
аккомпанируя ему, и их фантазии казались мне импровизацией, настолько они были
своеобразны.
Этот аккомпанемент слетал с их губ сразу вслед главному мотиву и,
соединяясь с ним, обволакивал его, как плющ или садовый вьюнок; затем опять
вырывался отдельный мотив, всегда обворожительный, всегда полный печали и
достигавший столь высоких нот, что можно было подумать, будто только серебро или
хрусталь могли так звучать. Но вдруг раздавался выстрел. Это начальник
загонщиков давал знать: все стоят на местах и охота началась. Тогда все трое
музыкантов отправляли на место свои флейты в охотничьи сумки и, опять взявшись
за ружья, насторожив слух и зрение, вновь становились охотниками.
Облаченный именно в охотничий наряд, в котором он был по-настоящему
красив, граф Карл постучал в одиннадцать часов утра в дверь барона фон Белова, о
чьем возвращении, а также о несчастном случае, приключившемся с ним, ему только
что стало известно.
Не приходится и говорить, что оба штирийца сопровождали ею и остались в
прихожей.
Фридрих принял его еще приветливее, чем обычно, с широкой улыбкой на лине,
но протянул ему левую руку.
- Ах, вот как! Значит, это правда, о чем я только что прочел в "Kreuz
Zeitung"?
- И что же вы прочли, дорогой Карл?
- Прочел, что вы дрались с неким французом и были ранены.
- Тише! Не так громко! Для домашних я не ранен, а просто вывихнул руку.
- Так что же это значит?
- А то, мой дорогой, что баронесса не попросит показать ей руку, если та
просто вывихнута, но раненую руку непременно пожелает осмотреть сама. А моя
рана, которой вы, дорогой граф, только позавидуете, уверен в этом, заставит
баронессу умереть от страха. Часто ли вам приходилось видеть раны в тридцать
пять сантиметров длиной? Могу показать вам такую у себя!
- Как! Вы, такой ловкий, вы, владеющий шпагой так, словно сами ее и
выдумали? ..
- Так вот, да, я нашел себе учителя.
- Француза?
- Француза!
- Вместо того чтобы отправиться на охоту на кабана, которого я собирался
потревожить завтра поутру и Таунуее, я с большим удовольствием поохочусь на
этого самого француза и принесу вам одну из его лап взамен вашей собственной.
- Ни в коем случае не делайте ничего подобного, дорогой мой, ибо вы только
рискуете получить хороший шрам вроде моего; да потом, этот француз стал мне
другом, и мне больше хотелось бы, чтобы он стал и вашим другом.
- Никогда! Моим другом? Этот бойкий парень, который раскроил вам кожу на
целых... сколько вы говорите? На целых тридцать пять сантиметров?
- Он легко мог меня убить, но не сделал этого. Он мог разрубить меня
пополам, а ограничился лишь тем, что порезал. Мы с ним обнялись прямо на поле
боя. Вы прочли о других подробностях этого происшествия?
- О каких других подробностях?
- Да относительно двух других дуэлей - с господином Георгом Клейстом и
Францем Мюллером.
- Пробежал глазами. Из всех троих я же знал только вас и забеспокоился
только по вашему поводу. Мне показалось, что он только слегка попортил челюсть
какому-то
господину, пишущему статьи в "Kreuz Zeitung", и чуть не убил в кулачном
бою какого-то чудака по имени Франц Мюллер. Он, значит, подбирал себе
противников среди поенных, законников и простолюдинов, раз " один день дрался с
офицером, журналистом и столяром?
- Не он нас выбирал, это мы имели глупость выбрать его. Мы отправились
искать ссоры с ним в Ганновер, где он спокойно пребывал. Похоже, ему становится
скучно, когда люди его беспокоят: меня он отправил домой с повязкой на руке,
господина Клейста - с синяком под глазом, а Франца Мюллера оставил на поле боя,
измолотив его ударами. Это оказалось для него легче всего.
- Значит, этот малый - Геркулес какой-то?
- Меньше всего на свете - вот что самое любопытное. Ростом он на голову
ниже вас, дорогой мой, но сложен, видите ли, как у Альфреда де Мюссе - Гасан,
которого мать сделала совсем крошечным, чтобы он лучше получился.
- И вы обнялись на поле боя?
- И даже больше того, так как на обратном пути я еще кое-что задумал.
- Что же?
- Это ведь француз, вы знаете?
- Из хорошей семьи?
- Дорогой мой, со времен революции тысяча семьсот восемьдесят девятого
года они все из хороших семей. У него большой талант.
- Как у учителя фехтования?
- Нет, нет, нет! Талант художника. Каульбах назвал его надеждой живописи.
Он молод.
- Молод!
- Честное слово! Двадцать пять или двадцать шесть лет, не более того.
Красив.
- И красив тоже?
- Очарователен. Двенадцать тысяч ливров ренты.
- Фи!
- Не у всех бывает по двести тысяч ливров дохода, как у вас, дорогой мой
друг. Двенадцать тысяч ливров дохода и превосходный талант
- это уже составит пятьдесят - шестьдесят тысяч ливров дохода.
- Но по какому поводу вы сделали все эти подсчеты?
- Я возымел желание женить его на Елене. Граф подскочил на стуле:
- Как! Женить его на Елене? Вашей свояченице? Француза?
- Но разве она сама не французских кровей?
- Мадемуазель Елена слишком вас любит, уверен в лом, чтобы выйти замуж за
человека, приведшею вас в то состояние, в котором вы пребываете. Надеюсь, ома
отказала?
- Да, клянусь! Граф перевел дух.
- Но какого черта вам пришла и голову мысль выдавать за него замуж вашу
сестру?!
- Она только моя свояченица.
- Не важно, повторяю: что за мысль выдавать свояченицу замуж вот так, за
первою встречного, попавшегося вам на дороге?
- Уверяю вас, что лот малый не первый встречный, я...
- Неважно, она ведь отказала, так? Это самое главное.
- Я еще надеюсь с ней поговорить.
- Да вы с ума сошли!
- В конце концов, что у нее за причина отказывать? Спрашиваю об этом у
вас.
Граф Карл покраснел до корней волос.
- Если только она не любит кого-нибудь другого! - прибавил Фридрих.
- Вы не допускаете возможности такого предположения?
- Да нет, но, в конце концов, если она любит кого-нибудь, пусть скажет...
- Послушайте, дорогой Фридрих, со своей стороны, я не могу утверждать, что
она кого-то любит, но зато могу с уверенностью сказать вам, что кто-то любит ее.
- Тогда уже полдела сделано. А этот кто-то стоит моего француза?
- Ах! Дорогой Фридрих, вы так настроены в пользу вашего француза, что я
даже не осмеливаюсь сказать вам "да"!
- Скорее говорите! Вы же видите, что могло случиться, если бы я привез
сюда моего француза и связал бы себя обещанием по отношению к нему.
- Хорошо, в конце концов, вы же не выставите меня за это за дверь. Ну
хорошо, этот кто-то - я сам!
- Вы всегда скромны, искренни и преданны, дорогой Карл, но...
- Но? .. Не допускаю никаких "но".
- Это не страшное "но", вы увидите. Но вы ведь слишком важный вельможа,
дорогой мой Карл, для моей сестренки Елены!
- Я последний в семье, и никто не будет напоминать мне об этом.
- Вы слишком богаты для девушки с приданым в двести тысяч франков!
- Я никому не обязан давать отчет в моих собственных средствах.
- Полому я высказал пи соображения прямо нам.
- И вы находите их очень серьезными?
- Признаюсь, что соображения против будут еще более серьезными.
- Остается узнать, любит меня Елена или не любит.
- Это такое обстоятельство, по поводу которого сведения вы можете получить
сей же миг.
- Как это?
- Я пошлю за ней: чем раньше объяснишься, тем лучше.
- Фридрих!
Граф побледнел так же, как минутой раньше он покраснел.
Затем дрожащим голосом он сказал:
- Не сейчас, во имя Неба! Попозже...
- Мой дорогой Карл...
- Фридрих!
- Считаете ли вы меня своим другом?
- Великий Боже!
- Так вот, разве вы могли подумать, что я устрою вам испытание, из
которого вы выйдете печальным и несчастным?
- Что вы говорите?
- Говорю, что у меня есть некоторая убежденность.
- В чем?
- Да, Господи Боже мой! В том, что вас любят так же, как любите вы сами.
- Друг мой, вы сведете меня с ума от радости.
- И раз вы боитесь завязать с Еленой разговор в таком роде, езжайте себе
на охоту в Таунус, убивайте там кучу кабанов и возвращайтесь. А она все узнает.
- От кого?
- От меня.
- Фридрих, я не еду.
- Как вы не едете? А ваши люди, которые ждут вас здесь со своими флейтами?
- Они подождут, Фридрих!
Граф встал на колени перед кроватью барона, молитвенно сложил руки.
- Что вы, черт возьми, делаете?
- Вы же видите, я благодарю вас, ибо счастлив до слез. Фридрих посмотрел
на него с улыбкой счастливого и благоденствующего человека, когда он видит, что
и его друг близок к счастью.
В эту самую минуту раздался шум открывающейся двери и на пороге появилась
Елена.
- Елена! - вскричал Карл.
- Но что вы здесь делаете, стоя на коленях перед кроватью моего брата? -
спросила девушка, остановившись на пороге.
- Он ждет тебя, - ответил Фридрих.
- Меня?
- Подойди сюда.
- Боже мой! Ничего не понимаю.
- И нее же подойди.
Карл приподнялся на одно колено и, протянув руку Елене, сказал:
- О мадемуазель! Сделайте то, что говорит наш брат, умоляю вас.
Вся дрожа, Елена послушалась.
- Ну нот, - сказала она, - нот я тоже на коленях, что дальше?
- Дай-ка свою руку Карлу, дай, он у тебя ее не отнимет. В замешательстве
девушка протянула руку.
Карл схватил ее и приложил к своему сердцу.
Елена вскрикнула.
Робкий, как ребенок, Карл отпустил руку.
- О! - воскликнула Елена. - Вы не причинили мне боли!
Карл живо опять схватил руку, которую перед этим отпустил.
- Брат, - сказал Фридрих, - разве ты не сказал мне, что на сердце у тебя
секрет, который ты хотел бы доверить шепотом Елене?
- Ода! - вскричал Карл.
- Ну вот и хорошо, я не слушаю.
Карл наклонился к уху Елены, и нежные слова "Я люблю нас! ", слетев с его
губ, скользнули в воздух тихим шелестом, словно одна из тех ночных бабочек, что
весенним вечером, пролетая мимо, говорит вам на ухо о вечном секрете природы.
- О Фридрих! Фридрих! - взволнованно произнесла Елена, опустившись лбом на
край кровати. - Так я не ошибалась!
Затем, поскольку Карл нетерпеливо ждал, когда же она, наконец, поднимет
свой лоб от кровати, чтобы он мог приложить к нему губы, Фридрих спросил ее:
- Что ты делаешь?
- Молюсь, - ответила она.
И, подняв голову и раскрыв опять свои прекрасные глаза, полные неги, она
произнесла:
- И я тоже люблю вас!
- Фридрих, Фридрих! - воскликнул Карл, вставая и прижимая Елену к своему
сердцу, - скажи, когда я смогу умереть за тебя?
* XVIII. БАБУШКА
Фридрих дал возможность молодым людям предаваться их счастью, а потом,
поскольку они посматривали на него, как бы спрашивая: "А что же теперь нужно
делать? " - сказал:
- Елена, пойди расскажи старшей сестре о том, что сейчас произошло. Она
расскажет об этом бабушке, а бабушка, которая доверяет мне совершенно, придет
поговорить об этом со мной, и вместе мы все уладим.
- И когда же я должна пойти поговорить об этом со старшей сестрой?
- спросила Елена.
- Да сейчас же, если хочешь.
- Побегу! Вы меня подождете, правда, Карл? Улыбка и жест Карла ответили
вместо него.
Елена выскользнула из рук Карла и улетела как птичка.
- Теперь мы одни! - сказал Фридрих.
- И что же?
- А то, что у меня найдется кое-что тебе сказать.
- Важное?
- Серьезное.
- Это имеет отношение к свадьбе?
- Да.
- Ты меня пугаешь.
- А что если утром, когда ты еще сомневался в том, любит ли тебя Елена,
тебе сказали бы: "Успокойся, Карл, Елена любит тебя, она станет твоей женой, но
есть непреодолимое препятствие к тому, чтобы это совершилось раньше, чем через
год"?
- Чего ты хочешь? Я пришел бы в отчаяние от отсрочки, но самому сообщению
очень обрадовался бы.
- Так вот, друг мой, вечером я скажу тебе то же, что уже сказал утром.
Елена тебя любит, она не поручала мне это говорить, она сама тебе это сказала,
однако возникает непреодолимое препятствие для вашей свадьбы, в особенности
сейчас.
- Но ты объяснишь, по крайней мере, что же это такое за препятствие?
- То, что я сейчас тебе скажу, Карл, это еще один секрет. Через неделю, а
самое большее через две Пруссия объявит войну Австрии.
- А, именно этого-то я и опасался! Этот Бёзеверк - злой гений для
Германии.
- Так вот, ты понимаешь, конечно, что, будучи друзьями, мы можем оказаться
в двух противоположных лагерях, такое встречается каждый день, а вот свояками
нам уже становиться нельзя, и ты не можешь стать мне свояком особенно в то самое
время, когда тебе нужно браться за шпагу и воевать против меня.
- Ты уверен в том, что говоришь?
- Вне всяких сомнений, я в этом уверен. Этот человек поставил себя в такое
положение перед Палатами, он поставил короля в такое положение перед остальными
германскими государями, что теперь нужно, чтобы либо все перевернулось от
Берлина до Пешта и даже до Инсбрука, либо был устроен суд над ним и он закончил
свои дни в заключении в какой-нибудь крепости. Однако, благую или злую, этот
человек являет собой силу - темную, если тебе угодно. Его не будут судить, и он
перевернет всю Германию, потому что от суда над ним Пруссии ничего не
заполучить, а вследствие переворота в Германии ей удастся добыть два-три
небольших королевства или герцогства, которые дополнят собою прусскую
территорию.
- Но против него выступит Союз.
- А ему все равно, только бы самому остаться все так же необходимым.
Послушай же то, что я тебе говорю: чем больше у Пруссии будет врагов, тем больше
она станет сражаться. Наша армия организована и настоящее время как ни одна
европейская армия.
- Ты говоришь "наша армия", ты, что же, теперь стал пруссаком? Лично я
считал тебя немцем.
- Со времен Фридриха Второго силезский немец - это пруссак. Я всем обязан
королю Вильгельму и дам убить себя за него, хотя и глубоко сожалея о том, что
дело его неправое.
- Но что же ты посоветуешь мне?
- Ты штириец, стало быть, австриец. Сражайся как лев за австрийского
императора, а если случится, что мы с тобою встретимся в какой-нибудь
кавалерийской атаке, то в знак приветствия взмахнем друг другу саблей; ты
пустишь свою лошадь направо, я свою - налево, только не давай себя убить, вот и
все, и мы подпишем твой свадебный контракт в тот самый день, когда будет
подписан мирный договор.
- Увы! И в самом деле, у меня нет другого выхода, если только нам обоим не
выпадет удачи и нас не оставят во Франкфурте как в нейтральном и вольном городе.
Признаюсь, я не чувствую в себе большой охоты сражаться с немцами. Такая война -
единственная в своем роде. Ах! С турками, французами или русскими - пожалуйста!
Но с детьми одной и той же страны, говорящими на одном и том же языке! .. Уверяю
тебя, здесь мой патриотизм кончается.
- Тебе придется отказаться и от этой последней надежды остаться но
Франкфурте. Я сам привез приказ прусскому генералу подготовить поиска к
выступлению. Если Пруссия отзывает свои войска, Австрия, уж конечно, отзовет и
свои. Во Франкфурте останется баварский гарнизон, или же в городе будет оставлен
один свой собственный франкфуртский батальон; но совершенно точно, что каждый из
нас будет вынужден в конце концов присоединиться к армии.
- Бедная дорогая Елена! Что же мы скажем ей, когда она придет?
- Мы скажем, что ваша свадьба - дело решенное, что, в соответствии с
обычаями, вас обручат и через год вы поженитесь. Если же, вопреки всем моим
предсказаниям, война не разразится, вы женитесь тотчас же. Если война начнется -
такая война, как эта, долго не протянется. Это будет буря, гроза, которая
приходит и все переворачивает, а потом затихает. Я устанавливаю срок в полной
уверенности, что другой отсрочки назначать не придется. Елене восемнадцать лет -
ей будет девятнадцать. Тебе двадцать шесть - будет двадцать семь. Эта отсрочка
не окажется связана с обстоятельствами, которые надо придумывать. Ее требуют
подлинные обстоятельства. Уступим же им.
- Ты даешь мне слово, что ничто не заставит тебя изменить мнение на мой
счет и что начиная с сегодняшнего дня, с двенадцатого июня, я твой свояк по
уговору?
- Такая честь мне слишком дорога, чтобы я от нее отрекался. Начиная с
сегодняшнего дня, с двенадцатого июня, по уговору я твой свояк.
- Вот и госпожа фон Белинг!
Это восклицание вырвалось у Карла при неожиданном появлении пожилой дамы в
черном, с прекрасными, белыми как снег, волосами. Должно быть, раньше она была
совершенной красавицей, а сейчас от всего ее существа исходила величавая
благожелательность и изысканность.
- Как? Это вы, мой дорогой Фридрих? - спросила она, улыбаясь. - Вы уже
здесь с пяти часов, и только в два часа пополудни меня извещает ваша жена, что
вы приехали, да еще нездоровым.
- Дорогая бабушка, - ответил Фридрих, - прежде всего мне известно, что вы
не просыпаетесь раньше одиннадцати и не встаете раньше полудня.
- Да, но у вас вывих, как мне сказали. А у меня есть три великолепных
лекарства против вывихов: один способ лечения особенно превосходен и известен
мне от моего старого друга Гёте; второй - от моей старинной подруги г-жи Шредер,
а третий - от барона фон Гумбольдта. Как видите, все три мои лекарства получены
из хороших рук.
Затем, обратились к Карлу, который с поклоном придвигал ей кресло, она
сказала:
- Господин фон Фрейберг, у нас-то нет вывиха, поскольку я нижу, что вы
надели охотничий костюм. Ах! Вы не знаете, что в нашем штирийском костюме вы
напоминаете мне мои молодые годы. Первый раз, когда я увидела господина фон
Белинга, моего мужа, - тому уже вроде как пятьдесят дна года, а произошло это в
тысяча восемьсот четырнадцатом году, на костюмированном балу, который давался в
Средопостье, - он был одет в такой же костюм, как на вас теперь.
Он был тогда вашего возраста. Среди бала - помню, словно это было сегодня,
- объявили новость о высадке этого проклятого Наполеона. Стали говорить о том,
что если он опять поднимется на трон, то нужно будет всем вместе начать войну с
ним, а каждая из нас, юных девушек, выбрала себе рыцаря и позволила ему носить
свои цвета во все время кампании, которая вот-вот должна была начаться. Я
поступила, как другие, и выбрала господина фон Белинга в качестве своего рыцаря,
хотя в глубине сердца, будучи француженкой, ибо я оставалась француженкой во
всем, что касалось моих чувств, я не могла слишком уж сердиться на человека,
сделавшего Францию такой великой страной.
Так вот, моя шутка по поводу назначения господина фон Белинга моим
рыцарем, носящим мои цвета, открыла ему двери нашего дома. Он говорил, что не
желал бы быть моим рыцарем без разрешения моих родителей. Мои родители разрешили
ему стать им. А Наполеон опять взошел на трон.
Господин фон Белинг обязан был присоединиться к своему полку, но до этого
он попросил у моей матери моей руки. Моя мать посоветовалась со мною. Я его
любила.
Было условлено, что по его возвращении с войны мы поженимся. Кампания не
затянулась, и, когда господин фон Белинг вернулся, мы поженились, хотя в глубине
души я на него слегка сердилась за то, что он способствовал, в числе трехсот
тысяч других людей, свержению с трона моего героя. Но я никогда ему не
призналась в этой маленькой своей неверности, моем воодушевлении в пользу
Наполеона, и от этого семья наша ничуть не пострадала.
- Дорогая бабушка, - спросил Фридрих, - а господин фон Белинг, которому,
наверное, отменно шел костюм штирийца, я же видел его портрет, случайно не
вставал на колени, когда просил милости стать вашим кавалером?
- Конечно, вставал, и даже очень изящно, - сказала пожилая дама, при этих
воспоминаниях сразу очень помолодев.
- Даже изящнее, чем мой друг Карл?
- Как это изящнее нашего друга Карла? Разве наш друг Карл стоит передо
мною на коленях, неужели?
- Посмотрите!
Госпожа фон Белинг обернулась и увидела, что Карл и в самом деле встал
перед ней на колено.
- О! Бог мой! - сказала пожилая дама, смеясь. - Разве я, сама того не
заметив, помолодела на целых... пятьдесят лет?
- Моя дорогая матушка, - сказал Фридрих, пока Карл завладевал рукой
пожилой дамы, - нет, нам нее те же семьдесят лег, и вам они слишком идут, чтобы
я стал нас щадить, убавляя вам хотя бы один год, но нот мой друг Карл, который
тоже отправляется на войну, просит разрешения быть рыцарем нашей внучки Елены.
- Ах? Неужели! А моя внучка Елена разве уже достигла возраста, когда можно
иметь своего рыцаря?
- Ей восемнадцать, бабушка.
- Восемнадцать лет! Как раз в этом возрасте я вышла замуж за господина фон
Белинга, это возраст, когда листья отрываются от дерева и летят по ветру жизни.
Если ее час настал, - продолжала она с печальной улыбкой, - пусть тоже улетает,
как это делают другие!
- О! Никогда, никогда, бабушка! - вскричала девушка, войдя на цыпочках. -
Никогда я не уйду так далеко, чтобы не иметь возможности каждый день касаться
вашей доброй дорогой руки, что во всех нас влила жизнь!
И она встала на колени по другую сторону от Карла и взялась за другую
бабушкину руку.
- А! - воскликнула тогда г-жа фон Белинг, покачивая головой сверху вниз. -
Вот, оказывается, почему меня просили подняться! Меня заманили в ловушку! Ну и
что теперь от меня требуется? Как вам хочется, чтобы я защищалась? Сдаться
немедленно было бы вовсе неловко, это имело бы вид мольеровской развязки.
- Хорошо, не сдавайтесь, бабушка, не сдавайтесь или поставьте им ваши
условия.
- Какие?
- Чтобы обручение произошло, когда угодно, но чтобы свадьба, например,
состоялась бы, как и ваша, только после окончания войны.
- Какой войны? - с беспокойством спросила Елена.
- Мы тебе это скажем позже. А пока Карл в качестве твоего рыцаря будет
носить твои цвета. У тебя какие цвета?
- У меня только один цвет, - сказала Елена, - зеленый.
- Тогда, - сказал Фридрих, показывая на друга, на шляпе которою была
широкая зеленая лента, а на мундире порот и обшлага тоже были зелеными, - он уже
носит твой цвет.
- И, чтобы оказать честь моей невесте, - сказал Карл фон Фрейберг,
вставая, - еще сто человек будет носить ею со мною вместе, и так же как я.
Обо всем тут же было условлено без промедления, и все с Фридрихом во
главе, в том числе г-жа фон Белинг под руку с Карлом, спустились к прекрасной
роженице, чтобы и ей объявить эту добрую несть.
В тот же вечер было получено сообщение, что собрание Сейма назначалось во
Франкфурте на 15-е число тою же месяца.
* XIX. ФРАНКФУРТ-НА-МАЙНЕ
Между тем пришло время сказать несколько слов о городе, где произойдут
главные события истории, которую мы взялись описать.
Франкфурт - один из значительных городов Германии не только потому, что в
нем много жителей, и не только потому, что в нем процветает торговля, но по
своему политическому положению, ибо он является местом заседаний имперского
Сейма.
Всякий день люди слышат слова, становящиеся привычными, причем часто даже
не подозревают, что они означают.
Скажем в двух словах, каковы функции имперского Сейма.
На Сейм возложена обязанность следить за тем, как развиваются общие дела в
Германии, и стараться утихомирить разногласия, которые могут возникать между
входящими в Союз государствами. Председателем в Сейме всегда является
представитель Австрии. Решения этого собрания носят название рецессов. Сейм,
существующий с самых старых времен, сначала не имел определенного
местопребывания: он собирался то в Нюрнберге, то в Регенсбурге, то в Аугсбурге.
Наконец, 9 июня 1815 года, актом Венского конгресса, Франкфурт был объявлен
местом собраний Сейма Германского Союза.
По новой конституции, жители Франкфурта имеют право на четверть голосов в
Сейме, другие три четверти принадлежит трем другим дольным городам - Гамбургу,
Бремену и Любеку.
В знак признательности за такой почет Франкфурт обязан поставлять семьсот
пятьдесят человек и армию Германского Союза, а в годовщину Лейпцигской битвы
стрелять из пушки. Претворение в жизнь этого последнего обязательства сначала
встретило некоторые трудности. Дело в том, что у вольного города с 1808 года не
было больше внешних укреплений, а с 1813 года не было больше пушек. Но тогда
постарались использовать возникший в городе первый порыв воодушевления и
объявили сбор средств для покупки городу двух четырехфунтовых пушек; и с 1814
года огнем и дымом в установленный день Франкфурт обязан Священному союзу.
Что касается укреплений, то по этому поводу вопроса больше не возникает.
Вместо старых крепостных стен и илистых рвов франкфуртцам довелось увидеть, как,
подобно изящному и благоуханному поясу, город охватил со всех сторон прекрасный
и раскидистый английский парк, позволяющий обходить город, прогуливаясь под
великолепными деревьями и по усыпанным песком дорожк
...Закладка в соц.сетях
